Stolen by the sea

Палуба сверкала пуще обычного, почти что отражая потные лица усталых матросов. Солнце стояло в зените, превращая корабль в раскаленную сковороду, потому каждый, кто был в здравом уме, намотал на голову мокрую тряпку или бандану, спасаясь от беспощадного удара. Драили с самого рассвета. И ладно бы за провинность, но получилось просто так, по прихоти капитана!  — Это уже за край, — прохрипел один из матросов, навалившись подбородком на швабру и размазывая пот по грязному лбу. — Не слишком ли пацан оборзел? Скрипнула дверь капитанской каюты, и гомон на палубе разом стих. Несколько пар глаз, полных зависти и усталости, метнулись в сторону «пленника». Эдгар вышел на свет божий раздражающе свежим. На его белоснежной рубашке не было ни пятнышка, волосы лежали волосок к волоску, а в руках он с оскорбительным изяществом держал чистый лист плотной бумаги и угольный карандаш. Он замер у фальшборта, окинув работающих матросов мимолетным взглядом.   — А тебе-то что с того? — огрызнулся его сосед, с остервенением втирая щелочь в доски. — Гляди в свое корыто. Уже третья неделя пошла, а ты всё не привык? Дело-то капитанское. — Да какое там «дело»! — не унимался первый. — Несправедливо это. Он не выглядит как пленник! Он тут как на курорте!  — Сказано тебе: «особо ценный груз», — вмешался третий матрос, с трудом выжимая тяжелую тряпку. Грязная вода с плеском ударилась о палубу. — Вот и относись к нему как к вазе фарфоровой. — Ваза, тоже мне... — буркнул первый, но шваброй задвигал активнее. — Ходит тут, пятки не пачкает, пока мы спины гробим. — Да ладно вам лаяться, — примирительно хохотнул парень у грот-мачты. — Слыхали? Вечером обещали пир на весь мир. Ради такого праздника я согласен эту палубу хоть языком вылизать.  Первый подозрительно прищурился, вытирая руки о дырявые штаны. — А ты хоть знаешь, в честь чего банкет? — он кивнул в сторону Эдгара, который в этот момент задумчиво прикусил кончик карандаша.  Гул внизу стал тише — видимо, жара всё-таки сморила даже самых выносливых. Художник просидел за бумагами, кажется, целую вечность, пока солнце не начало клониться к закату, окрашивая море в глубокий пурпур. Когда тень от грот-мачты окончательно накрыла его альбом, Эдгар осознал, что он больше не один. — Занятно, — раздался над самым ухом знакомый бас, вибрирующий от скрытой насмешки. — Где обещанный автопортрет? Или решил, что твоя физиономия не стоит потраченной бумаги? Эдгар вздрогнул. Уголь в его пальцах с сухим треском переломился, оставив на безупречной зернистости листа рваный след, похожий на шрам. Художник медленно обернулся, чувствуя, как вечерняя прохлада касается его лица, разгоряченного многочасовой работой. Капитан усмехнулся, но в этой гримасе проскользнуло нечто несвойственное ему — мимолетная тень беспокойства, словно он всерьез опасался, что художник потерял к нему интерес.  — Ты сидел над этим листом полдня, — проговорил капитан, делая шаг назад и восстанавливая границу, за которой он снова становился массивным и недосягаемым властелином палубы. — Даже когда матросы задели твой бочонок шваброй, ты и ухом не повел. Хосе подошел к самому борту, тяжело оперся на него здоровой рукой и подставил лицо вечернему ветру.  — Бросай свои палки. Солнце село, теперь ты и собственного носа не разглядишь. Парень уже открыл рот для словесного поединка, вот только нужных фраз, как назло, так и не нашлось. Эдгар невольно засмотрелся на то, как последние багровые отблески заката догорают на волосах капитана. Хосе, будто почувствовав, почти сразу обернулся. В наступившей темноте его единственный глаз поймал слабый свет звезд, отразив их холодным блеском. — Молчишь? — он пожал плечами, пряча руку в карман. — Я, вообще-то, хотел позвать тебя на ужин. Специальный. В честь твоего праздника. Но если ты так занят, не смею мешать. Ужинай со своим углем. Упоминание еды отозвалось в желудке Эдгара голодным спазмом. Но вот «праздник» вынудил его напрячься. Уголь застыл над бумагой, оставив жирную черную точку на месте чьего-то глаза. Вальден медленно перевел взгляд на капитана, пытаясь за невозмутимой маской Хосе разглядеть подвох. Он чувствовал, как по палубе поползли смешки матросов, те явно ждали зрелища. В голове Эдгара быстро защелкали шестеренки, перебирая даты: дни рождения, праздники, годовщины... Ничего не сходилось. — Праздник? — переспросил он, скептически прищурившись и наконец отложив лист. — Ты промахнулся на пару месяцев Он невольно коснулся испачканными пальцами виска, размазывая угольную пыль по бледной коже темным пятном. Усталость, копившаяся весь день под палящим солнцем, внезапно навалилась тяжелым грузом. — Но ты так и будешь здесь сидеть? — голос Хосе прозвучал неожиданно тихо, растеряв всю свою напускную бодрость. Капитан сделал шаг вперед, его массивная фигура, полностью перекрыла вид на гаснущий горизонт. Он буквально вытеснил закат, заслонив собой последние золотистые лучи и погрузив Эдгара в свою густую, теплую тень. На мгновение художнику показалось, что мир за пределами этой тени перестал существовать. Эдгар поднял голову, глядя на Бадена снизу вверх. В этом ракурсе капитан казался еще монументальнее, чем обычно. — Признаю. Сблефовал, — Хосе чуть склонил голову, вторгаясь в личное пространство Эдгара. — Я просто решил приберечь этот повод, — Баден чуть качнул головой в сторону юта, где над входом в надстройку уже покачивался зажженный фонарь, бросая на палубу неровные оранжевые блики. — Ждал подходящего вечера.  В сумерках его фигура казалась монолитом, надежно укрывающим Эдгара от любопытных глаз матросов. Где-то совсем рядом, в надстройке юта, со скрипом отворилась тяжелая дверь. — С днем рождения, Эдгар. С давно прошедшим, что ты встретил в моем трюме. Сегодня мы это исправим. Прежде чем Вальден успел найти достойный ответ, тишину заката в клочья разорвал грохот. Один, второй, третий — трескучий лай мушкетных залпов ударил по ушам. Матросы палили просто в воздух, в багровое небо, как на карнавале. От неожиданности Эдгар вздрогнул, плечи непроизвольно дернулись вверх, а пальцы, испачканные угольной пылью, разжались. Драгоценный грифель с глухим стуком упал на палубу и, перекатившись через щель между досками, замер у сапога капитана. — Какого черта... — выдохнул Эдгар, прижимая ладонь к груди, где бешено колотилось сердце. — Ты тратишь порох на... на это? Он наконец опомнился от оцепенения. Резко наклонившись, Эдгар подобрал испачканную бумагу, его пальцы дрожали то ли от резкого звука выстрелов, то ли от странного волнения. Вальден огляделся, сцена вокруг внезапно показалась ему почти нереальной, сошедшей с полотен старых мастеров. Лампы, тускло мерцая в наступающих сумерках, отбрасывали мягкое золото на грубые мачты и переплетения канатов, превращая палубу в декорацию.  Среди пиратов, которые уже вовсю хохотали, хлопали друг друга по плечам и поднимали жестяные кружки в сторону капитанского мостика, он перестал быть грузом на минуту. Хосе наблюдал за переменами на лице художника с нескрываемым интересом. Он видел, как колючая настороженность Эдгара медленно плавится, уступая место этой робкой, почти невесомой улыбке. — Идем, — Баден коротко кивнул вниз, и его рука на мгновение коснулась плеча Эдгара. — Мои ребята и так косятся, решат ещё, что я размяк и скоро начну подавать тебе еду в постель. Он опустился к каюте, на секунду обернувшись на палубу. Там уже вовсю кипела жизнь: матросы с гортанными выкриками стаскивали к общему столу баки с едой, а смех и суета, поглощающие всё съедобное на своем пути, заполняли пространство между мачтами.  — А если ты и правда думаешь, что твой день рождения здесь не важен... — Хосе заговорил тише, понизив голос до доверительного рокота, который вынудил художника невольно податься вперед, чтобы расслышать. — Значит, ты всё еще ни черта не знаешь о пиратах. Мы не шлем открыток и не ждем Рождества, чтобы набить брюхо. Он на мгновение задержал взгляд на лице Эдгара, словно изучая реакцию на свои слова. — Мы празднуем всё, что хоть немного отличается от обычного дня. Выжил в шторм — пьешь. Нашел золото — поешь. А то, что ты сегодня здесь, живой, постаревший ещё на год... Этого достаточно для праздника. — Звучит не очень-то празднично, — отозвался Эдгар. Он опустил взгляд на свои пальцы, испачканные углем и пылью. В Лондоне его день рождения означал сотни свечей и фальшивые улыбки людей, чьих имен он не помнил. Здесь же всё ощущалось по-другому.  Хосе наконец перевел на него взгляд. В полумраке его единственный глаз казался бездонным колодцем.  — Завтра нас может сожрать шторм, догнать испанский фрегат или просто случайная пуля в кабаке решит, что твое время вышло. Он кивнул в сторону импровизированного стола. На бочке, заботливо накрытой куском чистой парусины, красовался нехитрый, но выбранный с толком провиант. Каждый кусок копченого мяса и увесистая голова желтого сыра казались драгоценными в этих широтах. — Узнаёшь? — Хосе скрестил руки на груди, стараясь сохранить привычный вид сурового хозяина палубы, но его взгляд то и дело соскальзывал с лица художника на бочку. — Ну вот... — он едва заметно передернул плечами, словно этот жест мог скрыть его внезапную и, кажется, излишнюю внимательность. Эдгар перевел взгляд с «праздничного стола» на капитана. В груди шевельнулось смесь благодарности и легкого недоумения. — Я думал, ты слушаешь меня только ради того, чтобы посмеяться, — тихо произнес он, делая шаг к бочке. — Я всегда... — начал было Хосе, но договорить ему не дали. Дверь каюты распахнулась с таким грохотом, будто в неё врезалось пушечное ядро. На пороге возникла Деми. В одной руке она сжимала за горлышки три пыльные бутылки, а под мышкой другой умудрялась удерживать целую охапку жестяных кружек, которые оглушительно дребезжали при каждом её шаге. — Ой, да бросьте вы свои нежности! — провозгласила она, бесцеремонно вклиниваясь между ними. — Слушает, не слушает... Главное, что я уже всё нашла! Она покосилась на накрытую бочку, фыркнула и, не глядя, всучила Эдгару две бутылки прямо в руки. — Ты бы еще до утра его заманивал! Никаких посиделок в каюте, — она решительно схватила капитана за локоть и потянула в противоположном направлении. — Эдгар, шевели ногами! Сегодня ты мой собутыльник.  Именинник, едва не выронив тяжелое стекло, растерянно посмотрел на Хосе. Тот, на удивление, лишь улыбнулся такому повороту, не сопротивляясь воодушевленной девушке.  — Ну что, маляр, не расплескай святую воду! — пробасил кто-то, и с силой столкнул свою кружку с бутылкой в руках Эдгара. Стекло жалобно звякнуло. — Пей, пока Деми не оскорбилась!  Вальден вновь бросил затравленный взгляд на капитана. Он, вопреки ожиданиям, не спешил его спасать.  — Не смотри на него, он сегодня добрый! — Деми возникла откуда-то сбоку, уже успев отпустить капитана и наполнить кружку. Она запрыгнула на бочку, возвышаясь над толпой. — Слушайте сюда, портовые крысы! Палуба на мгновение притихла, только море продолжало мерно биться о борт. — Сегодня мы пьем за этого зануду! — она указала кружкой на Эдгара, чудом не пролив все содержимое бокала на команду. — За то, что он до сих пор не выпрыгнул за борт от нашего общества. И за то, что он рисует так, будто у него вместо пальцев — настоящие кисти! Палуба отозвалась нестройным, оглушительным ревом. Десятки зазубренных оловянных кружек и щербатых чашек взлетели в багровое небо. Эдгар сглотнул, чувствуя, как по ладони течет липкая струйка вина из горлышка бутылки, которую ему всучили секунду назад. Первоначальный стыд за то, что он стал центром внимания этой немытой оравы внезапно сменился лихорадочным ознобом. Это не было похоже на светские приемы в Лондоне с их вежливым похлопыванием в ладоши. Пить, вопреки ожиданиям, не хотелось. Напротив, ему отчаянно хотелось сохранить эту странную, звенящую ясность в голове. Казалось важным запомнить каждый блик фонаря на медных пушках и то, как трепещут паруса. Разве день рождения должен тонуть в тумане? Он осторожно опустил бутылку, так и не прикоснувшись к ней губами, и в который раз обернулся к Хосе. Капитан всё еще стоял рядом, неподвижный, как грот-мачта. Его единственный глаз в упор разглядывал художника, сканируя каждое мимолетное выражение его лица. — Видишь? — негромко, чтобы слышал только Эдгар, произнес Хосе под шум толпы. — Им плевать, кто твой отец.  Вальден не ответил. Он стоял неподвижно, сжимая в руке бутылку, и смотрел, как блики фонарей пляшут на щербатых лицах пиратов. — Чего застыл? — Хосе чуть склонил голову, изучая профиль художника. — Горько?  — Я хочу помнить этот вечер, — негромко ответил Эдгар. Он поднял взгляд на капитана, игнорируя хриплую песню, которую Деми затянула сразу после тоста, подстрекая матросов на новый приступ веселья.  — Ясности захотел? — Хосе разочарованно выдохнул. — Ну, дерзай. Если смелости хватит. Ну, или сил противостоять. Эдгар нахмурился, не совсем понимая перемену в тоне Бадена. — Противостоять? Кому? Деми? — он кивнул в сторону Бурбон, которая уже вовсю дирижировала кружкой, расплескивая ром на палубу. — Мне, — отрезал Хосе, не дав ему даже секунды на раздумья. Прежде чем Вальден успел отступить, тяжелая, как якорная цепь, рука капитана легла ему на плечи, собственническим жестом прижимая к себе. Художник оказался зажат под рукой Бадена, чувствуя мягкую ткань его рубашки и жар, исходящий от него. Пространство вокруг сузилось до одного этого касания. Хосе рывком затащил художника в плотный круг света, где на перевернутой бочке дожидались своего часа полная тарелка и нетронутая бутыль. В колеблющемся золотистом сиянии факелов густая борода капитана казалась еще чернее, скрывая жесткую линию рта и оставляя на виду лишь лихорадочный блеск единственного глаза. — Ты ищешь «ясности» в свой праздник? — Хосе силой усадил его на ящик, нависая сверху всей своей массивной фигурой, словно грозовая туча. — Ты на пиратском судне. Здесь, если ты не умеешь вовремя затуманить взор, реальность сожрет тебя с потрохами. Он схватил тяжелую кружку, плеснул в неё ром и буквально вложил её в ладонь Эдгара, накрыв его пальцы своей мозолистой рукой. — Пей. И ешь. Это не то пойло, что Деми раздает матросам.  — Я не собираюсь... — начал он, пытаясь отстраниться от резкого, бьющего в нос запаха спирта и тепла, исходящего от капитана. — Пей, — голос Хосе внезапно утратил командный рокот, приобретая вкрадчивую глубину, от которой у художника по спине пробежал отчетливый холодок. — Считай это приказом. Поддавшись этому давлению — а может, просто устав бесконечно держать оборону — Вальден поднес край кружки к губам. Глоток вышел неожиданно жадным. Жидкий огонь мгновенно прожег горло, выбивая дыхание и заставляя глаза слезиться. — Вот так, — одобрительно прогудел Хосе, так и не выпустив его руку. Его пальцы чуть сжались, фиксируя жест.  — Ты... ты невыносим, — выдохнул Эдгар, когда к нему вернулась способность говорить. — Ты просто хочешь, чтобы я перестал замечать, какой ты тиран. — И когда же я стал тираном в твоих глазах? — Хосе чуть склонил голову, и тень от его широкополой шляпы легла на лицо Эдгара, отрезая его от остального мира. — Когда? — он издал короткий смешок и снова приложился к кружке, на этот раз добровольно, словно ища в обжигающей влаге красноречия. — С самой первой секунды. Сколько еще раз я должен это повторять, чтобы ты услышал? Твоя главная тирания в том, что ты принципиально не оставляешь выбора. Даже сейчас, в этот «праздник». Это... унизительно.  — Унизительно? — негромко повторил капитан. — Разве тиран праздновал бы твой день рождения залпом из всех мушкетов? — Это не праздник, — Эдгар прикрыл глаза, чувствуя, как голова становится тяжелой. — Ты просто показываешь, что даже мой день рождения принадлежит тебе. Что ты можешь назначить его на любой вечер, когда тебе вздумается. — Это просто забота, — отозвался Хосе нарочито легко и небрежно, игнорируя пьяный хохот матросов у него за спиной. — Ты называешь это заботой? Забота бескорыстна, Баден! — он с трудом приоткрыл один глаз, мутно глядя на капитана.  Хосе не ответил сразу. Он просто отобрал у него тяжелую кружку и сделал внушительный глоток, не сводя с художника пристального, гипнотического взгляда. Капля темного рома запуталась в его бороде, блеснув, как драгоценный камень. — Завтра, когда хмель выветрится, эти головорезы вспомнят, что ты пил с ними в одном кругу, — глухо произнес капитан. — И они не всадят тебе нож в спину  только потому, что сегодня ты стал для них «своим». Эдгар попытался было что-то вставить, набрав в легкие воздуха для очередной колкости, но Баден перебил его, едва заметно качнув кружкой перед его лицом. — Моя забота в том, крысёныш, что я даю тебе твердую почву под ногами, когда весь твой старый мир пошел ко дну. Можешь звать меня тираном, если тебе так легче.  — Значит... — наконец выдохнул художник, и его голос сорвался на едва слышный шепот. — Ты просто купил мне лояльность этих псов за пару бочек спирта? Хосе коротко усмехнулся, и на этот раз в его усмешке проскользнула настоящая искренность. — Пей, Эдгар. Это лучший подарок, который я могу тебе предложить.  Вальден обвел затуманенным взглядом палубу. Там, внизу, матросы о чем-то хрипло спорили, Деми смеялась, закинув голову к звездам, и весь этот шум вдруг перестал казаться враждебным. Он почувствовал странный, колючий укол под ребрами. Он поймал себя на мысли, что больше не просыпается по ночам от каждого скрипа обшивки. Он перестал искать яд в тарелке. Напротив, выходя из каюты, он ловил себя на том, что первым делом ищет глазами знакомую фигуру на мостике. Ему пугающе нравилось это чувство защищенности, замаскированное под плен. Нравилось, что мир сузился до размеров корабля, где правила были жесткими, но справедливыми. Но признать это вслух означало бы окончательно сдаться. — Ты слишком много на себя берешь, — прошептал он. В голосе не осталось ледяной колкости, только густая усталость и мягкость, подаренная ромом. — Мне бы хватило и простого слова. А всё это… — он неопределенно обвел рукой горизонт, — лишнее. Хосе усмехнулся, обрадовавшись переменившейся теме, глядя на него чуть сбоку: — А что, думаешь, мы не заслужили немного веселья? — он поднял бровь, но без злости. — Они поднимают кружки за тебя, да. Но если тебе не хватает внимания — скажи прямо. Мы подумаем, как сделать ещё громче. Именинник закатил глаза, и этот жест, обычно исполненный аристократического презрения, сейчас выглядел почти уютным. — Избавь меня от этой чести, — выдохнул он. — Еще немного твоего внимания, и я окончательно оглохну. Эти и так орут так, будто пытаются докричаться до самого дна морского. Эдгар на мгновение замолчал, прислушиваясь к тому, как на баке кто-то безжалостно терзал старую гармонику, испытывая на прочность уши всей команды. Раньше этот кабацкий шум заставил бы его морщиться от боли, но сейчас эта какофония больше не раздражала. — Знаешь, — Эдгар вновь поднял взгляд на Хосе. В его глазах, подернутых хмельной дымкой, промелькнула тень той самой «ясности», которой он так жаждал в начале вечера. — Я готов признать, что мне... не так уж плохо здесь. Но я никогда, слышишь, никогда не признаю, что ты был прав с самого начала. — А мне и не нужно твое признание, — капитан усмехнулся, опустив тяжелую ладонь на плечо художника, но лишь для того, чтобы мягко подтолкнуть его к распахнутой двери каюты. — Мне достаточно того, что ты перестал смотреть на меня как на палача. Идем. Праздник на палубе продолжается без нас — этим псам не нужен ни капитан, ни именинник.  Капитан застыл с поднесенной к губам кружкой, почувствовав, как макушку внезапно обдало прохладным морским бризом. Шляпа — его верная, просоленная штормами треуголка — исчезла. Хосе медленно обернулся, и его единственный глаз округлился от изумления. Позади, в самом центре залитой светом фонарей палубы, разыгрывалось форменное безобразие. Бен пошатывался, как мачта в бурю, потому что на его плечах, по-хозяйски свесив ноги, восседала Деми. Она с победным видом водрузила капитанскую шляпу себе на голову — та сползла ей почти на самые брови, придав девушке вид несуразного воробья. Эдгар невольно замер, наблюдая за этой сценой. Ром уже приятно согревал кровь, размывая острые углы его привычной настороженности. Бурбон, возвышаясь над толпой, салютовала полной кружкой пролетающим мимо чайкам и что-то восторженно выкрикивала, а Бен лишь довольно скалился, покрепче перехватывая её за коленки. — Вуаля! — просияла Деми, явно гордая собой. На фоне её растрепанных волос огромный головной убор смотрелся так, будто она ограбила пугало, но саму её это ничуть не смущало. — И чем это вы тут занимаетесь, а? Прячетесь в тенях, как два заговорщика... или как любовнички? Хосе театрально закатил глаз, выражая всей своей монументальной фигурой крайнюю степень страдания. Её дерзость была привычной приправой к его будням, но сегодня, когда воздух между ним и Эдгаром только-только начал терять свою ледяную горечь, Деми ворвалась в их тишину с грацией пушечного ядра. — Твое имущество пошло по рукам, — Эдгар кивнул в сторону «нового капитана», и в его голосе, вопреки всем стараниям казаться серьезным, проскользнула пьяная смешинка. — Боюсь, завтра тебе придется отдавать приказы, стоя на табуретке, чтобы тебя заметили. Капитан посмотрел на Деми, потом на Эдгара, чьи глаза сейчас блестели в свете фонарей теплее, чем обычно. Он издал короткий смешок, больше похожий на рычание сытого льва, и снова отпил из кружки. — Уведи её, Бен, — сухо бросил он, махнув кружкой в сторону пирата-носильщика. — Видишь же, девка совсем берега попутала. Неси её в трюм и запри там же.  