Пусть только ветер знает наши мысли

Какое-то время Геллерт так и сидел на полу, привалившись спиной к стене. Тяжесть чужого тела на руках отзывалась в плечах и пояснице тупой тянущей болью, но сдвинуться с места он не спешил. Только теперь, когда дыхание начало выравниваться, он впервые внимательно оглядел прихожую. Стены были оклеены бумажными обоями в мелкий розовый цветочек — бесконечные симметричные бутоны, от которых начинало рябить в глазах. Тёмные пятна сырости расползались по стыкам, и кое-где бумага вздулась неровными пузырями. Хозяин квартиры, должно быть, считал это уютным. Геллерт смотрел на эти цветы и думал, что никогда в жизни не жил в месте с настолько отвратительным интерьером. Он ещё побродил взглядом по нелепым стенам, затем осторожно перехватил Альбуса поудобнее: одной рукой ближе к плечам, другой — под колени и поднялся. На секунду пришлось замереть, дожидаясь, пока перестанет кружиться голова и в глазах прояснится. В спальню пришлось заходить боком, чтобы не задеть плечом косяк. Комната встретила полумраком: из него проступал только бледный прямоугольник окна, за которым в мутной ночной дымке белела луна. Кровать стояла у противоположной стены: массивная, с высокой спинкой из тёмного дерева и на белье, накрахмаленном до хруста, тускло отсвечивали складки. Геллерт сделал несколько шагов, присел на край и опустил Альбуса на простыни. Его голова безвольно качнулась, и несколько прядей скользнули по щеке, закрыв часть лица. Помедлив, он поправил подушку, чтобы уложить удобнее. Движения выходили неуклюжими: он никогда не делал этого раньше, ни для кого. Альбус лежал тихо, чуть повернув лицо к окну; ворот рубашки сбился в сторону, обнажая тонкую линию шеи и выступ плеча. Геллерт постоял ещё секунду, глядя на него сверху вниз, потом опустился на колено у кровати и потянулся к ботинкам. Шнурки пришлось развязывать на ощупь. Узлы были затянуты крепко, пальцы слушались плохо, и он злился бы на это в любое другое время, но не сейчас. Сначала один ботинок — потом другой. Геллерт бережно снял их, стараясь не дёрнуть лишний раз ногу, и поставил рядом у кровати. Потом выпрямился, взялся за край шерстяного одеяла и расправил его поверх Альбуса: сначала до пояса, потом выше, на грудь, оставив свободной только одну руку, лежавшую поверх сбившейся простыни. В комнате было прохладно, печка в гостиной давно погасла, а в спальню тепло вообще не доходило. Он подумал, что надо бы разжечь её снова, но сил уже не было: ни на магию, ни на то, чтобы возиться с керосином. Теперь, когда Альбус лежал на кровати, а не висел у него на руках, стало ясно, до какой степени он измотан. Эти три дня в Эдинбурге он жил на одном упрямстве: почти не спал, бродил по улицам, думал о том, что скажет при встрече, перебирал возможные слова и снова оттягивал этот момент. Усталость навалилась так резко, что на одно безумное мгновение ему захотелось просто лечь рядом — прижаться к этому тёплому неподвижному телу, уткнуться носом в его шею, волосы и наконец уснуть. Желание было таким простым и таким унизительным, что он даже усмехнулся про себя. Нет. Альбус был без сознания. Он не может согласиться, не может отказать, а Геллерт и так уже сделал сегодня достаточно. Вторгаться в его сон, прикасаться, когда тот не в силах ответить, — это было бы продолжением всего того, за что он себя ненавидел многие месяцы. Альбус разозлится, когда придёт в себя утром. Это было очевидно. Скорее всего, вообще не захочет его слушать и сразу уйдёт. Геллерт пока не знал, что скажет в ответ, и от этого становилось только хуже. Оставалось одно. Он вынул палочку, коротко провёл ею в воздухе и большое кресло из гостиной медленно, глухо задевая ножками половицы, поплыло через открытую дверь. В тесной спальне оно заняло почти всё свободное пространство — громоздкое, тёмное, с продавленным сиденьем и потёртыми резными подлокотниками, — но выбора не было. Он поставил его у самой кровати, потом ещё одним тихим движением расширил, изменил угол спинки и вытянул вперёд низкую скамеечку для ног, чтобы можно было хотя бы откинуться. Спрятав палочку обратно, он сел и несколько секунд просто смотрел на Альбуса. Полумрак скрывал черты, оставляя лишь бледный овал лица и спокойное дыхание, которое выдавало себя едва заметным движением груди под одеялом. Подавшись вперёд, Геллерт осторожно взял его руку, перевернул ладонью к себе и на миг задержал взгляд на светлой внутренней стороне запястья. Потом поднял её выше и медленно провёл тыльной стороной по своей щеке. Движение вышло таким осторожным, будто он и правда надеялся обмануть собственное тело — заставить его поверить, что Альбус сам сейчас тянется к нему, сам проводит пальцами по его лицу, как делал когда-то. — Не представляешь, как сильно я скучал... — прошептал он, закрывая глаза. Снаружи, за стеклом, ветер опять начал обходить угол дома, и рама время от времени отвечала ему короткой дрожью. Не выпуская руки, Геллерт нащупал палочку и призвал из гостиной плед. Тот послушно перелетел через комнату, задел край комода и мягко лёг ему на колени. Он расправил его свободной рукой, с неловкой злостью на собственную усталость, натянул до груди и устроился глубже в кресле. Веки тяжелели, мысли путались, расползаясь и теряя связь одна с другой. Он ещё попытался бороться, но сейчас, с ровным дыханием Альбуса, которое смешивалось с его собственным, с этой тишиной, которую он не смел нарушить, — сопротивление показалось смешным. Утром всё это кончится: Альбус проснётся, увидит его, и тогда обрушится всё, что Геллерт так старательно оттеснял от себя эти месяцы. Но это будет потом. А пока он позволил себе закрыть глаза. Позволил себе не думать о том, что будет через час, через два, через пять... Сон оборвал резкий хлопок двери. Почти сразу за стеной послышались торопливые шаги. Геллерт открыл глаза с коротким судорожным вдохом и первые секунды не понимал, где находится. Плед сполз почти до пояса. Шея затекла так, что больно было даже повернуть голову. Окно напротив светлело бледным серым утром, и за тонкой облачной пеленой уже смутно угадывалось солнце. Постепенно воспоминания о ночи возвращались: узкий коридор, ночь, лестница, Альбус у него на руках, запах дыма и его волос. Геллерт опустил взгляд. Их пальцы всё ещё переплетались, хоть за ночь хватка и ослабла. Тепло кожи сразу вернуло его к действительности куда быстрее, чем шум из соседней квартиры. Он не шевельнулся и смотрел на лицо на подушке так, будто за те несколько часов, что он спал, там могло что-то измениться. Альбус лежал на спине, чуть запрокинув голову. Лицо казалось спокойным, почти неподвижным, но это спокойствие было обманчивым; веки едва заметно дрогнули, потом снова замерли. Геллерт почувствовал, как сердце вдруг начинает стучать сильнее. Он осторожно подался вперёд. Сначала Альбус просто приоткрыл глаза и тут же зажмурился, как от яркого света. Потом, спустя несколько секунд, веки поднялись снова. Взгляд был мутным, расфокусированным. Он скользнул по потолку, задержался где-то на стене, на окне, потом неожиданно остановился на лице Геллерта. Альбус смотрел на него без выражения, словно увидел во сне нечто странное. Пальцы в ладони Геллерта даже слегка сжались — слабым, почти бессознательным движением, и от этого простого, нечаянного отклика у него перехватило дыхание. Потом сознание, видимо, начало проясняться. Альбус моргнул. Ещё раз. Медленно повернул голову, обвёл взглядом комнату: кровать, окно, стену. Вернулся к Геллерту. И тут же резко выдернул руку. Движение вышло таким внезапным, что Геллерт не успел ослабить пальцы. Связь оборвалась