Пусть только ветер знает наши мысли

Альбус опустил голову на руки и попытался сделать глубокий вдох. Потом ещё один. Лёгкие наполнились воздухом, но легче не стало. Он просидел так, наверное, минуту, уткнувшись лбом в переплетённые пальцы. Сквозь опущенные веки пробивался тусклый свет настольной лампы, и в этой красноватой темноте было почти спокойно. Почти. Работа сегодня шла из рук вон плохо. Даже хуже — отвратительно. В понедельник он умудрился перепутать два письма, предназначенные для министров Нидерландов и Бельгии, и отправил каждое не тому адресату. Ошибку обнаружили через час, когда конверты уже покинули здание, и пришлось снаряжать курьера вдогонку. Файрбрейс тогда ничего не сказал — только посмотрел поверх очков тем своим долгим, всё понимающим взглядом, от которого Альбусу захотелось провалиться сквозь землю. Таких промахов он никогда раньше не допускал. На заседаниях и встречах, где он должен был фиксировать каждое слово за советником, мысли то и дело уплывали куда-то в сторону, и только самопишущее перо, оставлявшее на пергаменте ровные строчки, спасало от позора. Альбус смотрел на движущиеся чернильные линии и не всегда мог вспомнить, о чём только что говорили присутствующие. Нога под столом мерно отбивала ритм — пятка глухо ударяла по ножке, раз за разом, пока он не поймал себя на этом движении и не заставил замереть. На столе царил хаос. Три стопки документов, которые нужно было разобрать ещё в понедельник, высились неровными башнями. Среди них, на самом краю, примостилась пятая по счёту записка — птица, сложенная из плотной сероватой бумаги, нетерпеливо подпрыгивала, пытаясь привлечь внимание получателя. Остальные четыре, уже прочитанные и отложенные, лежали рядом, образуя веер из смятых уголков. Обычно он управлялся с таким объёмом за пару часов, но последние два дня вообще не мог сосредоточиться. Он вздохнул, потянулся к верхнему листу в ближайшей стопке. Бельгийские сотрудники запрашивали встречу для обсуждения деталей недавнего инцидента на общей границе: магловская строительная техника якобы задела купол маскировочных чар, и теперь требовалось согласовать отчёт так, чтобы ни одна из сторон не выглядела виноватой. Документация шла на двух языках — французском и фламандском. Альбус вчитывался в отдельные абзацы дольше обычного, переставляя слова местами, чтобы уловить смысл. Французский он знал хорошо, но сейчас даже знакомые обороты распадались на отдельные фразы, не желая складываться в целое. Он отложил бумаги и потёр переносицу. В кабинете было тихо — только за окном, в коридоре, изредка проходили сотрудники, и их шаги тонули в толстом ковре. Мысли, которые он так старательно отгонял всё утро, снова полезли наружу. Воскресенье. Комната с ужасными розовыми обоями, тяжесть в теле, бледный свет между шторами, голос, зовущий по имени. И лицо. Бледное, осунувшееся, с растерянным, виноватым взглядом. Альбус зажмурился, словно это могло стереть воспоминание. В дверь постучали. Он вздрогнул, выныривая из оцепенения. Палочка сама скользнула в пальцы. Короткое движение — и три чашки с недопитым чаем сорвались с места, скользнули по воздуху к дальнему углу комнаты и исчезли в узком шкафу, дверца которого сама собой приоткрылась и тут же закрылась обратно. Альбус оглядел стол. Лучше не стало, но хотя бы грязная посуда исчезла. — Да… — он прокашлялся. — Входите. Дверь отворилась, и на пороге показался Альфред Файрбрейс. Альбус поднялся со стула так резко, что колено ударилось о край стола. Он даже не поморщился — только выпрямился, стараясь придать лицу выражение, которое советник счёл бы если не сосредоточенным, то хотя бы не потерянным. — Сэр, доброе утро… то есть, добрый день. Файрбрейс стоял в проёме, чуть склонив голову набок, и взгляд его пронзительных серых глаз медленно обводил кабинет. Седые волосы, отросшие чуть ниже плеч, были аккуратно зачёсаны назад, открывая высокий лоб. Безупречная чёрная мантия с серебряной застёжкой на вороте не имела ни единой складки — советник вообще не терпел небрежности в одежде, и эта его привычка всегда заставляла Альбуса невольно одёргивать собственные рукава. — Добрый день, Альбус. Не вставай. Он сделал короткое движение рукой — ладонью вниз, будто прижимая что-то невидимое. Альбус покорно опустился обратно на стул, чувствуя, как затёкшие ноги с облегчением принимают вес. Файрбрейс не торопился проходить дальше. Он стоял на пороге, и его взгляд продолжал путешествие по кабинету — от полок с книгами, где среди ровных рядов корешков теснились какие-то странные конструкции, до стола, заваленного бумагами. На полках действительно было чему подивиться. Альбус давно уже приспособил верхние ярусы под свои эксперименты — там стояли полусобранные модели, которые он крутил в руках во время долгих размышлений, когда работа не шла. Среди всего этого выделялась одна из конструкций — небольшая сфера из переплетённых медных прутьев, внутри которой покачивался кристалл, удерживаемый в воздухе слабым, почти угасшим заклинанием; Файрбрейс прищурился, но ничего не спросил, и лишь уголок его губ едва заметно дрогнул — то ли в намёке на улыбку, то ли в лёгком удивлении. Потом его внимание переместилось на стол. Альбус опустил глаза и увидел то же, что видел советник: бумаги, разложенные как попало; конверты, один из которых сполз на пол и теперь лежал у ножки стола; смятые черновики, торчащие из-под папок. На полу, у самого края ковра, белел ещё один обрывок пергамента — должно быть, выпал, когда он передвигал стопки. Альбус почувствовал, как к щекам приливает жар. — Простите, сэр, тут немного неприбрано, но я планировал… — Ничего, Альбус. — Файрбрейс наконец переступил порог и притворил за собой дверь. — Не беспокойся, я здесь не для того, чтобы ругать тебя за беспорядок. Не возражаешь, я присяду? — Конечно, сэр. Советник опустился на стул напротив, поправил мантию и положил руки на стол — одна поверх другой. Альбус успел подумать, что сейчас последует разговор о бельгийских документах, или о том, что он перепутал письма, или, возможно, о предстоящем заседании Международной конфедерации, к которому они готовились уже вторую неделю. — Погода сегодня чудесная, не считаешь? — спросил Файрбрейс. Альбус растерянно заморгал. Советник редко переходил на другие темы, кроме работы, а если и говорил о чём-то отвлечённом — обычно о политических новостях или новых публикациях в магической прессе. Погода в этих разговорах не фигурировала никогда. К тому же они находились под землёй, и единственным напоминанием о том, что происходит снаружи, были редкие посыльные: по их мокрым плащам или прилипшим к лицу волосам всегда можно было понять, идёт ли дождь. Альбус вдруг поймал себя на мысли, что не помнит, было ли сегодня солнечно. И вчера. И позавчера. — Что? — вырвалось у него прежде, чем он успел придать голосу подобающую вежливость. — Погода, — Файрбрейс повторил слово мягче, и в уголках его глаз собрались мелкие морщинки. — Уже третий день не было дождя. Кажется, к нам приближается лето? — Да, наверное, сэр, — поспешно согласился Альбус. Файрбрейс кивнул, и его взгляд изменился — стал более сосредоточенным. — Альбус, — начал он задумчиво, — у меня к тебе есть небольшой разговор… — Сэр, если это из-за последних двух дней, простите, — перебил Альбус советника. — Я знаю, что сделал уже несколько ошибок, и я обещаю, что к концу недели всё исправлю, и если надо, в выходные тоже буду работать… — Тише, — Файрбрейс поднял ладонь и заставил его замолчать на полуслове. — Подожди. Дай мне договорить, пожалуйста. Советник смотрел на него поверх очков. Альбус почувствовал, как начинают гореть уши, и опустил взгляд на свои руки, всё ещё сцепленные на коленях. Он вдруг снова ощутил себя мальчишкой, которого отчитывают в кабинете директора — как в тот раз, когда он поджёг занавески на четвёртом курсе. — Да, простите. Файрбрейс чуть откинулся назад и посмотрел в сторону — на календарь, висевший на стене у книжного шкафа. Там, под стеклом, медленно покачивалась дата: 6 июня, среда. — На самом деле, — продолжил он, возвращаясь глазами к Альбусу, — я здесь не за этим. Или не совсем за этим. Я, может быть, ещё и не говорил напрямую, но считаю тебя одним из самых талантливых работников нашего департамента. Альбус открыл рот, чтобы возразить, что это слишком громкая оценка, что он всего лишь делает свою работу, что в департаменте есть люди с куда большим опытом и заслугами. Файрбрейс, будто предсказав эту реакцию, чуть приподнял бровь, и Альбус сомкнул губы, кивнув в знак того, что слушает дальше. — То, чего ты добился здесь за эти пять месяцев, впечатляет. Ты очень талантливый волшебник. И благодарить меня не нужно. Это не комплимент. Это факт. Однако в последние пару дней я не могу не заметить, что происходит. И это не твоя вина, Альбус. — Советник сделал ударение на «твоя». — Я знаю, что произошло. Альбус уставился на него, не понимая. Внутри зароились странные тревожные мысли — вряд ли Файрбрейс мог знать всё, что случилось с ним за последние трое суток. Воскресенье. Геллерт. Щёки обдало жаром, и Альбус почувствовал, как капля пота медленно ползёт по спине под рубашкой. — Это моя вина. — Простите, сэр, — растерянно ответил Альбус, — я совсем ничего не понимаю. — Ты устал, это же очевидно, — сказал советник просто. — Я знаю, какой объём работы ты взял на себя в последние месяцы. И знаю, что того времени, которое есть в