Бен, глухо хохотнув, послушно развернулся, отчего Деми качнулась, едва не выронив кружку. — Я ещё не договорила! — возмутилась она, вцепляясь в макушку пирата и балансируя на его плечах, как циркачка на канате. Она сощурилась, переведя прицельный взгляд на Вальдена. — Ну скажи мне, Эдгар, неужели тебе с этим угрюмым медведем интересней, чем со мной? Постоянно ходишь за ним по пятам, будто он — единственная натура во всем океане! А я? Я, по-твоему, недостаточно живописна для тебя? — Глянь на него, — вставил Хосе, не давая художнику вставить и слова. — Он от твоего «внимания» скоро бледнее своей бумаги станет. Она перехватила шляпу поудобнее, чтобы та не съезжала ей на нос, и состроила ему такую рожицу, что тот невольно отступил на полшага назад, ближе к капитану. — Ну серьезно! — она прищурилась, глядя на художника сверху вниз. — Ты с ним только и делаешь, что ворчишь или карандашом скребешь. Со мной веселее! Я могу научить тебя метать ножи. Или... или мы можем украсть лодку и сбежать в ближайший порт просаживать золото! Хосе же зануда, Эдгар. Вальден почувствовал, как затылком касается плеча Хосе — капитан даже не шелохнулся, оставаясь непоколебимым, как скала, о которую разбивались все безумные идеи Деми. — Внимания? — Эдгар наконец нашел слова, стараясь, чтобы голос не слишком сильно заплетался. — Весь корабль смотрит только на тебя.  Он бросил быстрый взгляд на Хосе. Тот лишь усмехнулся, продолжая лениво наблюдать за перепалкой. В его единственном глазу плясали искры искреннего веселья: ему явно нравилось смотреть, как Вальден пытается отбрить самую острую на язык девчонку Карибского моря. — Видишь? — капитан наконец подал голос, и его бас прозвучал прямо над ухом Эдгара. — Он слишком умен для твоих авантюр.  — Зануды! Оба! — Бурбон фыркнула и так яростно поправила треуголку, что та окончательно закрыла ей один глаз. — Один только и знает, что «пушки к бою», у другого «свет не тот». Вот увидите, наступит день, когда вам обоим станет скучно друг с другом, и тогда вы приползете ко мне! — Уноси её, Бен, пока я не запер эту сирену в карцере! — гаркнул Хосе, и огромный пират зашелся в утробном хохоте, от которого, казалось, завибрировала сама палуба. — Нет-нет! Отставить захват! — Деми, почуяв, что шутки кончились, ловко, словно кошка, соскользнула с плеч Бена. Она поправила на голове гигантскую треуголку, и по её лицу пробежала загадочная улыбка. Подойдя к Хосе, она по-хозяйски похлопала его по макушке, будто одобряя выправку верного пса. Капитан замер, и его единственный глаз полыхнул обещанием скорой расправы. — Деми, клянусь дьяволом, — вкрадчиво произнес он, — еще одно движение, и я лично проверю, как быстро ты плаваешь в открытом море. Она тут же отпрянула, состроив самую укоризненную мину, на которую была способна. — Ну за что?! Какая черная неблагодарность! — она всплеснула руками и тут же обернулась к художнику, обдавая его ароматом рома и безрассудства. — Эдгар, спасай. Я ведь просто хотела предложить тебе порыбачить! У нас в трюме отличные снасти. Она выразительно фыркнула, покосившись на Хосе, и понизила голос до «секретного» шепота, который слышал весь корабль: — Наш капитан-то в этом деле бесполезен. С одной рукой он разве что сам себя поймает за штаны. А ты парень ловкий, пальцы тонкие... Может, хоть рыбой нас обеспечишь, раз в кабаке за нас не дерешься? Капитан шумно выдохнул сквозь зубы, сжимая кружку так, что дерево жалобно скрипнуло. Его единственный глаз проводил удаляющуюся парочку тяжелым, нечитаемым взглядом. Бен рядом виновато шмыгнул носом и поправил ремень на плече, не рискуя нарушать тишину.  Тем временем Эдгар едва успевал переставлять ноги. Деми тащила его за собой с энергией молодого буксира, и стальная хватка её пальцев на его пояснице не оставляла шансов на протест. Ром, выпитый до этого, уже вовсю гулял по венам, превращая палубу в зыбкий кисель. — Деми, сейчас темно! — выдохнул он, едва не споткнувшись о свернутый канат.  Он оглянулся через плечо. Хосе остался стоять у входа в каюту, неподвижный, как обсидиановая статуя. В неверном золоте фонарей его фигура казалась пугающе одинокой. Он не подал приказ, не бросился вдогонку, лишь молча смотрел вслед, предоставив Эдгару самому барахтаться в этом хаосе. — Никакой рыбалки не будет, не трясись. — она резко затормозила у фальшборта в тени фок-мачты и обернулась. Она стянула с головы капитанскую шляпу и с заговорщицким видом прижала её к груди. — Ты посмотри на него! Стоит, как покинутая невеста у алтаря. Она хихикнула, кивнув в сторону застывшего капитана, и придвинулась к Эдгару почти вплотную. — Я спасаю тебя от скуки. Если бы я вас там оставила, вы бы до утра сверлили друг друга взглядами, пока у кого-нибудь из вас не лопнуло бы терпение.  Вальден тяжело облокотился о борт, чувствуя, как прохладный ночной воздух немного проясняет сознание. — И что теперь? — спросил он, глядя на темную, бурлящую воду за бортом. — Мы будем стоять здесь и ждать, пока он придет за своей шляпой? — Садись, — сказала она, указывая на маленькую ящичку, стоявшую в углу. — Хочу тебя кое-чему научить.  В отличии от бурного смеха и суеты, которая царила на других участках корабля, здесь было тихо. И от этого тишина стала казаться громкой. — На этом корабле у многих из нас нет даты рождения, — Деми горько улыбнулась, и в неверном свете звезд её лицо на мгновение утратило маску хмельной беззаботности. — Мы помним только день, когда нас подобрали, или день, когда мы впервые кого-то ограбили. Это и есть наши настоящие именины. Она замолчала, всматриваясь в угольную черноту океана. Эдгар задумался, невольно переведя взгляд с профиля Деми на свои ладони. Угольная пыль въелась под ногти, подчеркивая бледность кожи.  — Мой праздник всегда был напоминанием о долге перед фамилией. Слова девушки заставили его почувствовать укол стыда. Он, привыкший измерять свою жизнь датами выставок, именинными приемами и приходами ренты, вдруг осознал, насколько его праздник был важным. — Возможно, завтра я прокляну себя за эти слова. Но сегодня мне кажется, что я... действительно нахожусь там, где должен быть.  Деми замерла, и на секунду показалось, что она сейчас либо расплачется от избытка чувств, либо столкнет его за борт. Но вместо этого она резко подалась вперед и с размаху припечатала ладонь к его плечу. Удар был такой силы, что Эдгар, и без того дезориентированный ромом, едва не соскользнул с ящика, позорно взмахнув руками, чтобы поймать равновесие. Она запрокинула голову к мачтам и громко расхохоталась. — Слышали?! — выкрикнула она куда-то в темноту, хотя рядом была целая куча сородичей. Она снова посмотрела на него, и в ее глазах, блестящих от хмеля и соли, вспыхнул опасный азарт. Деми схватила его за воротник рубашки, бесцеремонно встряхнув, словно проверяя, не рассыплется ли он окончательно. — Ты только что подписал себе приговор похуже любой петли, Вальден! — прошипела она, обдав его густым запахом спирта. — Обратно в свои шелка ты уже не влезешь. Она вдруг осеклась, прищурилась и подозрительно близко заглянула ему в лицо, изучая расширенные зрачки и непривычный румянец на бледных щеках. — Погоди-ка... — Деми приподняла одну бровь, и на ее губах заиграла лукавая усмешка. — А ну-ка выдохни. Неужели Хосе скормил тебе свою личную заначку, раз ты запел такие песни? Эдгар попытался отстраниться, восстанавливая остатки достоинства, но голова предательски кружилась. — Я... я в полном порядке, — соврал он, чувствуя, как слова вязнут на языке.  — Странные у вас отношения, — она крутила в руках капитанскую шляпу, бережно поглаживая фетр пальцами. — Все пытаются через тебя согреться. А ты для Хосе... ну, как чистый лист. Понимаешь? Типа глотка свежего воздуха. Она наконец перевела на него взгляд, и в её глазах Эдгар увидел непривычную серьезность. — Мне-то этого не нужно. Я в этом дерьме с рождения плаваю, мне не одиноко. А он... — Зачем ты мне это говоришь? — выдохнул Эдгар. Деми промолчала, лишь уголок её губ дрогнул в какой-то болезненно-честной усмешке. Чтобы скрыть неловкость момента, её пальцы, до этого нервно теребившие край шляпы, скользнули к поясу и вытянули оттуда узкий, темный предмет. Это была флейта. Простая, вырезанная из темного дерева, отполированная до блеска ладонями и морской солью. В слабом свете звезд она казалась почти черной. — А какая разница? — она вдруг коротко хохотнула, и этот смех прозвучал надтреснуто, будто она сама испугалась собственной откровенности.  Она вдруг протянула инструмент ему. Эдгар замер, глядя на темную трубку. — На, возьми. Попробуй сам. У тебя пальцы точные, не то что мои крючья.  Он осторожно, едва касаясь, принял флейту. Дерево оказалось неожиданно тяжелым и плотным, оно всё еще хранило тепло её тела. Он держал инструмент неуверенно, почти с опаской; кончики его пальцев, испачканные углем, робко скользили по гладкой поверхности, нащупывая холодные отверстия — Я... я никогда не играл на флейте, — прошептал он, чувствуя, как взгляд Хосе со стороны каюты прожигает ему спину даже через темноту. — А какая разница? — повторила она, наклоняясь ближе к инструменту.  «Сколько людей успело обслюнявить эту деревяшку?» — пронеслось в мыслях с отчетливой брезгливостью. Думать об этом не хотелось, но ром услужливо подсказал: сейчас гигиена — последнее, что должно его волновать на корабле, где праздничные залпы дают из боевых мушкетов. — Ну? — Деми толкнула его плечом. — Чего застыл? Дуешь или боишься, что из неё вылетит дух старого капитана? Эдгар осторожно вытер край инструмента рукавом рубашки, что вызвало у Бурбон лишь очередной смешок. — Да брось ты! На этом корабле зараза боится нас больше, чем мы её, — она поудобнее устроилась на палубе, обхватив колени руками. — Знаешь, почему Хосе не терпит ничего громче пьяного ора своих псов? Вальден поднял бровь, глядя на темную каюту капитана. — Просвети меня. Я думал, это просто часть его имиджа. — Ой, да всё проще! — Деми фыркнула, потянувшись куда-то за бутылкой. — Наш Хосе просто душный. Он считает, что музыка — это лишний шум, который отвлекает от великих мыслей о грабежах. Наверное, боится, что случайно расплачется или, чего доброго, начнет притоптывать ногой. А это, знаешь ли, очень портит репутацию грозы морей. Эдгар невольно улыбнулся. Образ Хосе-зануды, которому музыка мешает предаваться меланхолии, чертовски подходил к его нынешнему настроению. — Значит, он просто старый ворчун, не ценящий искусство? — спросил он, вертя флейту в руках. — Именно!  