почти болезненно. Альбус рывком сел. Его шатнуло, но он тут же оттолкнулся ногами от матраса и отпрянул назад, пока спина не упёрлась в изголовье кровати. Плечи напряглись. Дыхание стало частым, неровным. — Какого чёрта?.. — голос прозвучал хрипло. — Где я? Что ты... что я здесь делаю? Геллерт медленно поднялся с кресла. — Ты в Эдинбурге, — ответил он наконец. — У меня. Точнее... в квартире, которую я тут снял... — У тебя? — Альбус моргнул, снова осмотрел комнату, уже внимательнее. — А как я тут оказался? — Я тебя перенёс. — Ты что сделал? — Перенёс. Ты был без сознания. Альбус замер. Несколько секунд просто смотрел на него, переваривая услышанное. Потом в глазах начало появляться что-то опасное и злое. — Ты перенёс меня сюда? Пока я... Ты что... — он не договорил и только покачал головой. — Ты в своём уме, Геллерт? — Я хотел поговорить, — ответил тот и сразу понял, до чего глупо это прозвучало. — Поговорить? — Альбус резко поднял голову. — Чтобы поговорить, надо красть людей, пока они без сознания? — Альбус... — Замолчи! Он откинул одеяло, посмотрел на свои ноги и увидел, что ботинки стоят у кровати. Это, кажется, разозлило его ещё больше. — Ты притащил меня сюда, раздел меня… — Я снял только обувь. — Не имеет значения. — Имеет. Альбус наклонился за ботинками. На секунду его повело, он упёрся ладонью в край кровати, переждал и начал натягивать обувь. Пальцы работали резко, зло — шнурки путались. Геллерт шагнул ближе. — Я правда приехал поговорить. Прошу тебя... — беспомощно выдавил он. — Поговорить? Вот так? — Я не знал другого способа, как... — Конечно. — Альбус поднялся и, не глядя на Геллерта, направился к выходу. — Ты всегда выбираешь самый простой для себя. Пальцы сами метнулись к палочке раньше, чем Геллерт понял, что делает. Дверь захлопнулась перед самым носом Альбуса — так резко, что тот остановился на полушаге и медленно обернулся. — Ты совсем рехнулся? Геллерт почувствовал, как кровь отхлынула от лица. На мгновение ему самому стало почти дурно от того, как это выглядело со стороны. — Подожди немного, Альбус. Дай мне хотя бы пару минут. — Пару минут? — Альбус рванул ручку так, что дерево глухо ударилось о косяк. — Ты запер меня в этой комнате! — Просто выслушай меня. Рука Альбуса машинально дёрнулась к карману брюк и нащупала пустоту. Он замер, прикрыл глаза и провёл ладонью по лбу. — Чёрт... — Палочки с тобой не было, — поспешно отозвался Геллерт. — Я не знаю, где она. Наверное, там, в том... в том месте. Альбус зажмурился сильнее. Потом открыл глаза, сосредоточился, глядя в одну точку. Геллерт узнал этот взгляд. Он сам так смотрел сотни раз — когда нужно было трансгрессировать. — Из этой комнаты не получится, — предупредил он. — На ней защитные чары. — Ты что, совсем ненормальный? — уставился на него Альбус. — Похитил меня, притащил неизвестно куда, запер, ещё и чары наложил! Геллерт всё ещё стоял с палочкой в руке и чувствовал себя именно тем, кем Альбус его сейчас видел: человеком, который не нашёл в себе ни достоинства, ни мужества прийти к нему при свете дня и потому выбрал это — беспомощность, запертую дверь, защитные чары. — Да, — отозвался он после короткой паузы. — Наверное. Альбус смотрел на него так, будто на секунду даже забыл, что собирался делать дальше. — Что? — Наверное, я и правда ненормальный, — повторил Геллерт уже твёрже, — но я не причиню тебе вреда. — О, это очень благородно, — отрезал Альбус. — Особенно после того, как ты решил, что моё согласие — необязательная подробность. Он снова дёрнул ручку — теперь уже не в ярости, а как будто желая убедиться, что всё это действительно происходит. Замок не поддался. Дверь даже не шевельнулась. — Сними! — крикнул Альбус, не оборачиваясь. — Сейчас же. Геллерт не двинулся. Несколько секунд Альбус стоял к нему спиной, потом