рабочих сутках, тебе не хватало. Также знаю, что ты засиживался допоздна, а иногда работал и в выходные. И совершенно логично, что ты перестал справляться с нагрузкой, которую взвалил на себя. Альбус сразу же захотелось убедить Файрбрейса, что он в порядке, что просто не выспался, и что к концу недели всё наладится, но тот покачал головой. — Я тебе безмерно благодарен, — почти прошептал он, — но, кажется, мне стоило вмешаться раньше. — Сэр, — Альбус наконец нашёл в себе силы заговорить, — я просто стараюсь делать свою работу хорошо. Это всё. — Нет-нет, ни в коем случае я не хотел тебя обидеть. Прости неловкого старика. Кажется, чем ближе мой конец, тем сложнее мне формулировать свои мысли. — Файрбрейс подался чуть вперёд, поправляя сползшие с переносицы очки. — Я доволен твоей работой, Альбус. Даже больше — я ею восхищён. Но я буду совершенным дураком и эксплуататором, если позволю тебе взвалить на себя всё это и не научу вовремя останавливаться. — Но я в порядке, — заверил Альбус, чувствуя, как внутри всё сжимается от неловкости. — Я просто… Он запнулся, потому что не знал, как закончить. Просто не могу сосредоточиться? Просто последние два дня не сплю? Просто не понимаю, что делать с тем, что человек, который почти разбил мою жизнь, вернулся и сказал, что любит меня? — Все могут уставать, — заметил Файрбрейс, — и ты не исключение… Кстати, сколько тебе лет? Уже девятнадцать? Альбус моргнул, сбитый с толку внезапной сменой темы. — В… в октябре будет девятнадцать. — Ох, ещё так молод. В твоём возрасте мне казалось, что я могу всё, что усталость — это слабость, а отдых — роскошь, которую нужно заслужить. Я был неправ. — Файрбрейс покачал головой. — И всё же я здесь вот зачем. Я даю тебе время до понедельника. Привести себя в порядок. Выспаться. Разобраться с тем, что требует твоего внимания. Как считаешь, этого времени будет достаточно? — Сэр, — Альбус почувствовал, как внутри поднимается волна возражения, хотя он сам не понимал, против чего именно протестует. — В этом нет необходимости. Я… Он запнулся, потому что хотел сказать «я справлюсь», но понял, что не может этого гарантировать. Не сейчас. Не зная, что будет завтра. Не зная, чем закончится сегодняшний вечер. — Альбус, давай я перефразирую. Это не просьба. Считай это моим приказом или поручением. Задача, с которой ты должен справиться до понедельника. — Но как же все эти… — Альбус обвёл рукой стол. — Документы, встречи, бельгийские отчёты… — Что ж, ими займётся наш новый стажёр, Филипп, — пожал плечами Файрбрейс. — Кажется, мы для этого его сюда взяли, не считаешь? — Да, но… — Никаких «но», — устало перебил его советник. — Дело решённое. Ты мне нужен с острым умом и идеями, а не засыпающим на совещании. И путающим имена очень важных персон. Альбус почувствовал, как краска снова заливает лицо. Он опустил глаза, разглядывая свои пальцы, вцепившиеся в край стола, и услышал собственный голос — тихий, виноватый: — Простите, сэр. Этого не повторится. — Знаешь, я ведь в курсе твоей истории… Про мать и сестру. Серые глаза Файрбрейса смотрели спокойно, без той жалостливой настойчивости, которой обычно сопровождались такие разговоры. — Ты потерял почти всю семью за очень краткое время. Не многие могут выносить подобное так мужественно, как ты. Альбус молчал и старался смотреть в глаза Файрбрейсу, но через каждые несколько секунд взгляд сам собой соскальзывал в сторону — на стопку бумаг, на календарь с покачивающейся датой, на медную сферу, замершую на полке. Горло сжималось, и он боялся, что если сейчас попытается что-то сказать, голос сорвётся или, что ещё хуже, выдаст то, что он так старательно прятал от всех эти месяцы. — Но кажется, пришло время тебе всё-таки отдохнуть, — подытожил Файрбрейс. — Разумеется, твоё отсутствие будет оплачено. Думаю, все те часы, которые ты переработал, с лихвой покрыли бы эти дни. Не считаешь? — Спасибо, сэр, — Альбус кивнул, понимая, что спорить с советником — занятие почти такое же бесперспективное, как пытаться переубедить Геллерта, когда тот уже принял решение. Он закрыл глаза на секунду, и тут же перед внутренним взором мелькнуло бледное лицо, светлые пряди, падающие на лоб, голос, который сказал «я люблю тебя». Альбус открыл глаза и выдохнул, понимая, что думает о нём даже в такой ситуации. Даже сейчас. Файрбрейс поднялся из кресла, и, обойдя стол, принялся рассматривать полку со странными устройствами. — Знаешь что, — сказал советник, не оборачиваясь, — давайте-ка я провожу тебя до выхода. — Сэр, в этом нет… — А то ты меня старика, обманешь, — Файрбрейс повернулся к нему, и в уголках его губ мелькнула мягкая улыбка, — и продолжишь разбирать дела. Он сделал шаг к двери, потом добавил