Пусть только ветер знает наши мысли

Геллерт пока не мог решить, нравится ли ему Эдинбург. Город открывался частями, и каждая следующая противоречила предыдущей. Утром, когда солнце пробивало серую пелену и золотило песчаник старых зданий, он казался почти приветливым. Днём ветер с залива Ферт-оф-Форт насквозь продувал улицы, и даже в июне приходилось натягивать ворот шерстяного джемпера до самых ушей.  Если Париж с мая держал в тёплых, почти жарких объятиях, если там воздух к полудню становился плотным и томным, то сейчас Геллерт словно вернулся в апрель. Здесь было так же сыро, так же зябко, так же неуютно. Даже в полдень солнце не грело и просто висело в небе бледным пятном, затянутое прозрачной, как паутина, пеленой облаков. Квартиру он снял на Виктория-стрит — изогнутой, вымощенной булыжником улице, которая ярусами спускалась к рынку. Яркие фасады магазинчиков — зелёные, красные, синие — создавали обманчивое впечатление праздника.  Сама квартира располагалась на втором этаже и состояла из трёх комнат: спальни, маленькой гостиной и кухни, больше похожей на узкую нишу с плитой. Мебель оставил хозяин — тяжёлую, тёмную, с облупившимся кое-где от старости лаком. Диван продавился настолько, что сидеть на нём можно было только подложив подушку. В спальне стояла кровать с панцирной сеткой, которая жалобно скрипела при каждом движении. Главной проблемой был холод. Он проникал отовсюду. Сквозь старые рамы, не державшие тепло. Сквозь стены, которые, казалось, насквозь пропитались эдинбургской влагой за двести лет. В квартире было стабильно холоднее, чем снаружи: если на улице термометр показывал двадцать градусов, то внутри едва набиралось пятнадцать.  В первый же вечер Геллерт попытался согреться самым простым способом и развёл огонь в камине. Однако тяга оказалась скверной: дым сперва заполнял комнату и только потом лениво уходил в трубу. Пришлось открывать окно, чтобы проветрить, и в итоге стало ещё холоднее. На второй день он купил в магловской лавке керосиновую печку — громоздкую, вонючую, но беспощадно эффективную. Сегодня Геллерт проснулся в шестом часу утра. Ночь прошла беспокойно: он проворочался с боку на бок, прислушиваясь к завываниям ветра за окном и редким стукам колёс по булыжной мостовой. Сон приходил урывками — и каждый раз, стоило ему только задремать, что-то выдёргивало его обратно: то казалось, что в комнате кто-то есть, то собственное дыхание сбивалось, и он вздрагивал, просыпаясь в холодном поту. В бледном утреннем свете, пробивавшемся сквозь немытое стекло, он заметил в углу на потолке плесень. Чёрное пятно расползалось от стены к центру, цепляясь за трещины в штукатурке. Геллерт смотрел на него несколько минут, не двигаясь, и думал о том, что в этом городе он определённо не хотел бы проводить зиму.  Он сел на кровати и спустил ноги на холодный пол. Дощатые половицы неприятно холодили ступни. Где-то внизу, на улице, загрохотали телеги — торговцы уже везли товар на субботний рынок. Жизнь начиналась — обычная, чужая, равнодушная к тому, что Геллерт Грин-де-Вальд сидит в этой промозглой комнате и боится. Третьи сутки он здесь. Третьи сутки в одном городе с Альбусом. Геллерт не помнил, чтобы когда-нибудь ожидание чего-то вызывало в нём такой страх, как сегодняшний вечер. И дело было не в угрозе жизни и безопасности. Он думал лишь о том, что увидит в глазах Альбуса. Ненависть? Равнодушие? Холодную вежливость? Последнее было бы хуже всего. Хуже проклятий, хуже скандала, хуже попыток убить его на месте. Холодная вежливость значила бы, что всё кончено. В Париже было почти безопасно. Там, за сотни километров, Геллерт мог убеждать себя, что расстояние помогает. Здесь же он мог через две минуты оказаться у двери Альбуса. Мог постучать, войти, увидеть, что-то сказать. Но ничего из этого он до сих пор не сделал. Геллерт провёл рукой по лицу. Щетина колола ладонь: вчера он забыл побриться. И позавчера, кажется, тоже. В зеркале над умывальником отражался незнакомый человек: осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, с волосами, которые давно пора подстричь. Он смотрел на это отражение и не понимал, когда успел так измениться. Просто так явиться к Альбусу было внутренним самоубийством. Геллерт прокручивал варианты сотни раз за эти трое суток, и каждый раз упирался в стену. Подойти на улице? Он представил это: Альбус идёт по Принсес-стрит с бумагами под мышкой, а он возникает перед ним, как призрак. Альбус замрёт. Посмотрит на него. И что дальше? Геллерт открывает рот, пытается что-то сказать — и понимает, что слова не идут. А Альбус, скорее всего, просто обойдёт его стороной и пойдёт дальше. Он не из тех, кто устраивает сцены на публике. Постучать в дверь? Ещё хуже. Явиться как ни в чём не бывало, будто не было этих месяцев молчания, не было того вечера, будто можно просто войти и начать разговор с чистого листа. Альбус в отличие от Геллерта не был импульсивным. Он не стал бы хвататься за палочку, не стал бы кричать. Он открыл бы дверь, посмотрел — и, вероятно, закрыл бы её обратно, не дав ему и шанса что-либо объяснить. При всех раскладах Геллерт приходил к одному заключению: Альбус даже не станет его слушать. Слишком много боли. Слишком много вины. Слишком много всего, что не разложить по полкам при первом же разговоре. Почти две недели назад он отправил Флистера проследить за Альбусом. Все эти месяцы он старался не вмешиваться в его жизнь. Ничего не узнавать, не искать встреч, не напоминать о себе. Пытался жить дальше. Париж, встречи, Лихтман, Рене, Батист — всё это должно было стать новой реальностью. Должно было отвлечь. Некоторое время даже казалось, что это работает. Пока три недели назад Элиот не вмешался и не разрушил его иллюзии. Геллерт тогда разозлился, и разговор быстро перешёл в ссору. Брат в конце концов не выдержал и ушёл, хлопнув дверью. Утром злость прошла, а слова Элиота — нет. Геллерт поймал себя на том, что снова и снова возвращается к ним, и каждый раз приходилось признавать: продолжать делать вид, будто всё в порядке, уже не получится. Флистер возвращался каждый вечер с подробным отчётом.  — Хозяин, господин Альбус работает в Министерстве, — доложил он на второй день. — Помощник советника министра, господина Файрбрейса. Очень ответственная должность. Очень много бумаг. Очень поздно возвращается. Геллерт слушал, и странное тепло разливалось в груди. Помощник заместителя министра. В восемнадцать лет. Он всегда знал, что Альбус на меньшее и не способен. Знал, когда они спорили ночи напролёт. Знал, когда смотрел, как тот читает запоем книги по трансфигурации, от которых у самого Геллерта голова шла кругом. Знал, когда видел этот острый ум, эту способность схватывать суть быстрее, чем Геллерт успевал договорить фразу. Улыбка вышла кривой и горькой. Он гордился Альбусом — и это было нелепо, неуместно, почти издевательски. Какое право он имел гордиться человеком, которому принёс столько боли? Флистер продолжал: — Квартира на Хаи-стрит, сорок семь. Два квартала от собора Святого Джайлса. Снимает один, но почти там не бывает — только ночует. Иногда забывает поесть. Эльфы на кухне в Министерстве говорят, что очень худой стал. Геллерт сжал подлокотник кресла так, что дерево жалобно скрипнуло. — Дом в Годриковой Впадине, — добавил Флистер, — остался младшему брату. Господин Аберфорт продал его в декабре и переехал в Хогсмид. Держит там таверну, кажется. С братом контактов не поддерживает. Совсем. — А это откуда знаешь? — Эльфы болтают, хозяин. В Министерстве, в Хогсмиде — везде. Маленькие уши всё слышат. Геллерт молча кивнул. Аберфорт в Хогсмиде — держит кабак. Это звучало почти комично: угрюмый парень, который ненавидел его с первого взгляда, теперь наливает пиво заезжим путникам. Спустя неделю Флистер принёс новость, от которой у Геллерта похолодело внутри. — Хозяин, я узнал ещё кое-что. Про господина Альбуса. Но это… — эльф замялся, теребя длинными пальцами край своего жилета. — Это может быть постыдным. Для него. — Говори. Флистер