Пусть только ветер знает наши мысли

Третья чашка кофе давно остыла, и кто-то из секретарей забрал её со стола почти час назад, но на отполированной поверхности всё ещё оставалось бледное кольцо от донышка. Рядом лежали исписанные листы, несколько раскрытых папок и стопка документов, перевязанных зелёной лентой. В комнате собралось тринадцать человек, и за последние три часа все отчаянно пытались прийти к единому решению. За высокими окнами стоял ясный зимний день. Солнце освещало площадь перед ратушей, отражаясь в тонкой корке льда на мостовой. Рождество прошло чуть больше недели назад, но часть украшений ещё не успели снять. На краю площади возвышалась высокая ель. Нижние ветви уже освободили от гирлянд, однако золотые шары и несколько потускневших лент всё ещё покачивались на ветру. А между деревянными лавками неторопливо ходили прохожие, кутаясь в пальто. Фландрия оказалась совсем не такой, какой Альбус представлял её по рассказам и газетным заметкам. За прошедшую неделю он успел увидеть немногое: гостиницу, здание Министерства и несколько улиц вокруг площади. Почти всё остальное время уходило на встречи, обсуждения и бесконечные переговоры. Последние семь дней утомили его сильнее, чем весь осенний семестр в Хогвартсе. Альбус бросил взгляд на часы. Без четверти двенадцать. Совещание началось с опозданием, в девять двадцать. За это время он успел выслушать несколько десятков аргументов, четыре взаимоисключающие стратегии и бесконечный поток возражений. Французский и английский языки перемешались настолько, что Альбус уже перестал замечать переходы между ними. Немецкая речь звучала редко. Представители Австрии довольно быстро смирились с тем, что большинство присутствующих предпочитает два других языка, и теперь ограничивались короткими замечаниями, которые один из переводчиков почти сразу доносил до остальных. Активнее всех были французы. Они перебивали друг друга, разводили руками, качали головами, что-то быстро записывали и снова вступали в спор. Несколько раз переводчикам приходилось вмешиваться лишь затем, чтобы объяснить неудачно сформулированную фразу прежде, чем она успевала превратиться в дипломатический скандал. Иногда Альбусу казалось, что за столом одновременно идёт сразу несколько разных разговоров, случайно оказавшихся в одном помещении. Первые сорок минут он ещё пытался следить за каждым аргументом. Потом разговор начал двигаться по кругу. — Министр Германии вновь не выразил поддержки нашим действиям, — прозвучало громче. Говоривший сидел через несколько мест от Альбуса. Флориана де Винтера он видел раньше только на газетных снимках, и то мельком — лицо, которое пятнадцать лет назад замелькало в австрийских хрониках, потом надолго исчезло, вынырнув уже здесь, за этим столом, вживую. Альбус наблюдал за ним, и каждый раз, когда их взгляды встречались через стол, в глазах де Винтера появлялось что-то холодное и оценивающее. Будто тот до сих пор помнил Вену. Помнил, как тот помог Геллерту исчезнуть буквально из-под носа австрийских властей. Впрочем, забыть такое было сложно. Особенно если спустя столько лет этот же человек неожиданно оказался приглашён на переговоры как посредник. Неприязнь была взаимной. И оба это не скрывали. Рядом с де Винтером сидел министр Австрии Стефан Цвейг и выглядел он уставшим. Возраст постепенно забирал своё. Седые волосы поредели, а плечи заметно ссутулились. За последние полчаса Цвейг произнёс всего несколько фраз. Большую часть времени он слушал, время от времени тяжело вздыхал и делал глоток воды из стакана, который сразу же наполнялся вновь благодаря чарам домовиков. Судя по тому, как легко Флориан брал слово и как редко поглядывал на сидящего рядом начальника, именно он здесь принимал решения. Де Винтер говорил. Де Винтер спорил. Де Винтер отвечал на вопросы французов. Сам Цвейг присутствовал скорее как символ непрерывности власти, чем как её источник. — Если Германия откажется