Она вдруг подалась вперед, и её глаза блеснули озорством. — Ну же, Эдгар. Сыграй. Пусть у него в ушах позвенит. Пока Эдгар примерялся к инструменту, Деми ловким движением выудила из-под складок своего необъятного пояса плоскую флягу, обитую потертой, засаленной кожей. С тихим, сочным «чпок» она выдернула пробку. В нос художнику мгновенно ударил такой густой, дикий и пряный аромат, что у него перехватило дыхание, а в глазах на мгновение застыли слезы. — Знаешь, я тут подумала... — она окинула его придирчивым взглядом, задержавшись на флейте. — Ты слишком трезвый для этой посудины. И для сегодняшнего дня. — Что это? — Вальден подозрительно покосился на темное горлышко, от которого исходил жар, почти осязаемый в прохладном ночном воздухе. Деми хитро прищурилась, придвигая флягу к самому его лицу. — Мой личный рецепт. Ты все равно не поймешь, так что просто доверься даме. Глотни — и флейта сама запоет у тебя в руках, обещаю. Она подтолкнула флягу к его губам, и Эдгар почувствовал, как край металла коснулся его кожи. Взыгравшее упрямство и желание заглушить голос разума, твердивший о правилах приличия, взяли верх. Он перехватил флягу и сделал три крупных глотка. Похоже, он поспешил. Жидкость не просто обожгла, а прокатилась по пищеводу раскаленной лавой, а затем взорвалась в голове миллионом разноцветных искр. Эдгар вытер губы рукавом, чувствуя, как по телу разливается опасная, безрассудная легкость. — О-о-о, посмотрите на него! — Бурбон хлопнула в ладоши, видя, как расширились его зрачки и как расправились плечи. — Ну что? Теперь ты готов разбить эту тишину в дребезги? Он качнул головой, поднес флейту к губам и, не раздумывая, выдал первую ноту. Это был не робкий свист, а высокий, пронзительный звук, который чистым клинком разрезал ночной воздух, перекрывая даже шум волн. — Держи так, — сказала она, морщась от неприятного звука, подавая ему флейту в более удобное положение. Она почти приняла на себя роль учителя, хотя это было явно не её стихия. — Немного ниже… Нет, не так! Её пальцы уверенно нащупали правильные позиции, быстро показывая, что делать. Эдгар следил за её руками, но его внимание, несмотря на явное усилие, было рассеяно — вся атмосфера была такой лёгкой и беспокойной. Пиратский корабль шумел вокруг, пьяные матросы вели весёлые беседы, иногда кто-то хихикал или смеялся в уголке. Впрочем, музыка, которую он пытался сыграть, скорее забавляла, чем вдохновляла. Каждый звук, выходящий из флейты, был слишком резким и невыносимым. — Ну, что ты… Пальцы… Ты же не хочешь, чтобы это напоминало зловещий зов?  Он попытался снова, но результат был тот же — звук был неправильным, словно флейта сама отказывалась слушаться. Вальден выдохнул, слегка смеясь над собой, и вдруг понял, что по-настоящему наслаждается этим моментом. — Ну и что, — сказал он с усмешкой, — кто вообще сказал, что я умею играть? Этому надо учиться, да? — Ну да, можно так сказать, — ответила она, стараясь быть серьёзной. — Ты, конечно, музыкант от природы… но начни с простых звуков. Это ты сам себя учишь, а я всего лишь показываю, как правильно. Странно, но ему даже начинало нравиться это — такой совершенно новый опыт, в котором не нужно ни о чём беспокоиться. Смесь из фляги Деми словно выжгла в сознании Эдгара последние остатки страха, заменив их искрящейся, шальной легкостью. Мир вокруг потерял четкость линий: мачты начали плавно изгибаться, как морские змеи, а звезды над головой рассыпались золотой пылью, танцуя в такт его участившемуся пульсу. — Так, финальный штрих! — Бурбон, едва державшаяся на ногах и хихикающая в кулак, подняла с земли огромную капитанскую шляпу. Она с силой водрузила её на голову Эдгара. Фетр съехал ему на самые брови, в этом нелепом виде, в тонкой рубашке, с пьяным блеском в глазах и в чужой короне, Эдгар почувствовал себя абсолютно неуязвимым. Он снова поднес флейту к губам. Никакого прогресса в этих звуках совершенно не было. Деми, подталкивая его в спину и едва не заваливаясь на него от смеха, вела его к каюте, как ведут триумфатора. Когда они «причалили» к застывшему у дверей Хосе, он выдал особенно высокую, издевательскую ноту прямо в лицо капитану. Хосе выглядел как грозовая туча, в которую случайно попала петарда. Его единственный глаз сузился, а челюсти были сжаты так плотно, что борода, казалось, ощетинилась. Он молча смотрел на эту картину: пьяная в дым Деми, виснущая на плече художника, и сам Эдгар — растрепанный, в его собственной шляпе, выдающий на флейте нечто невообразимое.  — Хочешь, чтобы Деми искала свою палочку где-то на волнах океана? — сразу же прорычал капитан.  Он резким жестом отмахнулся от инструмента, едва не выбив его из рук художника. Бурбон, издав победный писк, благоразумно отступила в тень, оставив их наедине. Эдгар тем временем небрежно привалился к переборке рядом с капитаном. Шляпа Хосе всё еще сидела на его голове, забавно перекосившись, но художника это ничуть не смущало. Он чувствовал себя победителем в дуэли характеров. — Ты ведь любишь любое моё искусство, Хосе… — выдохнул он. — Не хочешь признаться, да? Ты строишь из себя гранитную скалу, но я же вижу… Он повернул голову к капитану, расплываясь в дерзкой, совершенно не свойственной ему прежде ухмылке. Баден медленно повернулся к нему. Гнев в его глазах начал сменяться чем-то иным, тяжелым, тягучим вниманием. Он смотрел на Эдгара сверху вниз, на то, как тот развалился, смелый и беззащитный в своем опьянении. — Ты поддашься. Когда увидишь мои картины. Может, даже портрет захочешь… — Эдгар сделал паузу, бесцеремонно оглядывая суровое лицо Бадена. — И тебе понравится. Ты ведь только ради этого меня и держишь, правда? Деми сказала, что ты хочешь согреться.  — Ты пьян, Вальден, — тихо произнес Хосе, сокращая расстояние между ними. — И ты забываешься. — Я наконец-то... — Эдгар икнул, не сводя с него сияющих глаз, — Понял. Что я здесь главный. Ты просто одержим мной! — Одержим?! — Хосе вдруг коротко хохотнул. — Она напоила тебя этой дрянью, нацепила на тебя мою шляпу и теперь ты возомнил себя чревовещателем? Он снова усмехнулся, вытирая рот тыльной стороной ладони.  — Да я полвечера потратил, глядя, как эта ведьма таскает тебя по углам! Я устроил этот балаган, чтобы ты, наконец, перестал киснуть, а в итоге сидел тут один, как старый сыч, пока вы там «рыбачили». Эдгар сделал неловкий шаг к нему, всё ещё чувствуя себя невероятно смелым. — Так ты... ты злишься, потому что тебя не позвали? — он улыбнулся, поворачиваюсь корпусом на капитана. — Наш великий капитан... обиделся? — Я не обиделся, я в ярости от твоей неблагодарности, — Баден махнул рукой, едва не сбив шляпу с пленника. — Я достал тебе лучший ром, я заставил этих головорезов орать твоё имя, а ты ушел слушать флейту этой сумасшедшей! И теперь ты приходишь сюда и говоришь мне, что я хочу согреться.  Хосе вдруг подался вперед, нависая над художником. Его пьяная веселость на миг сменилась какой-то разгоряченной, почти детской искренностью. — Да, хочу! — рявкнул он, с грохотом припечатав ладонь к бортику. — И если я решил, что ты должен сидеть рядом, пока я пью за твой чертов день рождения — значит, ты сидишь здесь, а не скачешь по корме с Деми! Вальден глядел на него с необычайно тупым взглядом, пытаясь сконцентрироваться на чужих словах. В конце концов, всё, что ему удалось выдавить — это короткий смешок. Он прикрыл рот ладонью, содрогаясь от приступа неудержимого веселья, и опасно накренился на бок. Флейта, которую он до этого сжимал, выскользнула из пальцев и с глухим стуком укатилась куда-то в темноту под шлюпку.  — Ты серьезно сидел тут и дулся на бочке, пока я пытался извлечь хоть один приличный звук из этой деревяшки? Хосе, ты же просто просто ревнуешь свой груз к дудке! Хосе засопел, и его ноздри раздулись. Он явно хотел обидеться или рявкнуть что-то по-настоящему грозное, но вид пьяного в стельку именинника, который едва держался на ногах, но при этом умудрялся над ним потешаться, окончательно сбил его с толку. — Ты на себя посмотри, — буркнул он, и его грозный рык внезапно превратился в ворчание няньки. — Да я просто следил, чтобы ты не свалился за борт и не испортил мне статистику выживаемости! — Я и сам не особо ожидал, что ты будешь прослушивать мои произведения и восхищаться ими, — пробормотал он, криво усмехаясь. Капитан на мгновение замолк, и его взгляд снова «прилип» к Вальдену. В желтом свете фонаря было видно, как Хосе борется с желанием ляпнуть что-то колкое. — Может, и оценил бы, будь у тебя в руках кисть, а не эта облезлая дудка, — пробурчал Хосе. Он попытался отстраниться, чтобы наконец закончить этот затянувшийся вечер и спровадить именинника спать, но внезапно почувствовал на своем плече лишний груз. Эдгар, окончательно сдавшись хмелю и качке, просто уронил голову ему на плечо. Капитан замер, малость опешив от такой бесцеремонности. — Ты впрямь хорош в картинах. Этого не отнять, — негромко добавил Баден. — Но, пожалуй, на этом твои плюсы заканчиваются. Ты худший собутыльник, которого я видел. Именинник лишь что-то невнятно промычал в ответ, сильнее вцепляясь в его рукав. — Значит я бесполезен? — донеслось из-под воротника. — Но ты всё равно палишь из пушек... в мою честь. Хосе стоял неподвижно, боясь не то спугнуть этот редкий момент добровольного прикосновения, не то просто опасаясь, что если он шелохнется, Эдгар окончательно сползет на пол. Капитан скосил единственный глаз на макушку художника. Шляпа, всё еще венчавшая голову Вальдена, теперь съехала совсем в никуда, почти закрывая ему лицо. Позади них палуба превратилась в филиал преисподней: матросы, подогретые ромом, всё ещё орали песни так, а кто-то у грот-мачты затеял шуточную драку, и глухие удары тел о доски перемешивались со звоном разбитой посуды. На сей раз им повезло, что капитан не обращает на них внимание.  