поднял глаза — огромные, блестящие, полные какой-то мучительной неловкости. — Он посещает одно место. В старом городе, в подвале. Там… — эльф запнулся, подбирая слова. — Там люди ищут утешения. Пытаются забыться. Геллерт выпрямился в кресле. — Бордель? Флистер замахал руками с такой скоростью, что они превратились в размытые пятна. — Нет-нет, хозяин, что Вы! Совсем не то! Я бы не посмел… это другое… — Тогда говори быстрее, Флистер, — Геллерт почувствовал, как внутри закипает раздражение. — Меня твоя воспитанность утомляет. Эльф замер, сглотнул и выпалил: — Опиумная курильня. Геллерт уставился на него и минуту не мог вымолвить ни слова. В горле вдруг образовался ком, плотный и колючий, мешающий дышать. Он медленно поднялся, подошёл к окну, упёрся ладонями в холодный подоконник. Опиум. Геллерт закрыл глаза и представил Альбуса — не того, каким знал его раньше, а того, каким он стал теперь. Бледного, исхудавшего, с пустыми глазами, как его описывал Флистер. Альбус, который всегда был таким живым, таким ярким, таким наполненным светом, — теперь ищет забвения в подвале, среди чужих людей, в дыму, притупляющем память. — Что ещё узнал? — спросил Геллерт, не оборачиваясь. Флистер подошёл ближе, остановился в двух шагах, не решаясь приближаться. — Он бывает там каждую субботу, хозяин. Уже несколько месяцев. Иногда в середине недели тоже, если выпадает свободный вечер. Хозяин Ли — так зовут владельца — говорит с ним подолгу. Я подслушал раз у входа. Они обсуждают… ну, сорта, качество. Хозяин Ли советует ему что помягче, а он отказывается. Говорит, что мягкое не помогает. — Не помогает? — переспросил Геллерт, всё ещё глядя в окно. — Не помогает забыться, хозяин. Так я понял. Ему нужно, чтобы совсем... не думать. Геллерт на мгновение закрыл глаза и упёрся лбом в холодное стекло. — Хозяин Ли предупреждал его, — продолжил Флистер тихо. — Говорил, что так нельзя, что привыкнет, что это опасно. А господин Альбус только засмеялся. Нехорошо так смеялся, хозяин... Пугающе. Геллерт резко обернулся. Флистер отшатнулся, вжал голову в плечи, но не исчез — лишь стоял, дрожа всем телом. — Почему ты не сказал раньше? — Я… я хотел убедиться, хозяин. Проверить. Мало ли, это всего один раз. Я сходил туда сам в среду. Спрятался, смотрел. Он пришёл в девять, ушёл в час. Когда выходил, шатался. Еле стоял на ногах. Ли поддерживал его под руку, довёл до угла, посадил в экипаж. Заплатил кучеру, чтобы довёз до дома. Геллерт медленно выдохнул.  — И где это место? — Старый город, хозяин. Кoyгейт. Вход с улицы, никакой вывески, только красный фонарь над дверью в подвал. Называют «Клуб Дракона», — торопливо пищал домовик. — Там собираются… разные. Художники, поэты. Маглы, волшебники — всем всё равно, лишь бы платили. Хозяин Ли никого не делит. Геллерт прошёлся по комнате. Три шага туда, три обратно. В голове было пусто и одновременно слишком много мыслей, которые теперь не складывались во что-то конкретное. — Хозяин, — Флистер шагнул ближе, осмелев. — Простите, что не сообщил сразу...  — Ступай, — перебил его Геллерт. — Мне нужно побыть одному. Эльф послушно поклонился — низко, почти до пола. Уши его дрогнули, потом вытянулись назад. В следующую секунду домовик исчез. Альбус и опиум. Само сочетание этих слов казалось ошибкой — чем-то чужим, случайно приставшим к его имени. Геллерт пытался представить это, но каждый раз перед глазами возникал кто-то другой. Не Альбус, которого он знал. Геллерт не заметил, как сделал шаг к окну, потом другой — к столу. Ноги двигались сами, словно тело пыталось найти опору в простых привычных действиях, пока сознание отчаянно сопротивлялось услышанному. Он много раз прокручивал в голове события того дня в Годриковой Впадине. Раскладывал по полочкам, искал, где можно было поступить иначе, сказать другие слова, сдержаться, не отвечать на провокацию Аберфорта. Он находил десятки вариантов, которые могли бы изменить исход. Но в каждом из них, в каждом проклятом варианте оставался он. Его гордость. Его