участвовать, ситуация станет значительно сложнее, — продолжал кто-то за столом. Альбус перевёл взгляд дальше. Со стороны Великобритании присутствовал министр магии Эдмунд Хейл и его помощница Элеанор Блэквуд. С ними Альбус познакомился неделю назад, когда они прибыли в Хогвартс вместе с представителями Министерства. Именно тогда его начали убеждать принять участие в попытке мирного урегулирования кризиса, который постепенно охватывал континентальную Европу и уже начинал ощущаться по другую сторону Ла-Манша. Хейл производил впечатление человека спокойного и осторожного. С первого взгляда в нём не чувствовалось той тяжеловесной важности, которой обычно окружали себя высокопоставленные чиновники. Узкие плечи, тёмный, безупречно скроенный сюртук, седеющие бакенбарды, аккуратно подстриженные по моде уходящего века. В его облике сквозила какая-то старательная незаметность — будто он предпочитал оставаться в тени собственной должности. Элеанор сидела чуть поодаль и казалась скорее частью мебели, чем живым человеком. Тёмные волосы были собраны в аккуратный узел на затылке, а внимательные карие глаза постоянно скользили по присутствующим. Несколько раз Альбус ловил на себе её внимание и каждый раз испытывал странное ощущение, будто она пытается понять, что именно заставило его согласиться приехать сюда. Сам он до конца этого тоже не понимал. Возможно, виноват был Себастиан. Возможно — воспоминания. Или ощущение, что после стольких лет бегства от прошлого ему всё же придётся однажды посмотреть ему в лицо. Разговор за столом вновь свернул к вопросам безопасности, и Альбус почти перестал слушать. Неожиданно он поймал себя на мысли об Альфреде Файрбрейсе. Тот ненавидел подобные собрания. Сначала он, конечно, молча сидел бы час или два, позволяя всем выговориться. Потом поднялся бы и за пять минут сформулировал то, что остальные пытались объяснить с самого утра. Тринадцать лет прошло с его смерти. Для Министерства это стало ударом. Для самого Альбуса — тоже. Некоторое время многие были уверены, что именно он однажды займёт место советника. Карьера складывалась удачно. Возможностей было более чем достаточно. Но даже тогда внутри постоянно сидело ощущение ошибки. Словно он всё время шёл не той дорогой. А спустя год после смерти Файрбрейса произошли события, после которых решение уйти из Министерства стало окончательным. — Господа, это уже обсуждалось. Голос одного из французов вернул его к реальности. Во главе французской делегации сидел Алан Де Гескьер — министр Франции уже больше двадцати лет. Невысокий, полный, с густыми седыми усами и тяжёлым взглядом человека, привыкшего побеждать в спорах. За всё утро они с Альбусом не обменялись ни словом. Кажется, Де Гескьер вообще не замечал его присутствия. Министр был полностью поглощён бесконечными препирательствами со своей делегацией и австрийцами. За окном ветер качнул верхушку рождественской ели. Солнечный свет скользнул по стеклу переговорной. Альбус посмотрел на лежащие перед ним документы. До настоящей причины, по которой он прибыл в Антверпен, разговор пока так и не добрался. Себастиан сидел по левую руку от Альбуса. Он почти не участвовал в обсуждении, предпочитая слушать. Перед ним лежал раскрытый блокнот, в котором время от времени появлялись короткие пометки. Иногда он поднимал глаза на говорящего, иногда смотрел на переводчиков, следя, чтобы смысл не потерялся между языками. Впрочем, усталость постепенно брала своё даже над ним. Несколько раз за последний час Альбус замечал знакомый взгляд, который Себастиан бросал в его сторону. В нём не было ни раздражения, ни попытки подтолкнуть к какому-либо решению. Скорее осторожное ожидание и понимание. Разговор за столом снова начал расползаться в разные стороны, когда Элеанор Блэквуд неожиданно подалась вперёд. — Мистер Дамблдор, — её голос прозвучал достаточно громко, чтобы перекрыть общий гул. — Полагаю, это Ваше окончательное решение? И дальнейшее