уже серьёзнее: — И запрещаю тебе брать какие-либо документы с собой. Слышишь? Ни одного конверта, ни одного листка. Пусть Филипп учится. А ты… ты придёшь в понедельник отдохнувшим и готовым к работе. Альбус поднялся, чувствуя, как ноги слегка дрожат — то ли от недосыпа, то ли от того, что напряжение последних двух дней наконец начало отпускать, оставляя после себя странную, почти болезненную пустоту. — Хорошо, сэр. Я… спасибо. — Не благодари. — Файрбрейс открыл дверь и отступил, пропуская его вперёд. — Иди. Тебе нужно выспаться. Они вышли в коридор, и Альбус заметил, что в Министерстве стало тише, чем обычно. Где-то вдалеке были слышны приглушённые голоса и редкие шаги — кажется, многие уходили на обед и кабинеты постепенно пустели. У выхода из департамента, там, где коридор расширялся и уходил в главный вестибюль, советник остановился. — До понедельника, Альбус. — До понедельника, сэр. Файрбрейс кивнул, развернулся и медленно пошёл обратно по коридору. Альбус смотрел ему вслед несколько секунд, потом перевёл взгляд на двойные двери, за которыми начиналась каминная сеть. Лондон встретил непривычной для Альбуса агрессивной суетой. Он замер на мгновение у выхода из неприметной двери, ведущей в Министерство, и прищурился от яркого дневного света. Час дня. Середина недели. Он уже и не помнил, когда в последний раз оказывался на улице в будний день в такое время. Вокруг всё двигалось, гудело, спешило. Люди текли по тротуарам плотным потоком: мужчины в строгих костюмах и котелках, женщины в светлых платьях и шляпках, мальчишки-посыльные с кипами газет, разносчики с лотками. Кто-то толкнул его плечом, даже не обернувшись, и Альбус машинально отступил к стене, чувствуя себя нелепо и потерянно. Обычно он покидал здание Министерства после восьми вечера, когда улицы уже пустели, а прохожие встречались редко — разве что у пабов ещё толпился народ, и из приоткрытых дверей доносился смех и звон стаканов. Сейчас же всё было иначе. Город жил своей дневной деловой жизнью, и Альбус чувствовал себя в ней чужим. Слишком громко, слишком быстро, слишком много людей. Он поправил воротник и двинулся вдоль улицы, стараясь не смотреть по сторонам. Ему нужно было найти место потише, чтобы собраться с мыслями и трансгрессировать домой. Оказавшись в коридоре своей квартиры, он чуть пошатнулся, упёрся ладонью в стену и аккуратно поставил портфель у двери. В комнате царил лёгкий беспорядок, который он сам же и создал за последние дни. На столе громоздились книги, раскрытые на разных страницах, рядом — пустая чашка с засохшей заваркой на дне. Один стул был завален скомканными мантиями, которые он так и не удосужился повесить в шкаф. Он перевёл взгляд на часы: пятнадцать минут второго. С Геллертом они договорились встретиться только в восемь вечера. Альбус стянул пиджак и, не глядя, бросил его на кресло. Ткань соскользнула с подлокотника и упала на пол, но он даже не обернулся. Просто подошёл к кровати и, раскинув руки, рухнул на неё лицом вниз. Мысли, которые он гнал всё утро, наконец настигли его. Воскресенье. Он очнулся в незнакомой комнате. Голова была тяжёлой, во рту — приторная сухость. А рядом сидел Геллерт. Живой. Настоящий. После восьми месяцев молчания. Он сидел напротив и смотрел на Альбуса виновато, растерянно, почти испуганно — как будто это он был жертвой похищения, а не наоборот. Самое странное — Альбус даже не удивился. Когда он открыл глаза и увидел эти светлые волосы, этот знакомый профиль, эту дурацкую манеру сидеть, чуть ссутулившись, — он почувствовал не ужас, не гнев, а скорее горькое подтверждение того, что он и так знал: Геллерт никогда не делал ничего «нормально». Похитить человека без сознания, чтобы поговорить, — это было так в его духе. По правде говоря, он бы не удивился, если бы Геллерт просто выломал дверь в его квартире с таким же аргументом. «Я люблю тебя». Альбус поморщился, вспоминая это сейчас. Он не планировал его бить. Это вырвалось само — вся злость, что копилась месяцами. Вся боль, все бессонные ночи, всё это отчаянное «почему ты ушёл» наконец получили выход. А потом он увидел лицо Геллерта — ошеломлённое, с краснеющей скулой — и облегчение схлынуло так же быстро, как появилось, оставив после себя только горечь. Один удар — и вся ложь о том, что он справляется, что он забыл, что эти месяцы хоть что-то изменили, рассыпалась. Правда была в том, что он не справлялся. Он просыпался каждое утро с мыслью, что должен идти дальше, и каждый вечер ложился с ощущением, что не сдвинулся ни на шаг. Он работал до изнеможения, забивал голову чужими проблемами, чужими документами, чужими поручениями — только бы не думать. И ему казалось, что это работает. Что он