всё-таки развернулся. — Зачем ты приехал? Геллерт сглотнул, чувствуя, как по телу пробегает мелкая дрожь. — Потому что больше не мог так... не мог этого выносить... — Разумеется, — бросил Альбус. — Всё, как всегда, упирается в тебя. Тебе стало невыносимо — ты приехал. Тебе понадобилось облегчить душу — ты притащил меня сюда! Тебе захотелось, чтобы я выслушал, — и вот я уже стою в запертой комнате, потому что ты так решил. — Это не так. — Тогда как? — Альбус подошёл к нему. — Объясни. Геллерт открыл рот, но сразу же замолчал. — Ну? — тихо бросил Альбус. — Давай. Я слушаю. — Я не знал, как прийти к тебе иначе. — Конечно, — отрезал Альбус. — Прилично, честно, по-человечески у тебя никогда не выходит. — Я не планировал это так и не хотел… — Нет, — сразу перебил его Альбус. — Не смей говорить мне, чего ты не хотел. Я спрашиваю, зачем ты приехал. Геллерт смотрел на него и чувствовал, как внутри всё сжимается в одну-единственную точку — страх, стыд, ярость, тошнотворная усталость от самого себя. — Потому что я больше не могу без тебя, — произнёс он наконец. Голос прозвучал хрипло и ниже, чем он ожидал. — И потому, что как бы поздно это ни было… как бы отвратительно всё ни вышло… я люблю тебя. На миг в глазах потемнело. Столько раз Геллерт представлял себе этот разговор — ещё тогда, в Годриковой Впадине, перед самым отъездом. Он думал, что скажет эти слова, что они лягут между ними как обещание, как признание, которое изменит всё. В его воображении это всегда было совсем иначе. Не здесь, не в убогой эдинбургской квартире, не когда его пробивает холодный пот, а дыхание, кажется, вот-вот остановится. Даже воспоминание об исключении из Дурмстранга показалось ему сейчас менее унизительным, чем стоять под этим взглядом. Альбус двинулся к нему. Один шаг. Потом второй. В его глазах была такая ясная страшная решимость, что Геллерт невольно отступил — но было поздно. Удар пришёлся коротко, почти сухо. Костяшки врезались в скулу у самого уха; голову дёрнуло вбок — и в виске тут же вспыхнула горячая пульсирующая боль. На мгновение комната качнулась. Альбус поморщился, перехватил себя за локоть и резко встряхнул кистью. — Любишь, значит? — выдохнул он. — Вот как это у тебя называется? Сомневаюсь, что ты вообще знаешь значение этого слова. Геллерт не ответил и только медленно повернул голову обратно. — С какого именно момента ты это понял, не подскажешь? — продолжал Альбус. — До того, как мы убили мою сестру и ты сбежал? Или после? Где-нибудь между этими восьмью месяцами молчания и твоими успехами в Париже? А то я, знаешь ли, уже запутался. Жар от удара всё ещё разливался по лицу, и вместе с ним ускользало последнее самообладание. Он шагнул к Альбусу так резко, что тот не успел отступить. Лопатки с глухим стуком встретились со стеной. Пальцы стиснули его лицо. — Да пошёл ты к чёрту, Альбус, — процедил Геллерт. — Думаешь, мне легко было? Думаешь, я не прожил всё это время как в аду? — В аду? — повторил он холодно. — А я слышал о твоих успехах. Весь мир слышал. Твои речи, твои последователи, твой новый порядок. Альбус резко вскинул руку, но Геллерт успел перехватить её за запястье — и сжал с такой силой, что оба на секунду замерли. — Ты ничего не понимаешь. — Отпусти, — сказал Альбус. Геллерт чуть ослабил хватку. — Что, будешь удерживать меня тут силой? — Альбус смотрел на него в упор. — Это ты у нас, как выяснилось, любишь. Да? — Что ты сказал? — Ты слышал. — Вот, значит, к чему ты всё сводишь? — выдохнул Геллерт. — Нет, — отрезал Альбус. — Это ты всё к этому свёл. Тогда. И сейчас тоже, между прочим, неплохо начал. Геллерт отнял ладонь от его лица так резко, будто обжёгся. Но за запястье всё ещё держал. — Не смей. — Что именно? — Альбус дёрнул подбородком. — Называть вещи своими именами? Он снова попытался