обсуждение не сможет изменить Вашу позицию? Разговоры вокруг постепенно стихли, а несколько человек повернули головы. Альбус почувствовал, как пальцы сильнее сжались на подлокотнике кресла. — Нет, мисс Блэквуд, — ответил он после короткой паузы. — Не сможет. Французская сторона заговорила почти одновременно. — Но это безумие! — Алан Де Гескьер резко выпрямился в кресле. — Вы предлагаете сохранить жизнь человеку, который погрузил наш мир в хаос! Весь магический мир! Ещё никогда наше существование не находилось под такой угрозой. Из-за него погибли десятки людей. И продолжают погибать сейчас, пока мы сидим здесь и обсуждаем очевидное! Французская свита согласно закивали. Альбус дождался, пока переводчик закончит передавать последние фразы австрийцам. — Тогда, месье Де Гескьер, боюсь, я должен повторить свой ответ. Министр Франции недоверчиво уставился на него. — Это возмутительно. — Алан, — негромко произнёс Эдмунд Хейл. — Прошу Вас. Лишние эмоции сейчас никому не помогут. — Не помогут? — француз резко повернулся к британцу. — Вы серьёзно? Как Вы все себе это представляете? Народ нам этого не простит. Почти каждая семья в Центральной Европе так или иначе пострадала за последние годы. Вы там, на острове, привыкли смотреть на всё это со стороны. Вас происходящее затрагивало лишь косвенно. А мы живём с этим каждый день. Он обвёл присутствующих взглядом. — Этот человек — преступник. Бессердечный. Беспринципный. Сколько ещё нужно смертей, чтобы это признать? — Давайте всё же не будем переходить к подобным характеристикам, — прервал его Себастиан. Голос его прозвучал негромко, но за столом сразу стало тише. — Мы собрались здесь не для того, чтобы обмениваться обвинениями. Факты от этого не изменятся. Алан бросил на него раздражённый взгляд, однако спорить не стал. На противоположном конце стола Стефан Цвейг наклонился к де Винтеру. Несколько секунд они что-то обсуждали вполголоса. Флориан ответил коротко и сразу же вернулся к наблюдению за происходящим. Будто тот ждал ошибки. Одной неосторожной фразы. Любого повода вмешаться. — Да, — произнёс Альбус, возвращая внимание к французскому министру. — Я понимаю всё, о чём Вы говорите. Понимаю значительно лучше, чем Вам может казаться. Несколько секунд он молчал. — Но речь идёт не о справедливости, месье Де Гескьер. Сейчас мы говорим о милосердии. Француз рассмеялся. — Милосердии? — Да. О милосердии. О способности не уподобляться тем, за кем мы сами охотимся. Если мы начнём измерять ценность человеческой жизни исключительно количеством совершённых ошибок, то очень скоро обнаружим, что достойных этой жизни почти не осталось. — Ещё немного, и мне начнёт казаться, что Вас куда больше волнует благополучие Вашего любовника, чем судьбы людей, которых он разрушил. Вы, должно быть, выжили из ума, месье Альбус! За столом наступила тишина. Даже переводчики не сразу решились заговорить. Один вопросительно посмотрел на французскую делегацию, второй — на британцев, явно не горя желанием озвучивать сказанное вслух. — Господин министр, — негромко произнёс Себастиан по-французски, — я бы попросил Вас выбирать выражения. Переводчик всё же выполнил свою работу. Несколько человек неловко заёрзали на стульях. — Это не меняет моего решения, — ответил Альбус. — И я предпочёл бы обсуждать предмет разговора, а не свою личную жизнь. Элеанор Блэквуд, до этого молча наблюдавшая за спором, подняла глаза от своих записей. — Что-нибудь ещё, мистер Дамблдор? Эдмунд Хейл повернулся к помощнице с лёгким удивлением. Судя по выражению лица, он не ожидал продолжения так быстро. Альбус немного помедлил. — Да. Никаких публичных экзекуций. Его взгляд скользнул по французской стороне стола. — Как Вы любите. Несколько человек одновременно заговорили. — Что? — возмутился Де Гескьер. — Гильотину придумали маглы. И, насколько мне известно, она ему тоже не грозит. Исключительно благодаря Вашим стараниям за последние три дня. — Ваши методы не