действительно становится если не прежним, то хотя бы функциональным. Когда Геллерт поднял на него глаза и сказал три слова, Альбус почувствовал, как земля уходит из-под ног. Потому что они теперь звучали как приговор. Как будто Геллерт не имел право говорить их после всего. Как будто они теперь что-то меняли. Но самое ужасное — они меняли. Для Альбуса меняли. Потому что, услышав их, он не смог уйти. Не смог даже ответить «а я тебя не люблю» — потому что это было бы ложью. Они всё-таки поговорили. Не сразу: сначала Альбус просто сидел на краю той чужой кровати и молчал, а Геллерт говорил. О том, где был всё это время. О том, что думал о нём каждый день. О том, что боялся вернуться. О том, что не знал, имеет ли право. Альбус слушал и чувствовал, как внутри что-то медленно, болезненно разжимается. До прощения было ещё далеко — скорее, признание того, что он тоже не святой и что он тоже не знает, как жить дальше. Они договорились встретиться сегодня. В восемь. В нейтральном месте — маленьком пабе через дорогу. Альбус перевернулся на бок и уставился в стену. Он вспомнил тот день, когда видел Геллерта в последний раз. В тот вечер, когда погибла Ариана, они втроём остались в коридоре. Альбус сидел на полу, привалившись спиной к стене. Аберфорт стоял чуть в стороне, почти у лестницы, не сводя взгляда с тела сестры. Геллерт опустился на корточки в углу и смотрел в одну точку перед собой, не мигая. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем Альбус заставил себя подняться. Он посмотрел на брата, потом на Геллерта — и сказал: — Я вызову авроров. Скажем, что Ариана потеряла контроль над магией. И что мы скрывали обскура в доме… И пытались остановить её, но не смогли. Аберфорт резко обернулся. — Что? Ты с ума сошёл? Ты хочешь соврать аврорам? — Это единственный способ, — голос Альбуса звучал твёрдо. — Единственный способ — что?! Выгородить его?! — Аберфорт ткнул пальцем в сторону Геллерта, который даже не шевельнулся. — Ты понимаешь, что он пытал меня, Альбус! Круциатусом! На твоих глазах! Они проверят его палочку! — Заткнись, Аберфорт! Заткнись! — Альбус сорвался на крик так внезапно, что сам вздрогнул от собственного голоса. — Ты хоть на секунду можешь перестать думать только о себе и своих обидах? Аберфорт отшатнулся, приоткрыл рот, но слов не последовало. — Мы все виноваты в произошедшем, — продолжал Альбус, уже тише, но с той же яростью. — Все! Аберфорт медленно отступил к стене и прижался к ней спиной, будто ища опору. — Но ты хочешь выставить всё так, что Ариана сама виновата в своей смерти? — прошептал он. — Нет, Аберфорт, мы все приложили к этому руку. — Альбус закрыл глаза и прислонился лбом к холодной стене. — И ты, и я, и Геллерт… И если ты сейчас хочешь правосудия — давай. Расскажи аврорам всё как было. Как ты напал на него. Как мы втроём устроили дуэль в доме, где находилась наша нестабильная сестра-обскур. Это между прочим тоже запрещено! Потом они узнают про маму… Аберфорт смотрел на него неверящим взглядом: — Альбус, ты слышишь себя? Ты готов соврать, покрыть его, только чтобы… твоего любимого не отправили прямиком в Азкабан! Туда ему и дорога! — Закрой свой рот! Сейчас же! — Альбус шагнул к брату, сжимая кулаки. — Иначе я за себя не ручаюсь. Ты втянул всех нас в это своим неумением хоть раз подумать, прежде чем что-то делать! Аберфорт замолчал. Он смотрел на Альбуса так, будто видел его впервые. Губы его дрожали, но он не произносил ни слова — то ли от шока, то ли от бессилия. Альбус выдохнул и отошел от него подальше. — Просто… нет смысла говорить всё. Тогда начнётся расследование, и они спросят, кто затеял дуэль. И раз уж ты такой честный — что мы скажем, как думаешь? Это могут воспринять как убийство по неосторожности. За это тоже есть наказание. Он бросил короткий взгляд на Геллерта. Тот по-прежнему сидел в углу, не двигаясь, и, казалось, он даже не слушал их разговор. — Альбус… ты слышишь себя? — повторил Аберфорт уже без прежней ярости, с каким-то потерянным, почти жалким выражением. — Ты правда это говоришь? — Более чем, — ответил Альбус, и сам себя возненавидел за эти слова. — Я уже многое потерял. И терять ещё тебя я не хочу. Аберфорт поднял на него глаза. В них стояли слёзы, но лицо оставалось неподвижным. — Ты просто не хочешь терять его, — сказал он тихо. Альбус ничего не ответил и снова посмотрел на Геллерта — тот сидел всё в той же позе, безучастный ко всему. И от этого молчания Альбусу становилось ещё хуже. Как будто Геллерт уже принял свою участь — любую, какую ему назначат. — Поступим так, как я сказал, — произнёс Альбус наконец. — Я вызову авроров. Скажу, что у Арианы был приступ… Что мы пытались её успокоить, но не справились. Это