вспыльчивость. Его нежелание уступить, промолчать и проглотить обиду. Единственным виновным в случившемся он себя никогда не считал. Он повторял это себе уже не раз и мог бы повторить ещё сотню. Но сейчас это оправдание почему-то не помогало. Цепочка всё равно вела к нему, и сколько ни отворачивайся, её невозможно было разорвать. Геллерт опустился на стул. Деревянные планки жалобно скрипнули под его весом. Подавшись вперёд, он упёрся локтями в стол и закрыл лицо ладонями. Во Франции он тоже искал способы забыться. Знакомства, встречи, бесконечные разговоры, которые выматывали, но это хотя бы заполняло пустоту. Рене с его вечными идеями. Лихтман с его стратегиями. Батист — тихий, покорный, доступный, который позволял на несколько часов в неделю отключить голову и просто ничего не чувствовать. Геллерт никогда не называл всё происходящее тем, чем оно было на самом деле. Для этого всегда находились другие слова. Передышка. Отвлечение. Способ не сойти с ума. А Альбус, кажется, просто решил перестать бороться. Ночь в Старом городе была другой, чем в верхней части Эдинбурга. Там, у Принсес-стрит, ещё горели редкие витрины, гремели экипажи, спешили домой последние прохожие. Здесь же узкие проходы между домами тонули в полумраке, окна подвалов светились тусклым светом, а из распахнутых дверей трактиров порой вырывались громкие голоса и звон кружек. Геллерт стоял в тени подворотни на Коугейте уже больше получаса, вжавшись спиной в холодную стену, и смотрел на противоположную сторону улицы, где над ничем не примечательной дверью тускло горел красный фонарь. Флистер сказал: Альбус зашёл туда в десять. Сейчас стрелка на его карманных часах подползала к часу ночи, и Геллерт в сотый раз задавал себе один и тот же вопрос: войти или нет, подойти или остаться стоять здесь, пока Альбус не выйдет сам, шатаясь, еле держась на ногах, как описывал ему домовик. Он не решался. Не потому что боялся того, что увидит внутри, — скорее, потому, что не знал, в каком состоянии найдёт Альбуса. Позволит ли тот вообще подойти к себе или оттолкнёт его сразу, не дав сказать ни слова. Но другого способа Геллерт всё равно не придумал. Альбус находился там уже третий час — это давало шанс, что его привычная холодная ясность могла хотя бы ненадолго притупиться. Возможно, он не станет сразу злиться и просто не поймёт, что происходит. Этого короткого замешательства хватит, чтобы заговорить с ним — или хотя бы вывести его на улицу, прежде чем тот успеет опомниться. План был отвратительным и почти безнадёжным. Что именно он собирается сказать или сделать дальше, Геллерт и сам толком не понимал. Ветер налетел с залива, продувая его толстый свитер насквозь, и Геллерт поёжился, глубже засунув руки в карманы. К счастью, дождь так и не начался — ночь стояла сухая. Он ещё раз взглянул на пустую улицу, на редкие огни в окнах, на красный фонарь, который горел ровно, не мигая, будто приглашая внутрь, и, оттолкнувшись плечом от стены, быстро пересёк мостовую. Дверь поддалась без звука. Крутая винтовая лестница из чёрного чугуна уходила вниз в сырой полумрак, и каждый шаг отдавался гулким звоном металла под ногами. Геллерт спускался осторожно, придерживаясь рукой за холодные перила, и думал о том, что никогда раньше не бывал в таких местах. В Париже Рене несколько раз предлагал ему «расширить горизонты» и попробовать что-то новое, но Геллерт неизменно отказывался. Алкоголь он знал и понимал, как тот действует, как расслабляет, как притупляет боль, но при этом оставляет сознание где-то рядом, на поверхности. От опиума можно было ожидать чего угодно — потери контроля, провалов в памяти, чужеродных видений, которые вторгаются в мозг без спроса. А терять ясность и контроль над собственными мыслями он не любил. Никогда. Внизу лестница упиралась в тяжёлые бархатные занавески тёмно-бордового цвета, расшитые потускневшими золотыми драконами. Из-за них доносилась приглушённая музыка — тягучие, печальные переливы чего-то восточного, струнного, и