Пусть только ветер знает наши мысли

Год 1915

Кабинеты третьего этажа медленно пустели. Западное крыло, где располагался класс трансфигурации, в это время года затихало первым. Ученики разъезжались на Рождество: кто к семьям, кто к друзьям, кто просто подальше от школьных стен. Из всего факультета Гриффиндора на каникулы оставалось четверо. Последний поезд из Хогсмида в Лондон отходил через два часа, и к этому времени коридоры обычно уже гудели прощальной суетой: хлопали двери, гремели чемоданы, звенели голоса. Но здесь, на третьем этаже, было тихо: только ветер гулял вдоль оконных рам, и где-то вдалеке, за поворотом, слышались шаги последнего патруля старост. Альбус достал часы из кармана. Почти шесть. Стрелки замерли на мгновение, будто и они не хотели спешить, — а потом дёрнулись дальше. Он сложил тесты в аккуратную стопку и отодвинул на край стола. Третий курс — превращение ежа в игольницу. Четвёртый — основы частичной трансфигурации неживых объектов. Пятый — работа с живыми тканями. Куча пергамента, исписанного неровными, торопливыми почерками. Он просмотрел примерно половину, остальное — подождёт. В конце концов, не только у студентов бывают каникулы. Январь длинный — успеется. До Рождества два дня, и впереди — пустая неделя, которую нужно чем-то заполнить. В прошлом году он провёл её в библиотеке, перебирая старые трактаты по межвидовой трансфигурации. В позапрошлом — гулял по холмам, пока пальцы не начинали неметь от холода, и возвращался в пустой замок, где его ждали чайник на плите и пара нераспакованных подарков от коллег. Восемь зим. Восемь рождественских ужинов за учительским столом, где из года в год сидели одни и те же лица: профессор Олдби, засыпающая над пудингом; мадам Боссе, которая всегда рассказывала одни и те же истории о своей коллекции магических растений; мистер Пенфолд, наливающий себе четвёртую рюмку хереса. Альбус поднялся, подошёл к окну и упёрся ладонью в холодный камень подоконника. За стеклом медленно падал снег. Крупные хлопья — не те, что тают на лету, а тяжёлые, влажные, обещающие сугробы к утру. Они ложились на карнизы, на голые ветви дубов у кромки Запретного леса, на замёрзшую гладь Чёрного озера. В Эдинбурге он видел снег реже: городской воздух съедал его, превращая в слякоть через час после того, как он выпадал. Здесь, в Хогвартсе, на севере, снег шёл всегда. Все восемь лет, что он тут работал. Сначала — помощником преподавателя, потом — профессором трансфигурации, а с недавних пор к этому добавилась должность декана факультета Гриффиндор. Он помнил свой первый декабрь в замке. Помнил, как стоял у этого же окна и думал, что вот оно — место, где можно дышать. Где не нужно каждое утро заставлять себя вставать. Где ученики смотрят на него с ожиданием, а не с жалостью. Где он просто «профессор Дамблдор». Отойдя от окна, он вернулся к столу и выдвинул верхний ящик. Там, среди старых перьев, сломанных зажимов для пергамента и пары пустых чернильниц, лежала небольшая жестяная коробочка. Лимонные леденцы. Он взял её в руку, взвесил — внутри ещё перекатывалось штук пять, не больше, — и сунул в карман. Раз уж он не планировал спускаться в кабинет ближайшую неделю, стоило прихватить их с собой. Маленькая слабость. Одна из немногих, которые он себе позволял. — Профессор Дамблдор! Сэр… Альбус обернулся на голос. В дверях стоял юноша — запыхавшийся, с растрёпанными волосами и небрежно накинутой мантией. Нашивка Равенкло поблёскивала на груди: бронзовый орёл на синем поле. Пальцы сжимали свёрнутый в трубку пергамент. — Мистер Макгрегор, — Альбус прищурился, узнавая. — Вы ещё здесь? Я думал, Вы уже на полпути к вокзалу. Каллум Макгрегор, пятикурсник. Один из тех, кто не просто выполнял задания, а задавал вопросы после урока. Иногда — слишком много вопросов. Иногда — такие, на которые Альбусу самому приходилось искать ответ вечером в библиотеке. — Я хотел спросить… вернее, я уже всё сделал, сэр. То задание, которое Вы дали на каникулы. Эссе по обратимости трансфигурации на примере птичьих форм. Я думал, что начну только в январе, но… Он