вырваться. На этот раз Геллерт отпустил сразу, без сопротивления. Они остались стоять друг против друга на расстоянии одного шага. Альбус прижал освобождённую руку к груди, другой потёр запястье. — Ты хочешь, чтобы я тебя понял? — спросил он тише. — После того клочка бумаги? После всех этих месяцев? Геллерт устало закрыл глаза. — Я не хотел, чтобы это выглядело так... — А как ты хотел? Чтобы я читал о тебе в газетах и думал: да, конечно, он, должно быть, страдает? Что каждое твоё выступление — это, наверное, тайный крик о помощи? — Да пошёл ты! — не сдержался Геллерт. — Нет, это ты пошёл, — отозвался Альбус почти сразу. — И очень далеко! Геллерт отвернулся первым. Сделал шаг назад, провёл ладонью по лицу, по уже наливающейся тяжестью скуле. Потом опёрся рукой о спинку кресла. — Я не знал, как остаться, — сказал он, уставившись в потёртый подлокотник. — И не знал, как вернуться. — Удобно, — бросил Альбус. — Очень удобно. Когда не можешь выбрать между двумя поступками, всегда можно выбрать третий — исчезнуть. Геллерт резко поднял голову. — Думаешь, я исчез потому что мне так было легче? — А мне откуда знать, Геллерт? — Альбус развёл руками. — Ты же мне ничего не сказал. Ни тогда. Ни потом. Ты оставил мне записку у двери и испарился. Он тяжело выдохнул, откидывая отросшие пряди со лба. — Ты даже сейчас не говоришь со мной нормально, — добавил он. — Ты таскаешь меня без сознания через полгорода, запираешь, хватаешь... и называешь это разговором. С каждым словом Геллерт всё отчётливее видел себя со стороны — так, как, вероятно, видел его Альбус. И эта картина была так отвратительна, что внутри поднималась уже не злость, а что-то хуже. Почти стыд. Почти паника. — Я ушёл тогда не потому что мне было всё равно, — тихо сказал Геллерт. — И не потому что хотел спасти себя. Я ушёл, потому что не мог больше смотреть, что делаю с тобой. Что рядом со мной с тобой происходит. Альбус слушал его, не перебивая. — С того самого вечера в Вене, — продолжил Геллерт, — я только и делал, что приносил тебе боль. Сначала мне казалось, что это можно исправить. Потом — что можно переждать. А потом то, что произошло в тот вечер, в твоём доме. Я... — Он запнулся, провёл языком по нижней губе и договорил тише: — Я не вынес. Я не… Внезапно за окном что-то тихо, настойчиво застучало по стеклу. Они оба повернулись на звук. На подоконнике, в лужице дождевой воды, скопившейся на выщербленном камне, возилась пара воробьёв. Они намывались — смешно, деловито, отряхивая перья и брызгая друг на друга. Один, помельче, вдруг взлетел на край жестяного карниза, громко чирикнул, будто спросил о чём-то, и снова нырнул в воду. Геллерт смотрел на них, чувствуя, как отпускает напряжение в груди — самую малость, ровно настолько, чтобы стало возможно дышать. — И что теперь? — спросил Альбус, не отрывая взгляда от птиц. — Решил, что перестанешь? — Я не знаю, — честно признался Геллерт. Он сделал шаг вперёд: медленно, давая Альбусу время отступить, но тот не двинулся. Ещё шаг — и между ними осталось не больше вытянутой руки. — Но я хочу попробовать. Альбус молчал и смотрел куда-то в сторону: вниз, на ворот рубашки Геллерта, на его шею, на собственные пальцы, замершие у бедра, — куда угодно, только не в лицо. — Я так скучал по тебе, — прошептал Геллерт, всё ещё пытаясь поймать его взгляд. — Замолчи, — сказал Альбус, но голос его сорвался. Он зажмурился, ресницы дрогнули, и в уголках глаз мелькнул тусклый влажный блеск. — Каждый день, — продолжал Геллерт, наклоняясь ближе. — Каждую минуту. Альбус поднял руку и упёрся ладонью ему в грудь. — Ты не имеешь права так… — Знаю, — ответил Геллерт и накрыл его ладонь своей, прижал сильнее к груди — туда, где под рёбрами тяжело, неровно билось сердце. — И всё равно прошу... Я не могу больше без тебя… и не хочу.