сладковатый, приторный запах, который Геллерт почувствовал ещё стоя на нижней ступеньке. Он протянул руку к занавеске, но та внезапно раздвинулась сама, и перед ним возник мужчина. Невысокий, с узким лицом и чёрными глазами, которые смотрели цепко и оценивающе, несмотря на почтительный полупоклон. Одет он был в аккуратный тёмный сюртук, сидевший на нём безупречно, и мягкие чёрные туфли странной формы с приподнятыми носами. Ростом он едва доставал Геллерту до плеча, но держался прямо и с достоинством. — Добрый вечер, сэр. Могу ли я Вам чем-нибудь помочь? — голос у него был тихий. — Добрый вечер, — ответил Геллерт. — Вы мистер Ли, я полагаю? Тяжёлая ткань колыхнулась за спиной мужчины и оттуда потянуло густым едким дымом. Геллерт почувствовал, как лёгкие невольно сопротивляются этому воздуху. Мужчина чуть склонил голову, подтверждая догадку. — Совершенно верно. Я Вас слушаю. — Я пришёл за кое-кем. Ли удивлённо моргнул. — Пришли… за кем-то? — Да. Мне нужно забрать отсюда одного человека. — Вот как. И кого же? — Альбуса Дамблдора. Я знаю, что он здесь уже несколько часов. — Боюсь, сэр, это невозможно, — сказал Ли после короткой паузы. — Люди приходят сюда по собственной воле и уходят так же. Мы это уважаем и следуем этому правилу уже двадцать лет. — В самом деле? — Именно так. Это помогает избегать… неприятных ситуаций. — Он сделал едва заметный жест рукой в сторону занавеси. — Наши гости ценят спокойствие и безопасность. Мистер Дамблдор, к примеру, частый посетитель, и я не могу допустить, чтобы Вы просто забрали его отсюда, особенно когда он в таком состоянии. Он не предупреждал, что за ним придут. Геллерт смотрел на него в упор, не отводя взгляда, и молчал несколько секунд. — Вы, кажется, не понимаете, сэр, — произнёс он наконец, и последнее слово прозвучало с лёгкой, едва уловимой растяжкой. — Я не спрашиваю у Вас разрешения. Сегодня я заберу отсюда этого человека. Вы можете помочь мне найти его сразу, или я начну искать сам. — Не смейте мне угрожать, — резко сказал Ли с едва заметным вызовом. — Кто Вы такой? — Моё имя Вам ни к чему, — ответил Геллерт. — Давайте просто не будем усложнять. Он чуть наклонился вперёд. — Предупреждаю: если будете мешать — я тут всё разнесу и сожгу к чёрту. Удивительно, что магловское правительство вообще допускает существование таких заведений. — Что, простите? — переспросил Ли растерянно. — Что такое «магловское»? Геллерт досадливо поморщился. — Ничего, — отрезал он, не желая придумывать объяснения. — Альбус Дамблдор сегодня находится у вас, и я уйду с ним. Ли выпрямился ещё больше, насколько позволял рост, и Геллерту показалось на мгновение, что тот даже привстал на цыпочки, чтобы с вызовом смотреть ему в лицо. — Мистер Альбус — наш частый гость, — произнёс он сухо. — Беспокоить его отдых — это нарушение всех правил, по которым живёт это место. Я не могу Вам позволить... — Мы родственники, — перебил его Геллерт и улыбнулся. — Не переживайте. Он будет рад, что я его забрал. Особенно когда придёт в себя и поймёт, что ему не пришлось добираться до дома на своих двоих. Ли смотрел на него с явным недоверием; его взгляд скользнул по лицу Геллерта, по его одежде, по рукам, спрятанным в карманы. — Вы не похожи на его родственника, — сказал он. — Особенно с Вашим странным акцентом. Вы не из Шотландии и даже не из Англии. — Семьи иногда бывают сложнее, чем кажется, — ответил Геллерт. — Мы двоюродные братья. Живём в разных странах, видимся редко. Ли молчал, продолжая сверлить его взглядом. Геллерт не торопил хозяина курильни, давая тому время переварить услышанное, а потом добавил уже мягче: — Послушайте, мистер Ли. Мне не хочется устраивать скандал и пугать других гостей. Мне просто нужно его забрать. Тихо, спокойно, без лишнего шума. Вы проводите меня к нему, я его подниму, мы выйдем. Ваши гости продолжат отдыхать, и все останутся при своих. Ли колебался. Геллерт видел это по лёгкому подрагиванию век, по тому, как пальцы сжимались и разжимались, по едва заметному