Баден хрипло усмехнулся, чувствуя, как Эдгар окончательно обмяк на его плече, продолжая при этом что-то увлеченно бубнить. — Человек не может быть идеален во всем, — пробормотал Вальден, безуспешно пытаясь сфокусировать взгляд на распахнутых шнуровках капитанской рубашки. — Но меня жизнь... ох, она была ко мне чертовски щедра. И талантом, и внешностью, и финансами... Ну, финансы сейчас временно в заложниках, но это детали…  — Ах, детали? — Хосе едва сдержал смех, поудобнее перехватывая художника за пояс. — Ты забыл упомянуть свою феноменальную скромность. — Видимо, я еще и музыкант, не думаешь? — Эдгар проигнорировал сарказм, его окончательно понесло в розовые степи хмельного воображения. — Я только сейчас заметил... большинство моих знакомых в Лондоне — музыканты. Мне такие всегда нравились. Утонченные, понимаешь? Один, кстати, во Франции... — он сделал театральную паузу, едва не соскользнув с плеча капитана. — Сходим на его концерт? Я настаиваю. Ты просто еще не слышал ничего, кроме своих пушек. — Во Францию? На концерт? — Хосе коротко хохотнул, глядя на съехавшую набок шляпу художника. — Конечно. Прямо завтра развернем корыто и пришвартуемся в порту Марселя. Нас там так радушно встретят, что концерт закончится прямо на эшафоте. — Ты просто не понимаешь... — он обиженно шмыгнул носом и вдруг замер, уставившись на ладонь капитана, сжимающую его бок. В его пьяном мозгу вспыхнула новая, совершенно абсурдная картина. — А как бы ты играл с крюком?  — С крюком? — Баден на мгновение представил эту картину и не выдержал — его хохот заглушил на мгновение даже вопли команды. — Боюсь, скрипка бы этого не пережила. Как и твои нежные уши. — Одной рукой тоже можно, — упрямо пробормотал он, рефлекторно коснувшись макушки, когда Хосе ловким движением крюка подцепил свою шляпу, возвращая её на законное место. — Уверен, что даже на флейте получится... Главное страсть. Но кроме этого... у тебя есть много других качеств. Например... Он замолчал, прикусив губу. В затуманенной голове закружились обрывки последних месяцев. Какими такими «положительными» чертами обладал этот человек? Эдгар честно пытался выудить из памяти что-то благородное, но всплывали только крики людей, оглушительный звон захваченного золота и едкий запах пороха, от которого першило в горле. Он вспомнил ту железную хватку, с которой Хосе вырывал его в портовых потасовках, и то, как капитан молча ставил перед ним тарелку с нормальной едой, когда команда сидела на солонине. — Ну... ты... — он прищурился, пытаясь сфокусировать взгляд на неловком лице Бадена.  — Ой, да понятно всё! — раздраженно отмахнулся Хосе, чувствуя, как неловкая пауза затягивается. Он уже собрался было силой уложить его в постель, но Эдгар вдруг встрепенулся, поймав его за рукав. — Нет, постой! Я серьезно... — парень подался вперед, едва не ткнувшись носом в грудь капитана. — У тебя есть... авторитет.  Хосе остановился, перестав ворчать. Он ожидал очередного бреда о живописи или музыки, но тон художника изменился, что немало удивляло в его состоянии.  — Ты ведь небогат, Хосе, ну, по меркам тех, кто гребет золото сундуками. Но эти псы... они смотрят на тебя как на бога. Даже среди самых приличных людей в Англии редко найдется тот, кто сможет управлять такой толпой безумцев без единого осечки.  Эдгар сделал глубокий вдох, его качнуло, и он вцепился в плечо Бадена покрепче, продолжая свою путаную, но донельзя искреннюю тираду.  — Это... это достойно уважения. Ты единственный дикарь, которого я не хочу высечь за манеры. Его взгляд расфокусировался, став странно-исследовательским и пугающе нежным. Он приподнял руку, описывая в воздухе неопределенный круг перед лицом капитана. — И у тебя редкое лицо. На первый взгляд — сущий кошмар: шрамы, щетина, вечный оскал... Грубо, устрашающе, но если присмотреться... — художник подался еще ближе, обдавая капитана винными парами. — Под этой повязкой и за этим крюком... ты ведь чертовски красив. Зачем ты вообще прячешь глаз? Он бесцеремонно впился глазами в лицо Бадена, словно набрасывая в уме эскиз углем прямо по живой коже. — Твоя челюсть... она будто высечена из гранита. А этот шрам? Это же идеальная диагональ для композиции! Великое полотно, которое зачем-то завесили грязной тряпкой и задвинули в угол трюма. Эдгар поморщился, его испачканные пальцы несмело коснулись колючей щетины на щеке капитана. — Только вот... — он брезгливо дернул углом рта. — Побриться тебе стоит. Немедленно. Эта твоя растительность... м-да. Портишь всё лицо. Парень наконец выдохся. Его рука бессильно соскользнула с плеча капитана, и он глубоко задумался, явно пытаясь выудить из глубин своего опьянения еще парочку «комплиментов», способных окончательно добить остатки капитанского терпения. Если бы не та самая густая растительность, которую Эдгар только что так нещадно заклеймил «сорняками», было бы видно, как жаркий, густой румянец заливает скулы Бадена. Капитана, который не бледнел под прицелом целой орды и не моргал, когда пушечные ядра щепали борт его судна. Сейчас же он чувствовал себя абсолютно безоружным, будто его выставили голышом на юте перед всей командой. Хмель в голове самого Хосе услужливо подменил праведный гнев каким-то непривычным смущением. Он громко кашлянул, пытаясь вернуть себе вид сурового морского волка, но вышло на редкость неубедительно. — Нести такую чушь... про глаза... про растительность... Ты хоть соображаешь, что мелешь? — буркнул он, отводя единственный глаз в сторону и подозрительно усердно разглядывая пустую бутылку на полу. Его свободная рука непроизвольно дернулась вверх. Хосе осторожно, почти украдкой, коснулся пальцами своей бороды. Жесткая щетина кольнула ладонь, и в горле у капитана внезапно пересохло, словно он только что проглотил пригоршню песка.  — Дурак ты, Эдгар.  В ответ он лишь тихо всхлипнул от смеха, вновь роняя голову на плечо капитана. Его горячее дыхание опаляло шею Хосе, заставляя того стоять неподвижно, боясь спугнуть это перемирие. Он почувствовал, как внутри у него что-то окончательно потекло.  — Ладно... — капитан вдруг засуетился, неуклюже пытаясь отстраниться, но при этом придерживая парня за локоть, чтобы тот не рухнул. — Хватит. Наслушался я твоего бреда.  Хосе практически волоком потащил ценителя прекрасного к каюте. Переступить через высокий порог оказалось задачей не из легких: Эдгар, чьи ноги превратились в бесполезные макаронины, еле шагал, создавая безрукому капитану ещё больше проблем. — Поднимай копыта! — прошипел он, едва не вваливаясь внутрь вместе с ним. Наконец, они оказались в каюте. Хосе захлопнул тяжелую дверь ногой, и тяжело дыша, дотащил Эдгара до центра комнаты. Он не стал церемониться и подвел его к кровати, чуть ли не бросая его на жесткий матрас.  Хосе выпрямился, утирая пот со лба тыльной стороной ладони. Он подошел к столу, где в неверном свете лампы тускло поблескивала нетронутая бутылка темного рома. — Теперь посиди смирно, пока я... — он замолчал, бросив быстрый взгляд на Эдгара. Капитан вытянул пробку из бутылки зубами и сделал внушительный глоток прямо из горлышка. Ему срочно нужно было смыть этот обжигающий привкус смущения, который художник так беспардонно влил ему в уши. — Дай сюда, — Вальден бесцеремонно потянулся к бутылке, отбирая его у нуждающегося и донельзя трезвого Бадена.  Хосе даже не успел возмутиться — его пальцы разжались скорее от неожиданности, чем от реального напора. Он опешил от этой пьяной наглости. Пришлось наблюдать, как Эдгар делает быстрый глоток, морщится и возвращает бутылку, не сводя с собеседника затуманенных глаз. Пришлось и капитану опуститься рядом на кровать, не в силах больше терпеть собственную трезвость.  Лампа на столе тихо потрескивала, отбрасывая на стены гигантские, дрожащие тени. За дверью всё еще слышался отдаленный гул пиратского веселья, но здесь, за тяжелым дубом, мир сузился до размеров кровати и двух захмелевших мужчин. Рука Эдгара потянулась выше, цепляясь за повязку. Когда тонкие, пахнущие углем и ромом пальцы коснулись узла повязки, капитан не шевельнулся. Он мог бы перехватить эту руку одним движением, мог бы сломать художнику кисть, но он замер, скованный странным оцепенением. Когда повязка скользнула вниз, обнажая то, что годами было скрыто от дневного и лунного света, он непроизвольно задержал дыхание. Вальден подался вперед, его лицо осветилось почти благоговейным восторгом перед почти что привычной картиной.  — Позволь мне хотя бы сегодня делать что хочу.  — Ты всегда делаешь что хочешь, — не мог не протестовать капитан, еле державшись без движения.  Его пальцы, не знающие страха, медленно прочертили путь от густой брови вниз, к самой щеке, бережно изучая рельеф старой раны. Хосе молчал. Его глаза лихорадочно блестели, отражая пламя лампы. Он чувствовал каждое движение пальцев Эдгара. — Раз насмотрелся то давай кыш, слишком близко. — произнес капитан с некоторыми паузами, когда юноша крутил его из стороны в сторону.  Хосе издал неопределенный звук и поспешно приложился к бутылке. Ром привычно обжег горло, но так и не смог заглушить жар, который разливался по лицу от прикосновений. Капитан чувствовал себя огромным кораблем, который сел на мель в самый неподходящий момент. — Близко? Какой невинный, я же просто смотрю! — с беззаботным смехом он крутит в руке повязку, второй притягивая Хосе назло еще ближе, — У тебя такой глаз от природы? А шрам откуда?  Он с детской непосредственностью возился с повязкой, пока наконец не натянул её на собственное лицо. Хосе наблюдал за этим с каким-то странным интересом. На тонком, породистом лице художника грубая кожа повязки смотрелась слишком чужеродно. — Ну? — Баден усмехнулся, глядя, как Эдгар нелепо щурится и пытается сфокусировать зрение. — Каково это, видеть мир наполовину?  — Так ты просто не мог разглядеть мою красоту все это время, — он усмехается, легонько похлопав по плечу капитана. — Красота — это лишний груз для пирата, — тихо отозвался он. Хосе медленно протянул руку и аккуратно, кончиками пальцев, подцепил край повязки на лице Эдгара, возвращая ему зрение.  — Какой же ты ворчливый старик… — Кто бы тут говорил! Мне всего тридцать два.  — Тридцать два? — Эдгар округлил глаза, и эта новость, кажется, протрезвила его на краткий миг. — Господи, Хосе... это же целая вечность. Десять лет разницы — это пропасть! Целая эпоха! Пока я учился не пачкать манжеты краской ты уже... что ты делал? Грабил галеоны? Был легендой, пока я учился завязывать шейный платок? Он снова покачнулся, едва не ткнувшись носом в плечо капитана, и его смех, тихий и хрипловатый, заполнил пространство между ними. — Не стесняешься своего возраста, дедуля? — Эдгар бесцеремонно прищурился, вновь вглядываясь в лицо напротив, будто выискивая там новые морщины. — Пожалуй, не стану больше донимать тебя, вдруг в песок рассыпешься. В такие годы приличные люди сидят у камина и цедят бульон, а ты всё ещё прыгаешь по реям с этой своей железкой. Хосе глубоко вздохнул. В этом звуке было столько мученического терпения, сколько не набралось бы у всех святых в небесной канцелярии вместе взятых. Он медленно поставил бутылку на пол, словно это была единственная ценная вещь, оставшаяся в его «закатной» жизни. — В песок, значит? — проворчал капитан. — Посмотрел бы я на тебя в тридцать два, крысёныш, если бы ты прожил хотя бы год моей жизнью. Эдгар лишь блаженно улыбнулся, вытягиваясь на кровати с грацией разомлевшего на солнце кота. Пустая бутылка укатилась куда-то в густую тень угла, где её никто уже не найдет. Вслед за ней отправился и крюк. Хосе с коротким щелчком отстегнул стальной протез, и тот с тяжелым стуком упал на палубу. Капитан остался без своей привычной брони, приклеив к себе глаза собеседника.  — С днём рождения, — негромко произнес Хосе, потирая культю, затекшую под ремнями. — Наслаждайся молодостью. Скоро станешь таким как я. Без крюка и в расстегнутом камзоле капитан больше не казался грозой морей. В неверном свете лампы кожа Хосе казалась медно-красной; пьяный румянец залил его скулы, а кончик носа стал забавно-бордовым, что придавало пирату неожиданно беззащитный вид. Он чувствовал, как под чужим весом скрипнул матрас. Старая койка, привыкшая к качке, вновь послушно вынудила их сойтись к центру, нарушая все законы приличия и дистанции. Не первую неделю они засыпали в одной тесной кровати. Они не отвернулись друг от друга, как делали это обычно, охраняя свои личные границы. Сейчас, в этом тесном пространстве, их дыхание перемешивалось. Эдгар чувствовал, как от Хосе исходит ровный, почти печной жар. Хосе чувствовал это тоже.  Вальден лениво протянул руку, чьи пальцы всё еще были слегка испачканы угольной пылью, и коснулся плеча Хосе. Ткань рубашки была грубой, но под ней ощущалось мерное биение сердца, стоило ему перевести руку чуть вниз.  Капитан лишь что-то нечленораздельно буркнул в ответ, но не отстранился. Напротив, в этой тишине он бессознательно подался вперед, сокращая последние сантиметры между ними, пока их лбы почти не соприкоснулись. Тишина каюты теперь была нарушена лишь тяжелым дыханием Хосе и приглушенным, едва слышным хихиканьем Эдгара, которое вибрацией отдавалось прямо в груди капитана. Без тяжелого стального наконечника рука Хосе казалась непривычно легкой, почти невесомой, но ее хватка всё еще была собственнической. Он притянул Эдгара к себе, словно забирая его в надежный плен своих рук, укрывая от качки и от шума палубы. Художнику пришлось убрать руку, мешавшую этому внезапному сближению, и теперь он был вынужден уткнуться носом в широкий вырез капитанской рубашки.  — Тише ты, — проворчал Хосе.  Но Вальден не мог остановиться. Хмель в голове превратил всё происходящее в какую-то абсурдную, невероятно теплую сказку. Его плечи подрагивали от смеха, а лицо, спрятанное в груди Бадена, расплылось в самой блаженной улыбке. В этой тесноте, где колено упиралось в колено, а сердца бились почти в унисон, время окончательно остановилось.  Эдгар замер на мгновение, вслушиваясь в этот рокот внутри чужой грудной клетки, прежде чем медленно, преодолевая вязкую тяжесть хмеля, поднять голову. Как и ожидалось, капитан тоже не смог сомкнуть глаз. Улыбка медленно тает на губах, уступая место осознанию. Дистанция между ними была настолько ничтожной, что он чувствовал жар, исходящий от кожи Хосе. Эдгар не выдержал этого прямого, сверлящего взгляда, в котором сейчас было слишком много правды. Он лихорадочно опустил глаза ниже, пытаясь зацепиться за что-то приземленное: за покрасневший от ветра и рома кончик носа капитана, за его неаккуратные усы. Но это не спасало. Взгляд художника метался вверх и вниз, выдавая его внутреннее смятение. Он слишком громко сглотнул. Он видел, как костяшки пальцев Хосе побелели — капитан с такой силой сжал простыню под ними, что грубая ткань жалобно натянулась. Кончик его носа коснулся щеки Хосе, опалив кожу близостью. Эдгар слабо коснулся губ капитана, едва ощутимо, словно боялся чего-то. Это было похоже на прикосновение грязной кисти к самому дорогому холсту. Осторожное, трепетное, полное немого обожания и страха испортить шедевр. Было слышно, как капитан издал тихий, гортанный звук, но не отстранился. Напротив, он медленно прикрыл глаза, позволяя Вальдену почувствовал вкус крепкого рома на грубых губах капитана. Эдгар почувствовал, как тяжелая ладонь капитана, до этого сжимавшая простыню, медленно поднялась и коснулась его затылка, зарываясь пальцами в растрепанные волосы, удерживая, притягивая еще ближе. Удушливый Хосе заполнил всё пространство. Стоило художнику самостоятельно углубить поцелуй, сознание окончательно поплыло. Это была вершина восторга. Вершина, после которой следовало покатиться с горы кубарем.  Тепло, разлившееся по телу, превратилось в липкий жар, а блаженное головокружение обернулось резким приступом тошноты, от которого в глазах потемнело. Внутренности скрутило спазмом, таким внезапным и мощным, что романтика мгновенно испарилась, уступив место животному инстинкту самосохранения. Эдгар резко отпрянул. Бледный как полотно, зажав рот ладонью, он вскочил на ноги. Хосе, чей взгляд только что был затуманен нежностью, вздрогнул, не понимая, что произошло. Не разбирая дороги, сшибая коленями углы мебели, именинник бросился к двери. Он вылетел из каюты, едва не сорвав её с петель, и помчался куда подальше. Ему нужен был воздух. И желательно борт корабля.  Капитан же остался сидеть на кровати, застыв в той же позе, с протянутой в пустоту рукой. — Разрази меня гром, — пробормотал он в ту же пустоту, глядя на распахнутую дверь. — Разрази меня гром! — Деми застыла на полпути к фок-мачте, чуть не выронив из рук бутылку с остатками вчерашнего веселья. Она буквально подлетела к капитану, который уже стоял на юте, вцепившись в перила так сильно, будто пытался их раздавить. Солнце Барселоны беспощадно заливало палубу, заставляя каждого на корабле чувствовать, как в висках бьют молоты, но сейчас Деми плевать хотела на похмелье.  Капитан избавился от неопрятно густой бороды, теперь его лицо украшали утонченные, идеально выверенные усы и аккуратная, острая бородка, открывшая четкую линию челюсти. — Гляньте на него! Словно в оперу собрался! — Деми не унималась, кружа вокруг Бадена, как назойливая чайка. — Хосе, ты выглядишь так... опрятно, что мне хочется немедленно пойти и помыть палубу с мылом! Оба игнорировали свинцовую головную боль после вчерашнего, но если девушка выглядела взъерошенной и помятой, то мина капитана была мрачнее грозовой тучи. Деми потянулась было пальцем, чтобы проверить гладкость чужой щеки, но Хосе перехватил её запястье на полпути. Но он ничего не ответил. Лишь развернулся к борту, глядя на приближающиеся очертания барселонских доков, но мысли его были далеко не о швартовке.  — Так где же наш именинник? Ему наверняка память отшибло после вчерашнего.  — Он спит, — наконец коротко бросил Хосе, стараясь, чтобы голос звучал как можно безразличнее. — Спит? — Деми приподняла бровь. — В полдень? Так буди его! Неужели ему вот настолько плохо?  Баден почувствовал, как под воротником становится тесно. Он снова коснулся кончиками пальцев выбритой скулы. Утро было беспощадным: солнце жарило затылок, голова гудела, а Деми, кажется, задалась целью вытрясти из него всю душу. — Он просто... — Хосе замялся на долю секунды, подбирая слово, которое не звучало бы слишком мягко, — Пусть отсыпается. Нам в Барселоне нужны ясные головы.  — О! Кстати об этом… — Бурбон активно кивает, опасно прислонившись к низким бортикам. — Мы же собирались ограбить тот корабль, просто… думаю мне нужна будет помощь.  Мотивы её не были понятны. Капитан раздраженно вздыхает и щурится, на понимая намеков девушки.  — Ну! Мы же не в первый раз пытаемся. Наши рожи все запомнили, но… — она вновь косится на дверь каюты, вырывая из собеседника очередной мучительный стон.   — Говори прямо, у меня голова не в том состоянии.  Она ненадолго замолчала, её губы сжались в тонкую, дрожащую полоску, явно борясь с желанием расхохотаться или высказать всё, что думает. — Просто предоставь это мне. Всего-лишь наряжу его немного, а дальше ты и сам разберешься.  Хосе прищурился, и в его взгляде мелькнуло нехорошее предчувствие. Он слишком хорошо знал Деми, чтобы доверять ей одежку столь ценного человека.   — Расслабься, капитан. Я знаю, что делаю, — она похлопала его по плечу, едва не задев свежую бородку. — К тому же, судя по твоему новому виду, ты теперь и сам не прочь... изменений.  Хосе раздраженно выдохнул, понимая, что спорить с ней сейчас бесполезно — головная боль мешала строить логические преграды. — Делай что хочешь, — бросил он, отворачиваясь к морю.  — Вчера он вылетел от тебя так, будто за ним гнались все черти преисподней. — Деми мастерски сменила тему, приложившись к горлышку бутылки. Она сделала долгий, смачный глоток и вытерла губы рукавом, не сводя с капитана лукавых глаз. — Бедный парень… Хосе, признавайся, что ты с ним сделал?  Хосе лишь сильнее вцепился в перила. Желваки на его лице заходили ходуном, а выбритая кожа, еще не привыкшая к морскому ветру, казалось, начала гореть под прицельным взглядом Бурбон. — Я ничего с ним не делал. — Ну-ну, — протянула она, поправляя юбку. — Вы друг на друга плохо влияете.  Она сделала паузу, наслаждаясь тем, как Хосе буквально каменеет под её взглядом, а затем добавила с притворной жалостью: — Наверное, он просто не выдержал вони в твоей конюшне. Удивительно, что он вообще добежал до борта, а не испустил дух прямо у тебя на руках. Капитан уже набрал в грудь воздуха, чтобы разразиться ответной тирадой, которая заставила бы покраснеть даже бывалого боцмана, но внезапно осекся. Он почувствовал, как по палубе скользнула длинная, ломаная тень, которая легла на доски совсем не под тем углом, под которым должна была. Хосе нахмурился, чувствуя, как внутри закипает уже не досада, а настоящий гнев. Он медленно поднял взгляд на мачту, а затем на нежданных попутчиков, что маячили на краю его зрения. — Святись призрачное судно! Вы что, издеваетесь?! Вы до сих пор не доставили этого щенка в порт?! Дребезжащий, старческий голос Вильсона, усиленный эхом бухты, полоснул по ушам не хуже корабельного колокола. Те, кто устроился спать прямо на палубе, обнимая канаты, подскочили как ужаленные. Старик стоял на носу своего судна, бешено размахивая руками, и его вопли заставили чаек с истошным криком взмыть в небо. Расстояние между кораблями еще не позволяло говорить спокойно, поэтому Вильсону приходилось орать во всю глотку, срывая связки. Зубы скрипнули сами по себе, стоило услышать этот голос. Для полноты картины только его и не хватало.  — Спустить сходни! Живее, не то отправитесь служить этому старику! — рявкнул Хосе в ответ, перекрывая старческий визг. Матросы засуетились, палуба превратилась в гудящий улей. Причал был уже совсем близко, а желание закончить этот цирк ещё ближе.  — О нем уже объявления по всей Европе вешают! — продолжал надрываться Вильсон. Он опасно перевешивался через фальшборт своего корыта, которое шло на опасное сближение, едва не обдирая краску о борт корабля. — А вы, болваны, так и таскаетесь с ним! Молись, Баден, что я тебя первым нашел, а не те шакалы, что рыщут по следу за королевской наградой. Снова хвост поджмешь и убежишь, когда запахнет жареным, а? Как в прошлый раз? Упоминание прошлого раза ударило под дых сильнее, чем любое пушечное ядро. Он сделал шаг к самому краю юта, повторяя за стариком. — Ты орешь слишком громко, падаль! — гаркнул Хосе так, что чайки брызнули в стороны от мачт, а матросы на баке невольно втянули головы в плечи.— Весь порт уже знает, какой ты дурак! Убирайся к черту!  Вильсон, однако, не унимался. Он вытер слюну с подбородка с противным скрежетом, гадко ухмыляясь. Его взгляд зацепился за то, чего он явно не ожидал увидеть именно этим утром. Он моргнул один раз, другой, а затем его лицо расплылось в издевательской маске изумления. — Ого! Гляньте на него! Ради этого мальчика мы даже рожу облагородили? — взвизгнул старик, тыча костлявым пальцем в сторону Бадена. Команда Вильсона мгновенно подхватила этот лай. Он почувствовал, как его свежевыбритые щеки, еще хранящие прохладу ночного воздуха, внезапно обдало жаром.  — Гигиена, болван! — сопротивлялся Хосе, пытаясь вернуть голосу былую мощь в голосе. — Слыхал о таком? — Гигиена?— Вильсон картинно приложил руку к уху. — Слыхали, парни? Капитан выучил новое слово! Твой груз отказался открывать рот, пока ты не перестанешь вонять? Неужто Вальден не захотел целовать колючий кустарник? Деми, стоявшая за спиной Бадена, не выдержала. Она честно пыталась сохранить мину верной соратницы, но эта картина была выше её сил. Она уткнулась лицом в сгиб локтя, и её плечи затряслись в конвульсивном смехе. Из-под рукава вырвалось что-то среднее между всхлипом и хрюканьем. — Ой, глядите, он краснеет! — зашелся в экстазе старик, перевешиваясь через фальшборт так низко, что едва не зачерпнул шляпой воду. — Какая гладкость! Скажи честно, ты использовал дорогущее масло или просто потерся мордой об изящную ножку своего паренька? — Отчаливай! — взревел Хосе, топая ногой по палубе с такой силой, что подвесная лампа в каюте внизу наверняка сплясала. — Убирай свое гнилое корыто, пока я не протаранил тебя!  Вильсон осекся на полуслове, и его издевательский хохот сменился жадным, почти плотоядным прищуром. Он замер, подавшись вперед всем телом. Эдгар возник в дверном проеме каюты очень не вовремя. Солнечный свет ударил ему в глаза, заставляя болезненно поморщиться и прикрыть лицо ладонью. Выглядел он даже хуже, чем в первый день его похищения.  — Матерь Божья... — выдохнул Вильсон, и в его голосе больше не было смеха. — Вы только посмотрите на него! Вся краска мгновенно сошла с лица капитана, сменившись мертвенной бледностью. Он не обернулся к Эдгару, но почувствовал его присутствие за спиной каждой порой кожи. Ему стало тошно от того, как жадно Вильсон обшаривает взглядом каждую деталь внешности художника. — Господи, вернись в каюту… — О, пусть останется! — взвизгнул Вильсон, почуяв, что нащупал самое больное место капитана. — Дай парню хоть на свет взглянуть! Или ты боишься, что он увидит, как ты покраснел от моих шуток? Слышь, Вальден! Тебя этот одноглазый еще не съел? А то он тут ради тебя бороду сбрил, прихорашивается, павлином ходит! Эдгар, всё еще пребывая в похмельном тумане, медленно перевел взгляд с беснующегося Вильсона на Хосе. Его глаза расширились, когда он наконец сфокусировался на лице капитана. Двойного сюрприза с утра он уж точно не ждал.  — Мы были союзниками, Баден. А ты схватился за мальчишку как за последнюю шлюху. У него ноги дрожат сильнее, чем у девственницы перед венцом! — Это ты всё начал, если не забыл. — безучастно прохрипел Хосе. Было слышно, как захлопнулась дверь каюты. Мальчишка, видимо, не выдержал столько всего за считанные минуты. Вильсон проводил взглядом захлопнувшуюся дверь и издевательски присвистнул. Бросив ядовитый плевок напоследок, старик развернулся и, прихрамывая, скрылся за бортом своего судна. Но его голос еще некоторое время доносился из-за переборки: — Всё равно встретимся на суше! Я найду тебя, Баден! И мальчика твоего найду! Хосе стоял неподвижно, глядя на то, как корабль Вильсона медленно отчаливает, обнажая полосу грязной пены. Он знал, что это не просто угроза. К вечеру, когда портовые кабаки Барселоны наполнятся гулом, Вильсон соберет свою стаю.  Тишина на палубе стала невыносимой, матросы замерли у снастей, боясь даже вздохнуть.  — Чего вылупились?! — взревел он, срываясь на команде. — У нас швартовка, живо по местам! Он бросил короткий взгляд на дверь каюты. Ему хотелось ворваться туда, встряхнуть Эдгара за плечи и спросить, какого черта тот вылез на палубу именно в этот момент. Хотя по правде, хотелось спросить много чего. Но вместо этого он лишь сильнее сжал челюсти, чувствуя, как непривычно холодит кожу морской бриз. Капитан мерил палубу тяжелыми шагами, и каждый удар его каблука о подсохшее дерево отдавался в висках гулкой дробью. Он то и дело поправлял повязку, хотя та сидела идеально. Нервозность, которую он так старательно камуфлировал под маской капитанского хладнокровия, заставляла его раз за разом возвращаться к одному и тому же борту, глядя на Барселону. Он раздал указания оставшимся на борту матросам, не находя Бурбон. Матросы кивали, стараясь не задерживать взгляд на его лице, чувствуя исходящую от капитана ауру раздражения. — Эй! — окликнул капитан Рыжего, вынуждая того замереть на месте. Его лицо сейчас цветом напоминало несвежий творог с легким зеленоватым отливом. — Где Деми?   Рыжий очень осторожно, чтобы голова не отвалилась, поднял взгляд. Его глаза были красными, как у кролика, а зрачки сузились до булавочных головок от невыносимо яркого солнца. — Она... — парень сглотнул, этот звук отозвался в его горле сухим хрустом. Голос подвел его, сорвавшись на жалкий писк. — Она внизу была… Хосе смерил юнца коротким, презрительным взглядом. Будь он в другом настроении, он бы отвесил парню увесистый подзатыльник для бодрости.  — Иди к бочке с водой, — хмуро бросил он.  Баден проводил его взглядом и направился к трапу, ведущему на нижнюю палубу. Вот только не успел он даже приземлиться, в проеме люка показалась макушка Деми. Она осторожно огляделась, убедившись, что основная часть головорезов всё еще занята подготовкой к швартовке. Убедившись, что путь чист, она обернулась назад и задорно подмигнула кому-то в темноте трюма, расплываясь в самой ехидной из своих улыбок. — Ну же, не ломайся, — прошептала она достаточно громко, чтобы Хосе услышал каждое слово. — Испанские кавалеры любят скромниц, но не до такой же степени! Хосе замер, вцепившись в поручень так, что старое дерево жалобно хрустнуло под пальцами. Его единственный глаз расширился, вбирая в себя это... зрелище. Пленник поднимался по ступеням медленно, с трудом переставляя ноги в непривычных подолах и спотыкаясь на каждом шагу. На палубу вышло нечто кричащее, вырванное из кошмарного сна пьяного портного. Платье было старым, из плотного, видавшего виды алого шелка — когда-то, возможно, оно подчеркивало чьи-то изгибы, но на Эдгаре оно превратилось в тяжелый багряный панцирь. Лиф, безжалостно стянутый Деми, заставлял его острые, мужские плечи торчать вверх, словно вешалки. Юбка была простоватой, лишенной фижм, и при каждом шаге она предательски облепляла его угловатые бедра, подчеркивая полное отсутствие женственности. Но хуже всего было лицо. Деми не пожалела краски: щеки Эдгара полыхали настоящим пожаром. На фоне мертвенной бледности и горящих от ярости глаз эта раскраска выглядела нелепо.  Он наконец выбрался на палубу и остановился, тяжело дыша через узкий корсет. Его взгляд, полный такой концентрированной ненависти, что им можно было бы плавить пушечные ядра, впился прямо в Хосе. — Если ты... хоть слово... — прохрипел он, едва шевеля губами, чтобы не потрескалась пудра.  Капитан молчал, не зная даже как реагировать. Внутри него боролись два абсолютно противоположных чувства. Одно — судорожное желание зайтись в хохоте, от которого содрогнется весь порт. Другое — тягучий ком в горле от неопознанных чувств. Несмотря на нелепый алый шелк и клоунские румяна, в этой угловатой фигуре и униженном достоинстве было нечто такое, от чего у капитана заныли старые шрамы. Вальден сделал попытку шага, запутался в подоле и едва не полетел носом в люк, если бы девушка вовремя не подхватила его за локоть. — Полегче, леди Вальден! — хохотнула Бурбон, вытирая выступившие от смеха слезы. — Делайте шаги короче, словно у вас между коленями зажата золотая монета. Хосе, ну чего ты застыл? Скажи ему, красавица же!  Пришлось прийти в себя быстрее возможного. Хосе с тяжелым стуком каблуков двинулся вокруг застывшего Эдгара, заложив единственную руку за спину. Вид у капитана был такой, словно он осматривал захваченный галеон, прикидывая, стоит ли тот потраченного пороха.   — Любой портовый пес почует подвох за милю. — капитан усмехнулся, не зная что и сказать.  Остановившись за спиной у художника, Хосе бесцеремонно протянул руку и дернул за край алого лифа, проверяя, насколько туго Деми затянула шнуровку. Эдгар вздрогнул, издав какой-то задушенный, надломленный звук — корсет и так не давал ему вдохнуть, а грубая хватка капитана и вовсе выбила остатки воздуха из легких. — Qué dama tan elegante. Serás mejor que las prostitutas del puerto. От этих гортанных звуков, которых Эдгар не понимал, по его спине пробежал ледяной холодок, а напудренные щеки обожгло настоящим, не нарисованным жаром. — Что ты сказал? — выдохнул художник, не смея обернуться, чтобы не встретиться взглядом с этой насмешливой физиономией. — Что это значит? Хосе не ответил. Вместо этого он скользнул пальцами чуть ниже, по тяжелому алому шелку, и его голос стал еще тише, превращаясь в вибрирующий рокот: — Si no supiera quién eres, juro que te robaría solo por curiosidad. — Прекрати это немедленно! — Эдгар попытался оттолкнуть его руку, но в своем новом панцире он был неуклюж, как перевернутая на спину черепаха. Его пальцы лишь бессильно скользнули по капитанской рубашке.  