замолчал, переступил с ноги на ногу и протянул пергамент. — В общем, оно уже готово. Я подумал: может быть, его можно сдать сейчас? Раз уж всё равно написано. Альбус посмотрел на свиток, потом — на юношу. Тот смотрел в ответ открыто, без заискивания, но и без дерзости. — Мистер Макгрегор, — Альбус позволил себе лёгкую улыбку, — если честно, я не уверен, что когда-либо встречал ученика, который пытается сдать домашнюю работу до того, как начались каникулы. Это противоестественно. — Я просто не люблю откладывать, сэр. — Безусловно. И я не могу Вас удержать. Положите на стол. Каллум шагнул в кабинет — мантия зацепилась за край дверной ручки, он дёрнул плечом, высвобождая ткань, — и положил свиток поверх стопки тестов. Пергамент был туго свёрнут, перевязан бечёвкой, и на верхнем крае аккуратным почерком было выведено: «К. Макгрегор, 5-й курс. Трансфигурация: пределы обратимости». — Отлично, — сказал он, делая шаг назад. — Тогда я пойду. И кстати… Он замялся на секунду, будто не зная, уместно ли — но всё же добавил: — С Рождеством, сэр. Вы ведь тоже справляете? С семьёй? Альбус посмотрел на него. Мальчишка спросил это без задней мысли: просто повторил то, что говорят в таких случаях. Сам он, вероятно, ехал к родителям, или к бабушке, или к тётке — у него определенно ещё был кто-то, кто ждал его дома. — С Рождеством, мистер Макгрегор, — ответил Альбус, игнорируя чужой вопрос. — Идите. Не опаздывайте на поезд. Юноша смущённо кивнул и быстрым шагом направился к выходу. На ходу он придерживал край мантии, которая так и норовила попасть под ноги. Альбус перевёл глаза на свиток, лежавший поверх стопки. «Пределы обратимости». Хорошая тема. Он помнил, как сам писал похожую работу — только не на пятом курсе, а на шестом, и не по заданию, а просто потому, что заинтересовался. Ему тогда было почти столько же, сколько сейчас Макгрегору. Шестнадцать. Целая жизнь назад. На самом деле в этом году ему, возможно, и не предстояло быть совсем одному на праздники. Ещё с утра Альбус получил письмо, а на нём — всего несколько строк, написанных резким, угловатым почерком, который он узнал бы из тысячи. Аберфорт приглашал его на ужин. Первое приглашение такого масштаба за пятнадцать лет. Первое настоящее перемирие — не считая тех редких вечеров, когда они встречались в «Кабаньей голове», выпивали по пинте пива и расходились, так и не сказав друг другу ничего важного. Они начали общаться три года назад, и дела шли не очень. Сначала — пара писем, сухих и осторожных, будто оба боялись обжечься. Потом — первая встреча в Хогсмиде, где Аберфорт просидел весь вечер, уставившись в кружку, и ушёл, не попрощавшись. Альбус тогда решил, что ничего не выйдет. Что между ними слишком много всего, что невозможно обойти. Смерть Арианы. Та драка на кухне. Его решение солгать аврорам. Геллерт. Всё это лежало между ними, как незакрытая рана, — и каждый раз, когда они пытались заговорить, кто-то обязательно задевал больное место. Даже когда между ними не стояла смерть сестры, всё тоже было сложно. Они словно были рождены, чтобы постоянно ругаться: старший брат, который всегда знал, как правильно, и младший, который никогда не желал слушать. Альбус уже почти смирился с тем, что у них ничего не наладится, — как вдруг Аберфорт сам к нему потянулся. Написал первым. Предложил встретиться. И теперь, когда они жили относительно близко — школа на севере, трактир в Хогсмиде, — иногда, раз в месяц, Альбус всё-таки заходил к нему. Он снова достал письмо из кармана — он уже успел помяться по краям, а уголок загнулся — и перечитал. «Приходи двадцать четвёртого. Вечером. У меня». Аберфорт теперь жил с женщиной. Альбус узнал об этом случайно: Генри как-то обмолвился, что видел младшего Дамблдора в Лондоне с некой особой, — и с тех пор новость подтверждалась по крупицам. Звали то ли Мириам, то ли Марион — он не запомнил. Кажется, всё становилось чем-то серьёзным, и это было странно: представить брата, который делит с кем-то не только постель, но и утро. Разговоры за завтраком. Нормальную жизнь. Альбус не знал, будет ли чувствовать себя