наклону головы — внутри него шла борьба между осторожностью и желанием сохранить лицо. — Идите за мной, — смиренно бросил Ли и отступил на шаг, освобождая проход. Тяжёлая ткань сомкнулась за спиной Геллерта, отрезая его от лестницы. Воздух внутри оказался плотнее, чем у входа, и уже через несколько шагов начала слегка кружиться голова. Он старался дышать реже, но запах всё равно проникал, оседал на языке, смешивался со слюной и оставлял странное послевкусие. Глаза не сразу привыкли к полумраку. Света здесь было ровно столько, чтобы различать очертания: масляные лампы под тёмными абажурами тускло горели, каждая в своём углу, и их жёлтые язычки не столько освещали, сколько обозначали границы пространства. Из-за тяжёлых шёлковых ширм с вышитыми драконами и хризантемами, делившими подвал на отдельные альковы, просачивались обрывки чужих звуков: чей-то сдавленный кашель, приглушённый стон и даже смех. Ли бесшумно скользил впереди, почти не касаясь пола: мягкие туфли ступали по деревянным мосткам, проложенным между коврами, без единого звука. Геллерт двигался за ним, стараясь не отставать и одновременно не наступить на чью-нибудь руку или ногу: в проходах, там, где ширмы отступали, виднелись расплывчатые силуэты на низких кушетках, застывшие в неестественных расслабленных позах. Наконец Ли остановился у дальней стены перед массивной тёмно-бордовой портьерой, почти неотличимой в полумраке от соседних. Он обернулся, бросил на Геллерта короткий взгляд — недовольный, всё ещё оценивающий, будто до последнего надеялся, что тот передумает и уйдёт, — и, не дождавшись реакции, резко отдёрнул тяжёлую ткань в сторону. Геллерт замер. Он смотрел в открывшийся проём и не мог заставить себя сделать шаг. Ноги не двигались. Совсем. Будто приросли к полу и теперь нужно было приложить нечеловеческое усилие, чтобы оторвать подошвы. Внутри алькова горел один-единственный светильник — маленький, почти плоский, стоявший прямо на полу у изголовья низкой широкой кушетки. Его пламя колебалось от невидимого сквозняка, и тени на стенах вздрагивали, двигались, жили своей отдельной жизнью. Альбус лежал на боку лицом к стене, поджав ноги почти к подбородку. Тёмные вьющиеся волосы разметались по подушке и закрывали половину лица. Одна рука была вытянута вперёд, пальцы расслабленно касались края кушетки. Одежда — простая светлая рубашка, серые брюки — была измята, а ворот расстегнут, открывая ключицы, выступающие острее, чем Геллерт их помнил. Он сглотнул. Горло свело судорогой, ком встал поперёк, мешая сделать вдох. В груди что-то бухало так громко, что, казалось, этот звук должен быть слышен во всём подвале. Он шёл сюда с уверенностью. Знал, что увидит. Готовил себя. И теперь стоял, не в силах переступить порог алькова. Ли выжидательно смотрел на него: в его взгляде оставалось только тихое, бесстрастное любопытство к происходящему. Геллерт заставил себя шагнуть внутрь. Он медленно опустился рядом с кушеткой: сперва на одно колено, затем на второе. Деревянный пол под ним оказался тёплым. Он придвинулся чуть ближе, протянул руку и мягко коснулся щеки Альбуса. — Аль... — голос сорвался. — Альбус... Никакой реакции. Даже веки не дрогнули. Дыхание оставалось ровным, глубоким и слишком спокойным. — Альбус... — позвал он ещё раз, чуть громче, и пальцы сами скользнули выше к виску, убирая с лица прилипшие пряди волос. Тишина. Ли за его спиной нетерпеливо переступил с ноги на ногу. — Сэр, после того, что он принял, он Вас ещё часа два точно не услышит, — сказал он негромко. — Если не больше. Это сильная доза, он всегда просит самую сильную. Геллерт не реагировал. Он продолжал смотреть на Альбуса, на его бледное лицо, на тени под глазами, отчётливо виднеющиеся даже в этом тусклом свете. Сердце билось где-то в горле, толчками отдавалось в висках, в кончиках пальцев, которыми он всё ещё касался чужой кожи. Он глубоко вдохнул, медленно выдохнул, потом чуть приподнялся, просунул одну руку под спину Альбуса, другую — под колени. Тело