намного лучше. — Народ требует возмездия, — резко ответил министр Франции. — И народ имеет на это право... — Что ж, — вмешался де Винтер прежде, чем спор успел разгореться вновь. — Поместить его в тюрьму всё же лучше, чем ничего. Нас такой результат устраивает. Он повернул голову к Цвейгу, и тот одобрительно кивнул. Де Гескьер тихо застонал и потёр переносицу. — Господи, Вы все сошли с ума. — Что-нибудь ещё, Альбус? — на этот раз вопрос повторил Хейл. — Да. Возможность посещений. Несколько человек подняли головы. — Хотя бы один раз в год. И доступ к книгам. Также одиночное содержание. За столом вновь началось движение. Кто-то откинулся на спинку кресла. Кто-то обменялся неодобрительными взглядами с соседом. Помощник Де Гескьера что-то пробормотал себе под нос и покачал головой. — Уму непостижимо... — Господа, — присёк нарастающее бормотание Хейл, и шум постепенно стих. — Это всё? Альбус покачал головой. — Нет. Не всё. Теперь уже даже переводчики смотрели на него с подозрением. — Раз уж мне предоставлена возможность выдвигать условия. — Да? — осторожно спросил Хейл. — Я хочу получить должность директора Хогвартса. Кто-то из французов даже перестал писать. Цвейг медленно поднял брови. Де Винтер впервые за всё утро выглядел искренне удивлённым. — Простите? — переспросил Хейл. — Разумеется, после выхода директора Диппета на пенсию, — уточнил Альбус. — Таково моё условие. Министр Великобритании несколько секунд молчал. Потом неожиданно улыбнулся. — Что ж. Это справедливое требование. Если Вы действительно собираетесь участвовать в подобном предприятии, риск для Вас вполне реален. — Но и это ещё не всё. Улыбка Хейла стала заметно осторожнее. — Продолжайте. — Я хочу, чтобы все достигнутые сегодня договорённости были закреплены магической клятвой. На этот раз замерли буквально все. Первым нарушил молчание де Винтер и коротко усмехнулся. — Вы должно быть шутите. — Нет. — Вы хотите, чтобы министры и главы делегаций приносили клятвы? — Именно. — Иными словами, Вы нам не доверяете? — холодно уточнил Де Гескьер. — Доверяю ли я политикам? Разумеется, нет. На этих словах Себастиан неожиданно фыркнул. Почти неслышно. Но Альбус всё равно заметил: в уголках его губ мелькнула тень улыбки. — Не вижу здесь ничего смешного, Рупрехт, — резко произнёс Алан. — Вы вообще уверены, кого привели к нам? — Этот человек сейчас сидит прямо напротив Вас, — спокойно заметил Альбус. — Поэтому можете обращаться ко мне напрямую. — Достаточно. На этот раз голос Хейла прозвучал жёстче обычного. — Господа, мы сидим здесь уже третий час, — продолжил он. — Если говорить откровенно, я порядком устал. Условия мистера Дамблдора кажутся мне разумными. Своих обещаний я нарушать не привык. Поэтому непреложный обет считаю допустимым требованием. Он всё-таки подвергает свою жизнь риску. Сказав это, он посмотрел сначала на французскую сторону стола, затем перевёл взгляд на австрийцев. Цвейг ответил первым. Пожилой министр тяжело вздохнул, словно вся эта встреча давно его утомила, и медленно кивнул. Де Винтер сделал то же самое, хотя выражение его лица ясно показывало, что восторга он не испытывает. Французы продержались дольше всех. Де Гескьер что-то негромко произнёс своим помощникам, те заговорили почти одновременно, перебивая друг друга. Один из переводчиков наклонился ближе, пытаясь разобрать сказанное, второй уже готовился озвучивать ответ на английском. Всё это продолжалось не больше минуты. Выслушав ответы министр Франции наконец раздражённо махнул рукой. — Прекрасно. Пусть будет так. Слова прозвучали почти обречённо. Несколько секунд никто не решался заговорить. Затем комната будто выдохнула. Один из французских советников тут же придвинул к себе документы и принялся что-то быстро записывать на полях. Переводчики обменялись несколькими фразами вполголоса. Цвейг вновь потянулся за стаканом воды и залпом осушил его до дна. Альбус почувствовал, как постепенно отпускает напряжение