там в своей тарелке, — и именно это заставляло его медлить. Но всё же он сложил конверт вдвое, убрал обратно в карман пиджака. Отказаться он успеет и завтра. Он взял мантию с вешалки у двери — тяжёлую, тёмно-синюю, с серебряной застёжкой у ворота — подарок от коллег на прошлое Рождество, — набросил на плечи и застегнул, не глядя. Портфель был собран ещё утром: несколько книг, которые он собирался перечитать на каникулах, тетрадь для записей, запасное перо. Он ещё раз оглядел кабинет: стопка тестов — пусть ждёт января; окно — закрыто; лампа на столе — притушена. Всё на своих местах. — Увидимся в январе, — произнёс он пустым стенам и вышел. После тепла кабинета воздух в коридоре показался почти ледяным. Этаж тонул в густеющих сумерках: факелы на стенах уже горели, но их свет был тусклым, маслянистым, и длинные тени перечёркивали каменные плиты пола. Где-то вдалеке, на лестнице, слышался приглушённый смех — последние студенты, кажется, спускались к выходу. Альбус шёл, и его шаги звучали глухо, одиноко; ковровая дорожка, протёртая до основы в центре, поглощала звук лишь до половины. С портретов на стенах на него смотрели бывшие директора и директрисы: кто с любопытством, кто с привычным равнодушием. Один из них, седовласый волшебник в зелёной мантии, проводил Альбуса внимательным взглядом, но ничего не сказал. Оставалось только зайти в учительскую: она располагалась этажом ниже, в восточном крыле, и идти до неё нужно было через переходную галерею, соединявшую главный корпус с пристройкой. Альбус свернул на лестницу, миновал гобелен с единорогом — тот лениво повернул голову ему вслед — и уже почти дошёл до двери, когда из-за поворота показался Армандо Диппет. Директор шёл быстро, чуть сутулясь. Высокий лоб блестел в свете факелов, а привычная сдержанная улыбка сейчас выглядела натянутой. Заметив Альбуса, он остановился и поднял руку. — Альбус, вот ты где. Можно тебя на минуточку? — Да, сэр, конечно. Диппет подошёл ближе, и теперь Альбус разглядел то, что в полумраке коридора не было видно: пальцы директора слегка подрагивали, а взгляд метался между лицом Альбуса и дверью учительской, до которой оставалось шагов десять. — Ты не против пройти в учительскую? — Я как раз туда собирался, сэр. Что-то случилось? Диппет улыбнулся — но улыбка вышла сдержанной, почти напряжённой: — Ты сейчас сам всё узнаешь. Это очень важно. Тебя кое-кто ожидает. — Кто-то? — Альбус удивлённо заморгал. — И кто? — Один человек. Из Австрии, кажется. — Диппет уже почти не смотрел на него, только кивал и нервно поправлял манжет рукава. — Прошу тебя, Альбус, ты мог бы… Он не закончил — просто махнул рукой, подгоняя, и двинулся дальше. Внутри у Альбуса что-то оборвалось и тут же стянулось в тугой узел. Из Австрии. Жар ударил в лицо, а потом схлынул так же быстро, оставив после себя холод. Он крепче сжал ручку портфеля и нехотя пошёл следом. Статуя горгульи, охранявшая вход в кабинет директора, осталась позади; они прошли мимо неё и остановились у двери учительской. Диппет взялся за ручку, обернулся к Альбусу — взгляд у него был странный: не испуганный, но неуверенный, будто он сам не знал, правильно ли поступает. — Прошу, — сказал он, пропуская Альбуса внутрь. А потом добавил: — Я оставлю вас. В учительской было теплее, чем в его кабинете: в углу, в большом каменном камине, вовсю горел огонь, и поленья потрескивали, разбрасывая искры. Отсветы пламени плясали на спинках кресел, на длинном дубовом столе, за которым в будние дни собирались преподаватели, на чайном подносе с тремя чашками, который кто-то, кажется, забыл убрать. Сначала Альбус увидел только спину. Человек сидел в одном из высоких кресел лицом к огню — и первое, что бросилось в глаза, были волосы. Русые, почти светлые, но не платиновые, как у Геллерта, а мягкого пепельного оттенка. Аккуратно зачёсаны назад. Плечи чуть опущены, голова наклонена к плечу, будто ожидание утомило его. Поняв, что кто-то вошёл, гость поднялся. Движение вышло неуклюжим: он опёрся на трость — чёрную, с серебряным набалдашником в форме вороньего клюва — и выпрямился медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом. Затем повернулся, встретил взгляд Альбуса и выдавил что-то вроде улыбки — кривоватой, вышедшей больше данью вежливости, чем настоящим чувством. И ковыльнул вперёд. — Альбус, — произнёс человек, которого он не мог помыслить увидеть снова, а тем более здесь, в Хогвартсе. — Здравствуй. Себастиан Рупрехт. Альбус стоял, не двигаясь. В голове было пусто: ни мыслей, ни слов — только звук собственного сердца, отдающийся в висках. Он помнил его молодым, усталым, циничным, но быстрым и резким в движениях. Тот Себастиан, что сидел на полу в особняке Геллерта, склонившись над вскрытой рукой; тот Себастиан, что объяснял, как работает сигил; тот Себастиан, что остался в Вене и потерял работу за то, что помог им. Тот Себастиан не нуждался в трости. Не сутулился. Не смотрел с такой тяжёлой, вымученной усталостью. — Себастиан… — начал Альбус и осёкся. Голос не слушался. Себастиан сделал ещё один шаг. Трость глухо стукнула о половицу. Вблизи стало видно, что лицо его почти не изменилось: те же тонкие черты, тот же острый подбородок, те же карие глаза, которые смотрели цепко, не упуская ни одной детали. Только седины прибавилось на висках, и морщины у рта стали глубже. — Прости, что вот так — без приглашения. Мне стоило написать, — сказал он. Альбус вдруг понял, что всё ещё сжимает ручку портфеля так, что костяшки побелели. Он разжал пальцы — медленно, по одному — и опустил сумку на пол у двери. — Столько лет. — Себастиан подошёл ещё ближе и протянул руку. — Кто бы мог подумать? Что мы встретимся — и вот так… — Да. Действительно, — пробормотал Альбус и поспешно пожал чужую руку. — Ты не против, если я снова присяду? — Себастиан кивнул на кресло у камина. — Стоять для меня теперь — настоящая пытка. — Разумеется. Альбус снял мантию и перекинул её через спинку ближайшего стула, наблюдая, как Себастиан разворачивается к камину — медленно, перенося вес на левую ногу. Правая почти не гнулась; он вёл её боком, чуть приволакивая, и опустился в кресло с глухим выдохом. Альбус занял место напротив. Тепло коснулось лица, но озноб, поднявшийся ещё в коридоре, не отступал. Себастиан прислонил трость к подлокотнику и, поморщившись, принялся растирать колено. — Значит, ты теперь профессор? — спросил он с лёгкой улыбкой. — Да, — ответил Альбус, всё ещё не веря, что собеседник напротив реален. — Трансфигурация, — Себастиан покачал головой. — Сложная дисциплина. Не находишь? Хотя я ещё при первой встрече понял, что ты не был самым простым волшебником. Иначе ты бы не оказался тогда… Он осёкся, будто вспомнив, что «тогда» — не лучшая тема для начала разговора. Светские фразы, осторожная улыбка, попытка нащупать почву — всё это было невыносимо именно сейчас, именно здесь, после пятнадцати лет — и Альбус не выдержал. — Себастиан, прости, — перебил он решительно, — но что ты тут делаешь? — Думаю, ты догадываешься. И Альбус действительно догадывался. Конечно, это было связано с ним. С Геллертом. Как и всё в жизни Себастиана — во всяком случае, в той её части, что пересекалась с Альбусом. Не могло не быть. Но где-то глубоко, под слоем разума и логики, ещё теплилась надежда — глупая, почти детская, — что, может быть, он ошибается. Что Себастиан приехал к нему просто за советом как к преподавателю. Или оказался проездом. Что угодно — только не это. — Могу предположить, — произнёс он обречённо. — Послушай, — Себастиан подался вперёд, — я понимаю, как это всё выглядит. Спустя столько лет я заявляюсь сюда, отвлекаю тебя в свободное время, да ещё и под Рождество… Вот так. — Ты здесь из-за Геллерта, — перебил Альбус. — Верно. — Я читал в газетах, что ты работаешь с австрийским и французским министерствами. Совместная комиссия по противодействию. — Видел последние новости? — Да. Пропустить эти заголовки было невозможно. Они кричали с первых полос: аресты, подпольные ячейки, манифесты, которые находили в почтовых ящиках от Берлина до Марселя. Даже здесь, в Шотландии, в безопасности Хогвартса, он натыкался на них каждую неделю — в «Ежедневном пророке», в разговорах