объяснит и разрушения, и магический всплеск, и… её смерть. Аберфорт молчал. Он просто осел на пол, обхватив колени руками, и больше не смотрел на брата. Альбус не знал тогда, о чём он думает. Может быть, о том же, о чём и он сам: что эта ложь теперь будет с ними до конца жизни. И он никогда не простит себя. Геллерт так и не произнёс ни слова и не посмотрел на них. Альбус отвернулся и пошёл к камину — сообщить о произошедшем. До самых похорон Геллерт оставался у Батильды, и они не виделись. А за день до церемонии Альбус нашёл под своей дверью конверт. Внутри — всего несколько строк, написанных тем самым летящим, чуть небрежным почерком: «Я уезжаю. Прости меня. Я больше так не могу». И всё. Ни объяснений, ни оправданий, ни «когда-нибудь». Только три коротких предложения, которые Альбус перечитал раз десять, прежде чем смысл окончательно дошёл до него. Геллерт даже не попрощался лично и просто исчез. Похороны Альбус отстоял на ногах, хотя земля, кажется, плыла под ним. Он помнил обрывки: серое небо, комья могильной земли, глухой стук по крышке гроба, чьи-то соболезнования, на которые он отвечал кивками, не разбирая слов. Аберфорт стоял по другую сторону могилы — бледный, осунувшийся, но ни разу не взглянувший на брата. Когда всё закончилось, Альбус вернулся в дом, поднялся в свою комнату и закрыл дверь. Следующие дни слились в одно мутное пятно. Он лежал на кровати, отвернувшись к стене, и смотрел в одну точку. Иногда проваливался в сон — тяжёлый, без сновидений, — а просыпаясь, не мог сказать, сколько прошло времени: час, день, сутки. Шторы были задёрнуты, свет снаружи не проникал, и только по тому, как менялась полоска под дверью — то светлела, то темнела, — можно было догадаться, что снаружи всё ещё сменяются дни и ночи. Он не хотел есть. Не хотел пить. Не хотел вставать. Ему хотелось только одного — уснуть. По-настоящему. Навсегда. Чтобы больше ничего не чувствовать. Уснуть и не просыпаться — это казалось единственным выходом из всего. Не трусостью, а милосердием к самому себе. На пятый день дверь открылась. Альбус даже не пошевелился. Он слышал шаги, слышал, как Аберфорт остановился посреди комнаты, как поставил что-то на стол — кажется, тарелку. Потом матрас прогнулся под чужим весом, и брат сел рядом. — Поешь, — сказал он. Голос звучал непривычно: без обычной злости, без яда, без упрёка. Просто устало. И встревоженно. Альбус медленно повернул голову. Аберфорт смотрел на него — и в его глазах не было ни торжества, ни желания добить. Только страх. Настоящий, животный страх за него. — Поешь, — повторил он тише. — Пожалуйста. И Альбус поел. Не потому, что хотел. А потому, что впервые за эти дни кто-то посмотрел на него так, будто его жизнь ещё чего-то стоила.

***

Альбус не заметил, как уснул. Он помнил только, как закрыл глаза, думая, что просто полежит несколько минут, соберётся с мыслями перед встречей. И всё. А потом — толчок. Показалось, что кто-то коснулся его плеча. Нога дёрнулась, сбивая одеяло, которое теперь лежало у кровати бесформенной грудой. Спальня утопала в сумерках. Небо за окном было затянуто плотными, тяжелыми тучами — от недавней солнечной погоды не осталось и следа. В домах напротив уже загорались огни, отражаясь на полу неровными пятнами. Где-то в глубине квартиры что-то тихо скрипнуло. Альбус резко сел. На мгновение комната поплыла — он зажмурился, провёл ладонью по лицу, пытаясь прийти в себя. Больше всего хотелось просто рухнуть обратно на подушку. И он уже потянулся к ней — рука скользнула по простыне, нащупывая край, — когда в дверь постучали. Три удара. Негромко. Почти робко. Альбус замер и несколько секунд смотрел в сторону коридора. В груди заворочалось что-то тяжёлое. Стук повторился. Он поднялся, прошёлся рукой по волосам — они сбились в колтуны и торчали в разные стороны — и постарался разгладить безнадёжно помятую рубашку. В прихожей было темно. Он добрался на ощупь, ведя ладонью по стене, пока не нащупал холодную ручку и не повернул её. На пороге стоял Геллерт. Альбус моргнул. Несколько мгновений он просто смотрел на него, пытаясь соединить эту картину с тем, что происходило до того, как он уснул. Геллерт стоял, чуть прислонившись плечом к косяку, руки в карманах брюк. Выражение лица было сдержанным, но в нём угадывалось недовольство. — Ты что… спал? — спросил он. — Да… Ушёл сегодня пораньше с работы… И… Альбус не договорил и отступил в сторону, пропуская гостя внутрь. — А почему ты здесь? — Я прождал тебя в том пабе почти час. — Что? — растерянно переспросил Альбус. — Уже так поздно? Он поднял руку, поднёс наручные часы ближе и прищурился, пытаясь разглядеть стрелки. Без двух минут девять. Почти сразу вслед за этим, где-то вдалеке, за