в плечах. Всё утро ему казалось, что разговор может сорваться в любой момент. Что достаточно будет одной неудачной фразы, чтобы кто-нибудь отказался от условий и похоронил всю работу последних дней. Вместо этого они каким-то образом добрались до соглашения. Он уже собирался перевести дух, когда неожиданно поймал на себе взгляд Элеаноры Блэквуд. Она сидела через несколько мест от него и по-прежнему держала в руках перо. Несколько секунд помощница министра пристально смотрела на него. Альбус слегка кивнул, но ответного кивка не последовало. Элеанора первой опустила глаза, перевернула страницу блокнота и что-то записала. В этот момент рядом послышался скрип отодвигаемого кресла. Кажется, Себастиан первым понял то, что главная часть встречи закончилась. Дальше начиналась работа чиновников — бесконечное согласование формулировок, уточнений и юридических деталей, без которых не обходилось ни одно международное соглашение. Он поднялся на ноги и потёр ладонью шею. — Думаю, наше присутствие здесь больше не требуется, — негромко сказал он Альбусу. — Дальше начнётся та часть работы, ради которой политики и существуют. Они будут ещё несколько часов спорить о формулировках. Альбус растерянно кивнул, заметив, как секретарь Хейла разворачивал перед министром два пергамента. За последние дни он успел достаточно насмотреться на дипломатов, чтобы понять: Себастиан нисколько не преувеличивает. Пока они собирали бумаги, разговор за столом уже начал возвращаться к прежнему ритму. Кто-то обсуждал текст будущего соглашения. Кто-то требовал внести уточнения. Один из французских советников вновь поднял вопрос о сроках. Переводчики, похоже, смирились с тем, что быстро закончить сегодня не получится. На них почти перестали обращать внимание. Это показалось Альбусу странным: четыре часа назад его привели сюда как человека, от решения которого зависел исход всей встречи. Теперь же механизм переговоров вновь пришёл в движение и постепенно перестраивался без его участия. Они попрощались с присутствующими короткими кивками и направились к выходу. Когда дверь переговорной закрылась за их спинами, шум голосов остался по другую сторону. В коридоре было неожиданно тихо и заметно прохладнее. Высокие окна тянулись вдоль всей галереи, и от стекла ощутимо веяло холодом. Альбус остановился у вешалки, снял с крючка пальто и поспешно надел его. Пальцы немного замёрзли за время заседания и не сразу справились с пуговицами. Шарф он обернул вокруг шеи дважды и только после этого почувствовал себя лучше. Себастиан ждал рядом, терпеливо опираясь на трость. — Поздравляю, — сказал он, когда они двинулись к лестнице. — С чем именно? — Кажется, ты только что выторговал для Геллерта Грин-де-Вальда лучшие условия заключения в истории Европы. Они неторопливо спустились на один пролёт. Где-то внизу хлопнула дверь. По коридору прошёл секретарь с папками под мышкой, торопливо кивнул им и исчез за поворотом. — Когда ты видел его последний раз? — спросил Альбус. — Год назад. — Где? — В Берлине. Он выступал перед сторонниками. Я был там... Альбус кивнул. За последние дни они вообще удивительно редко говорили о Геллерте напрямую. Будто оба старательно оттягивали этот момент. Внутри всё неприятно сжималось. Если бы существовал способ не участвовать во всём этом, Альбус воспользовался бы им без колебаний. Ещё полторы недели назад он спокойно собирал студенческие работы, думал о рождественском ужине у Аберфорта и о каникулах в Хогвартсе. Теперь же сидел на международных переговорах и обсуждал судьбу человека, которого когда-то полюбил больше собственной жизни. Ирония происходящего никуда не исчезала. Столько лет он старательно строил жизнь вдали от Геллерта. Учился не думать о нём каждый день. Учился жить так, словно их история давно закончилась. В итоге именно она снова привела его сюда. Только теперь между ними лежали не обиды, не расстояние и не время. Между ними лежала почти вся Европа.