коллег, в тревожных письмах от Генри. Имя Геллерта Грин-де-Вальда звучало теперь не как имя человека, а как имя угрозы. Как предвестник бури, которая ещё не разразилась, но уже была слышна за горизонтом. — Тогда ты, наверное, догадываешься, почему я пришёл именно к тебе. Альбус закрыл глаза. — Себастиан, — произнёс он, не поднимая век, — извини, но скажу сразу: ты зря потратил время. Мы не общались больше десяти лет. Ты ошибаешься, если думаешь, что я могу тебе чем-то помочь. Или как-то повлиять на всё это. — Верно, — неожиданно согласился тот. — Верно. Но, Альбус… Если я скажу, что ты — последняя надежда? Урегулировать всё. Без войны. Или хотя бы с меньшим количеством жертв. — Надежда? — переспросил тот. — Да. Я очень много думал об этом. Послушай. Голос Себастиана изменился. Исчезла осторожность, исчезла усталая ирония. Осталось только то, что было под ними, — мольба. — Каждый день, Альбус. Каждую неделю погибает много людей. Его последователи действуют всё решительнее. Нападения на министерства, саботаж, вербовка прямо в школах. Мы находим листовки даже в Дурмстранге — ты можешь себе представить? Там, откуда его когда-то исключили. А туда не так просто попасть. И это только начало. Всё ведёт к тому, что скоро наш мир погрузится в хаос. Расколется на части. И остановить это почти невозможно. — Себастиан… — Я не преувеличиваю. Ты не был там, ты не видел того, что видел я. Они не просто спорят о политике — они готовы убивать за неё. И уже убивают. Альбус молчал. Потом достал из кармана платок, провёл по лицу. Кожа была влажной, хотя в комнате вовсе не было душно. Огонь в камине горел ровно, тепло лизало щёки — но его била дрожь. Мелкая, противная, от которой никак не удавалось избавиться. — Но чем я могу помочь? — спросил он. — Я не видел Геллерта десять лет. Всё, что он творит сейчас — я никак не связан с этим. Я просто учитель в школе для детей… Поэтому с чем бы ты ни пришёл сегодня сюда — боюсь, ты ошибся в своих предположениях. Мы с ним более не связаны. — Не совсем, — ответил Себастиан. — Что? — Пожалуй, ты единственный, кто ещё имеет хоть какую-то связь с ним. Хоть какое-то влияние. Альбус поморщился и покачал головой: — Это бессмыслица. Ты ошибаешься. — Тогда ответь мне, — Себастиан наклонился ещё ближе. — Как ты думаешь, Альбус, почему идеи Геллерта проникли почти во все страны Центральной, Северной и Восточной Европы? Почему его слушают в Скандинавии, в Германии, во Франции — но почти не слушают здесь? Почему Британия до сих пор остаётся в стороне? Вопрос застал его врасплох, и Альбус попробовал найти хоть одно разумное объяснение в своей голове. География движения Геллерта. Почему одни страны вспыхивали, как сухой хворост, а Британия — нет. — Уверен, есть много причин, — произнёс он наконец. — Мы более консервативны. Редко идём на поводу у мятежников, в отличие от французов. Не знаю, Себастиан. И не понимаю, к чему ты ведёшь. — В какой стране Геллерт открыто никогда не выступал? Ни разу. Ни единой речи. Альбус промолчал. — В этой, — ответил Себастиан за него. — В Британии. Ни разу за все эти годы. — И что это меняет? — Это важно. — Себастиан снова потянулся к ноге. — Я много думал об этом. Последние года два — особенно. И думаю, это из-за тебя. — Из-за меня? Ты шутишь? — нервно рассмеялся тот. — Нет. — Себастиан внимательно посмотрел на него. — Потому что это твой дом. И он не хочет тревожить твой дом. Альбус открыл рот, но не нашёл, что сказать. — Каждый раз, когда ему предлагают начать агитацию здесь, он отклоняет эту идею. У нас есть люди в его окружении — не так много, но достаточно. Они подтверждают это. Чёрт возьми, его вербовщики проникли даже в Америку. В американские магические общины, Альбус. Но не в Великобританию. Ты не считаешь это странным? Альбус отвёл взгляд. Огонь в камине потрескивал, выбрасывая снопы искр. — А может, ему не нравится наша погода? Себастиан улыбнулся. Впервые за весь вечер — по-настоящему. Уголки губ дрогнули, разошлись в стороны, и лицо, всегда казавшееся Альбусу сдержанным до предела, вдруг стало почти