в его руках было тёплым, расслабленным, податливым — и одновременно пугающе лёгким. Альбус едва заметно пошевелился, и его голова скользнула к плечу Геллерта. Тёплое дыхание коснулось шеи. Геллерт замер на секунду и повернулся к выходу. Ли молча отступил в сторону, пропуская, и Геллерт шагнул из алькова в проход, стараясь не задеть плечом косяк и не споткнуться о чью-то торчащую ногу. Ли проскользнул вперёд, показывая путь, но двигался теперь быстрее, увереннее, словно хотел поскорее избавиться от незваного гостя. Геллерт шёл за ним, не разбирая дороги, просто следя за тёмным ловким силуэтом впереди. На лестнице, когда портьеры за спиной сомкнулись, отсекая сладковатый смрад подвала, Геллерт жадно вдохнул полной грудью. Воздух здесь был сырым и холодным — и это было невыносимо хорошо после того, чем он дышал последние минуты. На первых же ступенях стало ясно, что пальцы теряют чувствительность — не столько от тяжести, сколько от того напряжения, с которым он удерживал Альбуса. Мысль о заклинании, способном облегчить вес, вспыхнула слишком поздно. Палочка осталась в кармане брюк, а на этой тесной винтовой лестнице любое лишнее движение могло обернуться падением. К тому же, за спиной чувствовалось чужое внимание: Ли, вероятно, всё ещё наблюдал за ними в прореху. Геллерт собрал остатки сил и начал подниматься. Каждая ступенька давалась с трудом: ноги дрожали, мышцы плеч и спины горели огнём, рубашка под свитером взмокла и прилипла к лопаткам. Наверху он толкнул дверь плечом, вышел на улицу и, не останавливаясь, завернул за ближайший угол в тёмный переулок. Только здесь, в относительном укрытии от случайных прохожих, он остановился, привалился спиной к холодной стене и попытался трансгрессировать. Пространство сжалось, дёрнулось — и отпустило. Геллерта качнуло, он едва удержался на ногах, но переместиться не удалось. Он попробовал снова. То же самое — магия отзывалась где-то глубоко внутри, но не могла пробиться наружу, натыкаясь на внутреннюю стену. Руки свело судорогой. Пальцы, вцепившиеся в ткань рубашки на спине Альбуса, начали неметь по-настоящему, и Геллерт понял, что ещё минута — и он просто не сможет удержать ношу. Медленно, стараясь не делать резких движений, Геллерт опустился на колени. Прямо в грязь переулка, в вязкую холодную жижу, которая тут же впиталась в ткань и прилипла к коже. Альбус остался у него в руках — он прижимал его к себе, придерживая за спину, и теперь сидел, привалившись к стене, чувствуя, как холод камня приятно проникает под одежду. Он уткнулся носом в волосы Альбуса. Запах — тот самый, сладковатый, тяжёлый, которым пропиталось всё в подвале, — смешивался с чем-то своим, родным, что Геллерт помнил с того лета. Почти не изменился. Почти. Несколько секунд он сидел, глубоко дыша, пытаясь унять дрожь в руках и вернуть себе контроль над магией. Потом закрыл глаза, сосредоточился на образе своей квартиры — коридор, вешалка у двери, тёмный паркет — и рванул себя сквозь пространство изо всех сил. На этот раз сработало. Толчок — и они оказались в коридоре. Потеряв равновесие, Геллерт повалился на бок, но Альбуса не выпустил — лишь сильнее прижал к себе, принимая весь удар на собственное тело. Плечо врезалось в стену — боль обожгла, но он даже не обратил на неё внимания. Несколько секунд он просто лежал на холодном полу, прижимая к себе тёплое безвольное тело, и смотрел в потолок. Дышал и слушал, как сердце колотится где-то в ушах, заглушая все остальные звуки. Потом медленно сел, всё ещё придерживая Альбуса, и огляделся. В коридоре горел свет — наверное, Флистер оставил, зная, что хозяин поздно вернётся. Вешалка у двери, тумбочка с зеркалом, тёмный паркет. Геллерт посмотрел на Альбуса. Тот лежал у него на руках: голова запрокинута, волосы разметались, губы приоткрыты. Бледный. Исхудавший. Чужой и одновременно до боли знакомый. Он прижал Альбуса к себе крепче, уткнулся лицом в его затылок и замер, чувствуя, как ровное мягкое дыхание касается его груди сквозь рубашку.