тишиной вечернего города, раздались глухие удары колокола. — Прости. Я собирался прийти. Просто… — Уснул, — закончил за него Геллерт. — Да. Проходи… Не дожидаясь ответа, Альбус двинулся обратно в комнату, и Геллерт последовал за ним. — Не возражаешь? — спросил он. Альбус едва заметно покачал головой. В следующую секунду Геллерт коротко взмахнул палочкой, и из кончика вырвались два мягких огонька — они пролетели по воздуху и опустились в лампы у кровати и на столе. Свет разлился сразу, не ярко, но достаточно, чтобы комната вернула себе форму: проступили края мебели, книги на столе, пожелтевший кривой абажур, тяжёлые шторы из выцветшего бархата — когда-то бордового, а теперь грязно-розового цвета, — сбившиеся на краю карниза и не закрывавшие окно целиком. Геллерт принялся разглядывать обстановку. Только теперь, когда он оказался внутри, Альбус вдруг почувствовал, как тесно здесь стало, и отошёл к столу, чтобы между ними появилось хоть какое-то пространство. — Я подумал, что ты не пришёл, потому что всё решил, — тихо сказал Геллерт, и в его голосе вдруг проступила обида, которую он сразу же попытался скрыть. — Что это и есть твой ответ. Альбус прислонился бедром к столу и скрестил руки на груди. — Если так подумал, — сказал он, глядя на Геллерта в упор, — тогда почему ты здесь? — Решил, что хочу всё-таки услышать это от тебя лично. Он говорил ровно, но Альбус всё равно заметил, как дёрнулся кадык, когда Геллерт сглотнул. Тот нервничал, хотя и старался этого не показывать. — Ты подумал? — Подумал. — И что ты решил? — Даже не знаю, с чего начать… Геллерт стоял неподвижно. Руки снова были в карманах, плечи чуть опущены. — Можно не по порядку, — произнёс он наконец. — Хорошо… — начал Альбус. — В общем… За эти месяцы многое изменилось, Геллерт. У меня появилась работа. Может, не самая блестящая, но это начало. И… мне нравится то, чем я занимаюсь. Я… — он запнулся, подбирая слова. — Я чувствую, что нужен. Что могу что-то изменить. Даже если по чуть-чуть. Даже если это пока неинтересные заседания и бумажная волокита. Геллерт слушал, не перебивая. — Снова попробовать быть вместе означает, что я не смогу быть в Эдинбурге. А я хочу здесь быть. Это мой дом. Я… я выстроил это. С трудом. По кусочкам. И я не хочу это бросать. Альбус схватился за край стола и наклонился вперёд. — Это не обсуждается, — добавил он тише. — Я не просил тебя уезжать, — сказал Геллерт. — Нет, — Альбус покачал головой, — но ты и не собирался здесь оставаться. Геллерт сделал осторожный шаг вперёд, будто подходил к дикому зверю. — Собираюсь, — ответил он. Альбус замер. Несколько секунд он смотрел на Геллерта, пытаясь понять: шутит тот или говорит серьёзно. — Ты не сможешь. У тебя всё в Париже. В Вене. Всё твоё… — он махнул рукой, — там. — Чёрт, Альбус, — Геллерт шагнул ещё ближе. — Я могу переместиться сюда быстрее, чем ты выйдешь на соседнюю улицу. Не придумывай проблем. — Между странами так не получится. И это будет отнимать у тебя кучу времени, — возразил Альбус, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Буду использовать порталы. — Они незаконны. — Наплевать. Геллерт подошёл совсем близко. Теперь он стоял вплотную, и Альбусу пришлось запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в лицо. — Ты меня не слушаешь, — сказал он. — Ни слова. — Я слушал, — произнёс Геллерт, наклоняясь к нему. — Ты говорил о работе. О твоём будущем. Об Эдинбурге, который ты считаешь сейчас своим домом… Но скажи мне другое, Альбус. Во всём этом… есть ли там место для меня? Альбус попытался отступить в сторону, но Геллерт мягко удержал его на месте. — И как ты себе это представляешь? — выдохнул Альбус. — Ничего не получится! — Получится, — возразил Геллерт. — Если ты позволишь мне остаться рядом. Что-нибудь придумаем. Расстояние… мне кажется, наименьшая из наших проблем. Не считаешь? Альбус судорожно вдохнул. Воздух застрял в горле, не желая идти дальше. Он стоял, чувствуя тепло чужого тела — так близко, что мог различить запах кожи и мыла, которым тот пользовался, и чего-то ещё, своего, неуловимого, отчего внутри всё переворачивалось. Рука Геллерта скользнула с плеча вверх, прошлась по шее — легонько, почти невесомо — и замерла на подбородке. Альбус не шелохнулся. Сердце билось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которые вдруг стали ватными и бесполезными. Внутри разливался жар: он поднимался из живота и растекался по груди, заставляя кожу гореть. Альбус вцепился в плечи Геллерта, сжал ткань его одежды и ощутил под ней мышцы: напряжённые, живые. Он чувствовал, как Геллерт приподнимает его, усаживая на стол, как раздвигает колени, чтобы встать между ними, как его руки скользят по спине. — Ты