мягким. — Альбус, — произнёс он. — Я знаю, что это личное. И знаю, что сейчас использую это в своих целях. Но, кажется, у нас кончились варианты. — У вас есть ордера на арест в нескольких странах, — возразил Альбус. — Половина магического мира с вами. У вас есть авроры, есть разведка, есть министерства. Вы не можете поймать одного человека? — Да, — он не стал спорить. — Но другая половина — против. И каждую неделю происходят стычки. Каждую неделю гибнут и волшебники, и маглы — это уже не разделение. Это война, которая ещё не названа своим именем. Альбус потёр лоб. Кожа под пальцами была горячей. — Хорошо, — сказал он. — Допустим, твоя теория верна. Допустим, он действительно избегает эту страну из-за меня. Хотя, знаешь, Геллерт не похож на человека, который что-то делает по сентиментальным причинам. — И тем не менее. — Что ты хочешь от меня? — Помощи. — Помощи? — Альбус вскинул голову. — В чём? — Нам нужно поймать его. Мы гоняемся за ним два года, и всё без толку. Он появляется — мы не успеваем. Мы подбираемся ближе — он исчезает. У него везде глаза, везде люди. Мы не можем его опередить. — И чем же я так уникален? Думаешь, я смогу поймать его лучше, чем десяток обученных авроров? Я профессор трансфигурации, Себастиан, а не ищейка. Максимум, что я умею, — превратить чайник в барсука. Это вряд ли поможет! — он тяжело выдохнул. — Прости. Это было грубо. — Разница есть, — отреагировал Себастиан, будто и не заметив его резкости. — Ты, кажется, единственный, кто вообще сблизился с ним. По-настоящему. Судя по тому, что рассказывают наши информаторы, у Геллерта нет друзей. Нет стабильных близких связей… Если ты понимаешь, о чём я. Альбус понимал. — Это в прошлом. Мы больше не… — он запнулся. Щёки обдало жаром. Пришлось отвернуться к окну, чтобы Себастиан не заметил, как вспыхнуло лицо. — Я понимаю, — поспешно произнёс тот. — И прости, что приходится затрагивать твою личную жизнь. Подозреваю, это не самые лучшие воспоминания. Но мне кажется, это может сработать. — Что именно сработать, Себастиан? — Альбус повысил голос. — Ты думаешь, я пойду к нему, скажу: «Геллерт, пожалуйста, перестань и сдайся Министерству», и он послушно пойдёт со мной? Так ты себе это представляешь? — Я понимаю твоё негодование, — Себастиан хлопнул ладонью по подлокотнику, — но у нас не осталось вариантов. Мы пробуем всё, что можно. Иначе магический мир расколется. И будет втянут в то, что уже не остановить. И поверь мне: даже если ты спрятался здесь, в этой школе, ты не сможешь отгородиться. Война не спросит, готов ты или нет. — «Мы» — это кто? — Министерства стран, которые не симпатизируют идеям нового порядка. Франция, Австрия, скандинавы — все, кто ещё пытается удержать ситуацию. Кажется, последние слова уже с трудом доходили до его сознания. Альбус сидел неподвижно. Десять лет. Почти пять из них понадобилось, чтобы прийти в себя после того, как их пути разошлись. Вернее — после того, как он ушёл сам. Он помнил тот день до мельчайших подробностей: как стоял в дверях, как вынес последний чемодан, как не обернулся. Потом были месяцы пустоты. Потом — медленное, мучительное возвращение к жизни. Работа в Министерстве, а затем — в Хогвартсе. Он научился засыпать один. Научился не вздрагивать, услышав немецкую речь на улице. Научился читать газеты, где мелькало чужое имя, и не откладывать их в сторону. Он выстроил всё это по кирпичику — и теперь Себастиан сидел напротив и говорил, что всё это можно разобрать одним движением. — Я всё ещё не понимаю, — произнёс Альбус, поднимая глаза. — Чего ты конкретно хочешь от меня? Себастиан выпрямился. Что-то изменилось в его лице: напряжённое ожидание сменилось проблеском надежды. — Пока — только чтобы ты выслушал нас. Точнее, меня. Остальное… потом. За окнами резко завыл ветер — порыв ударил по рамам, и те отозвались тонким, почти жалобным звоном. Снег теперь шёл не просто так — его несло наискось, швыряло о карнизы и крутило в воздухе. Альбус посмотрел на тёмное стекло, за которым металась белая крупа, и подумал, что в этом году он, кажется, снова не отметит Рождество с братом.