не представляешь, как сильно я скучал по тебе, — выдохнул Геллерт. — Перестань… — Это правда. — Геллерт, это плохая идея. — Пускай. Он наклонился совсем близко — так близко, что их дыхания смешались, и мир сузился до этой точки соприкосновения. Альбус дышал часто, прерывисто, губы приоткрылись сами собой — тело знало, чего оно хочет, даже если разум продолжал цепляться за остатки сопротивления. Поцелуй начался мягко. Геллерт не настаивал, не требовал — просто касался, пробовал, словно проверял, не исчезло ли это между ними за месяцы разлуки. Губы были сухими, тёплыми, и Альбус почувствовал, как внутри что-то тает — вся злость, вся боль, все упрёки, которые он копил, которые хотел выкрикнуть, превращались сейчас в ничто. И он ответил. Сначала неуверенно, робко — будто учился заново. А потом глубже, отчаяннее, притягивая Геллерта к себе, чувствуя, как тот улыбается — едва заметно, краешком губ. Альбус чувствовал, как Геллерт пробирается под рубашку, касается кожи, покрытой мурашками, и от этого прикосновения всё внутри ломается, перестаёт подчиняться. Он забыл, что хотел сказать. Забыл, почему это неправильно. Забыл всё, кроме этих рук, этого дыхания, этого поцелуя, который стирал границы, растворял время и возвращал его туда, где не было ни вины, ни боли, ни того, что они успели натворить. Он резко выдохнул, уткнувшись лбом в плечо Геллерта, словно на секунду пытаясь спрятаться, остановить это — и не смог. — Я тоже скучал, — прошептал он. — Чёрт возьми, я тоже… Геллерт замер, а потом его руки обхватили лицо Альбуса, приподняли, заставляя смотреть вверх. — Скажи это ещё раз, — потребовал он. Альбус посмотрел на него — на эти разные глаза, на приоткрытые губы, на выбившиеся из хвоста пряди, упавшие на лоб. Красивое, измученное, любимое лицо. — Я скучал, — повторил он. — Каждый день. Геллерт поцеловал его снова — на этот раз властно и жадно. Затем он отстранился на секунду — чтобы стянуть с себя пиджак и швырнуть его на пол. Его руки вернулись под рубашку Альбуса, оглаживая рёбра, живот, спину. Кожа горела под этими прикосновениями, каждый сантиметр был невыносимо чувствительным — за восемь месяцев тело успело отвыкнуть, забыть это тепло, эту тяжесть чужих ладоней. Да он и сам себя почти не трогал последние месяцы — не было сил, не было желания, не было ничего, кроме глухой, тянущей пустоты. Геллерт наклонился к его шее и провёл языком под ухом, от чего у Альбуса всегда подкашивались колени. Потом губы двинулись ниже, к ключице, оставляя влажные следы. Альбус запрокинул голову, открывая горло, и вслепую вцепился в волосы Геллерта, собирая их в кулак. — Не останавливайся, — выдохнул он. — Не собирался, — хрипло ответил Геллерт. Его рука скользнула ниже — к линии пояса. Пальцы нашли ширинку и расстегнули пуговицы. Альбус почувствовал, как Геллерт обхватил его рукой, и от этого первого прикосновения всё тело выгнулось дугой, не в силах сдержать дрожь. — Тише, — шепнул Геллерт. Он целовал его — в уголок губ, в щёку, в висок — не торопясь, будто растягивая каждое движение. И этот невыносимый ритм, задаваемый Геллертом, лишал равновесия и разрушал остатки контроля. Стон вырвался раньше, чем Альбус успел его подавить — глухой, сдавленный, скорее похожий на всхлип. Геллерт тут же крепче прижал его к себе, свободной рукой обнимая за спину, притягивая вплотную, давая опору. — Я не… — Альбус не договорил. Тело натягивалось как струна, каждая ласка отзывалась вспышкой где-то глубоко внутри. — Всё правильно. Не надо сдерживаться. Через несколько секунд Альбус судорожно дёрнулся и тут же обмяк, утыкаясь лицом в грудь. Дрожь прошла по нему волной, затихая где-то в кончиках пальцев. Он дышал тяжело, прерывисто, чувствуя, как Геллерт гладит его — медленно, успокаивающе. — Всё хорошо, — шептал он куда-то ему в макушку. Альбус поднял голову, моргнул — ресницы слиплись от слёз. Геллерт смотрел на него сверху вниз, и в его взгляде было столько нежности, что у Альбуса снова перехватило дыхание. — Я люблю тебя, — прошептал Геллерт. — Ты слышишь меня? Я люблю тебя. И я не собираюсь терять тебя снова. Альбус не ответил. Он судорожно потянулся к нему сам и поцеловал, вкладывая в это всё, что не мог сказать. Геллерт подхватил его под бёдра — легко, словно тот ничего не весил, — и понёс через комнату. Затем опустил его на кровать и навис сверху, заслоняя собой тусклый свет лампы. Альбус видел тени, пляшущие на лице, на светлых волосах, рассыпавшихся по плечам, и глаза, которые, не моргая, смотрели на него. — Я тоже… тебя люблю, Геллерт… — Знаю… — губы Геллерта дрогнули в улыбке, — но услышать это от тебя всё равно… — он не договорил и только сильнее сжал пальцы на его талии, притягивая ближе.