Капитан повернулся к Бурбон, которая с нескрываемым удовольствием наблюдала за этой сценой, прислонившись к мачте. — Деми, тебе не кажется, что ты переборщила? — лениво бросил он, снова оттягивая одну из тугих нитей корсета, словно струну на гитаре. Раздался сухой щелчок. — Всё-таки он не настоящая девушка. Сначала Вальден и не заметил, что делает капитан, но с каждой новой нитью напряжения становилось всё меньше, будто ребра опускаются одна за другой.  — Ох… — он выдохнул с таким тягучим, надломленным наслаждением, что казалось, он вот-вот растает на месте или просто осядет бесформенной грудой шелка на палубу. Хосе почувствовал, как по его собственной коже пробежал странный холодок. Этот звук — не то стон, не то выдох — заставил его сердце пропустить удар.  — Ох, да? А то. Ты бы видел себя со стороны. Теперь ты точно выглядишь как девчонка, даже не отвертишься, — с каким-то напускным удовольствием отметил капитан, стараясь вернуть голосу прежнюю издевательскую хрипотцу. Бред какой. Внутри него всё протестовало. Ни разу не девчонка. Под алым шелком он чувствовал жесткую, мужскую спину и упрямый характер, который не спрячешь ни за какими румянами.  — Ты, видимо, только раздевать и умеешь, — со злобой кинул Эдгар, глядя на спасителя через плечо.  — Так, знатоки узлов и раздевания, разойдитесь! — проворчала Деми, вклиниваясь между ними. Она принялась ловко и быстро перевязывать корсет — уже не так безжалостно, но всё еще надежно. Эдгар, снова зажатый в тиски ловкими пальцами Деми, мог только метать в Хосе испепеляющие взгляды, пока его ребра вновь занимали «положенное» по мнению пиратки место. — Будешь молчать и хлопать ресницами, — чеканил Хосе, наблюдая за перевязкой уж слишком внимательно. — Твой голос тебя выдает. Если кто-то заговорит с тобой, просто делай вид, что ты выше их. — Готово! — перебила она, затягивая финальный бант. — Ты бы видел его в процессе. Столько сопротивления я не видела ни от одного пленника. — А ты попробуй наряди Хосе в это! Я на него посмотрю!  — Не надо переводить стрелки на меня, — отрезал капитан, хотя тень усмешки всё же коснулась его губ. — Это тебя ищут по всему свету. Это твоя голова стоит целое состояние, а не моя. — Нарядить Хосе? — Деми прыснула со смеху, представляя эту картину, и даже на мгновение ослабила хватку на локте парня, чтобы утереть выступившую слезу. — О, святая дева, он скормит меня акулам раньше, чем я успею завязать первый бант! К тому же, боюсь, у нас не найдется столько шелка, чтобы обтянуть эти плечи. Она обернулась к капитану, вытирая руки о передник, и заговорщицки подмигнула. — Ты бы знал, каких трудов мне это стоило... — протянула она, качая головой. — Он то и дело пытался схватиться за штаны, будто я его кастрировать собралась. В итоге пришлось пойти на мировую: остался в своих бриджах под юбками. Так что разочарую тебя, Хосе, если ты подглядывать собрался. Эдгар густо покраснел. Теперь его лицо полыхало так ярко, что алые пятна фальшивых румян, нанесенных Деми, окончательно слились с его собственным живым гневом. Он демонстративно отвернулся к морю, вцепившись тонкими пальцами в перила. Морской бриз непривычно холодил шею, оставшуюся без высокого воротника. — Не обязательно было... выставлять меня в таком свете! — процедил он сквозь зубы. — Есть куча других вариантов. Я мог бы сойти за кого угодно!  — Ой, да брось, — сладко протянула Бурбон, подходя к нему со спины и стягивая с волос его ленту. — В своей Англии ты бы на такое не пошел, а здесь — пожалуйста! Надо же хоть раз в жизни испытать каково это.  Она скрыла за невинной улыбкой тот факт, что этот «стратегический план» был на девяносто процентов продиктован её жгучим желанием поиздеваться над утонченным парнем. — Да и ты не первый на этом корыте, кто примеряет платья, — добавила она, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Мы сто раз такое проделывали. Но признаю... на тебе это тряпье сидит так, будто ты в нем родился. — Что?! — Эдгар даже замер, забыв о корсете.  Он инстинктивно перевел взгляд на капитана. Воображение, обостренное ночным хмелем и утренним стрессом, услужливо нарисовало картинку страшного Хосе в миленьком платье.  Капитан же, заметив этот красноречивый взгляд, помрачнел. Его лицо из иронично-спокойного мгновенно превратилось в каменную маску, обещающую Деми медленную и мучительную смерть. — Не смотри на меня так. Я в такие игры не играю. Он уже собирался подтолкнуть Эдгара к сходням, как вдруг за их спинами раздался тяжелый шаг. По палубе шел Бен. Он нес на плече свернутый канат, но, поравнявшись с группой, внезапно замер. Канат медленно соскользнул с его плеча и с глухим стуком упал на палубу. Бен уставился на «нечто» в алом шелке. Его взгляд медленно прошелся снизу вверх: от неуклюжих подолов, из-под которых предательски выглядывали мужские ботинки, до тонкой талии и, наконец, до ярко-красных, густо напудренных щек Эдгара. Воцарилась тишина, нарушаемая только плеском воды о борт. Вальден застыл, чувствуя, как под слоем пудры его кожа превращается в раскаленный уголь.  — Тяжелое море сегодня, — гулким басом произнес Бен, глядя куда-то поверх головы Эдгара, словно обращаясь к самим небесам. Но благородное сочувствие великана тут же было растоптано в пыль. — Разрази меня гром! — гаркнул второй голос. Матрос вытер руки о засаленную ветошь и, прищурившись, бесцеремонно оглядел алый шелк. — Капитан, вы где такую породистую кобылку выкрали? Неужели решили продать первому встречному?  — Кобылка? — прошипел Вальден даже слишком возмущенно, чуть не растратив весь кислород в легких.  Команда засуетилась, оживилась, как муравейник перед грозой. Пираты, до этого лениво собиравшие вещи, побросали работу, вытягивая шеи и обмениваясь короткими фразами. — Вам одной бабы на борту мало было?! — гаркнул ещё один со стороны бака, сплюнув за борт. — Деми хотя бы выглядит как женщина. А это что за пугало огородное в шелках? Плоский как доска! — Глядите на его шею! Да у него кадык больше, чем моя голова!  Эдгар чувствовал, как каждый выкрик, каждый смешок впивается в него, словно зазубренный крюк. Он открыл рот, чтобы выдать какую-нибудь колкость, но замолк, понимая, что и сам считает так же.  — Чего замолк, художник? — крикнул кто-то из толпы. — Поклонись парням, покажи ножку!  — Хватит! — Глас Хосе наконец перекрыл гул команды, спасая Вальдена из этого положения.  Капитан сделал шаг вперед, и палуба под его сапогом наконец заткнулась. — Кому тут не хватает баб на борту? — с угрозой спросил он. — Кто хочет примерить это платье следующим? Казалось, угроза подействовала, но дух вольности, подогретый вчерашним ромом и сегодняшним зрелищем, было уже не остановить. — Да ладно вам, кэп! — хохотнул молодой матрос, свесившийся с вантов и болтающий босыми ногами. — Мы же всё понимаем! Хосе женщин любит, вот и принарядил любимого, чтобы глаз радовал! Гляньте, как шнуровка-то трещит, видать, капитан самолично узел проверял! Команда разразилась непристойным улюлюканьем. Этот гортанный звук ударил Эдгара в спину сильнее, чем слова Вильсона. Кто-то подражал портовым зазывалам, кто-то начал картинно обмахиваться шляпой, изображая обморок от «неземной красоты». — А чего, корсет-то не жмет, крысёныш? — крикнул кто-то из толпы. — Или капитан научил тебя дышать через раз, когда прижимал в каюте? Он чувствовал, как мир вокруг него начинает сужаться до размеров этого проклятого алого лифа. Его достоинство, которое он так бережно хранил всю жизнь, сейчас растаптывали грязными сапогами прямо здесь, на глазах у человека, с которым он... — Ты слышишь, что они несут? — прошипел он Хосе. — Скажи им! Прикажи им заткнуться! Хуже всего было то, что Хосе — тот самый человек, который был единственным якорем, — сейчас стоял рядом и… молчал. — Зачем? — он усмехнулся, игнорируя просьбу парня. В этом не было никакого смысла. — Пусть зубоскалят.  Баден сделал шаг вплотную. Расстояние между ними сократилось до опасного предела, так что край тень капитана скрыла лицо Эдгара от любопытных глаз толпы. Юбки алого платья зашуршали, прижатые к жестким кожаным сапогам Хосе. — К тому же… — пророкотал капитан, понизив голос до вкрадчивого шепота, от которого у Эдгара по позвоночнику вновь пробежал электрический разряд, заставив волоски на затылке встать дыбом. — Они ведь не так уж и ошибаются, а? Быть этого не может. Неужели он так открыто намекает на вчерашний кошмар?  — Ты чудовище, — выдохнул он, чувствуя, как от хохота матросов у него начинает темнеть в глазах. — Ты просто пользуешься тем, что я не могу тебе ответить. Капитан наконец отстранился, пугающе быстро переменяясь в лице. Он обернулся к затихшей толпе матросов, выметая остатки зубоскальства. — К вечеру в гавань войдет один корабль, — пророкотал он, и при упоминании этого судна даже самые пьяные матросы подобрались. — Вы прекрасно знаете, о ком речь. Золото испанской короны само себя не вынесет.  Хосе сделал широкий жест рукой в сторону застывшего, пунцового от стыда Эдгара.  — Эдгар в этом деле — наш главный козырь, — чеканил капитан. — Мы нацепили на него эти кружева не только ради забавы.  Такое прямое признание даже поразило художника. Выходит, что главная мотивация — забава, как ни крути.  — Пока вы, остолопы, будете греметь саблями, привлекая внимание стражи, «леди» пройдут там, где закрыты все двери. Ваши лица тут знает каждый второй.  — Бред какой! — выкрикнул один из пиратов, сплевывая за борт густую слюну. — Мы что, серьезно собираемся рисковать самым дорогим товаром? Почему Деми одна не пойдет? Она баба, ей и карты в руки! — В прошлый раз ей не хватило рук, чтобы унести всё, что нужно, — отчеканил Хосе, и его единственный глаз недобро сверкнул в сторону Деми. — Да и её физиономию запомнил каждый таможенник. Баден обернулся, его взгляд медленно, почти оскорбительно прошелся по фигуре Эдгара. Он задержался на костлявых плечах, едва прикрытых кружевом, и на абсолютно прямой, лишенной малейших изгибов линии груди, которую не смог спасти даже тугой корсет Деми. — К тому же, — пророкотал он, кивнув на «наживку». — Богачи — те еще извращенцы. Им приелись пышные формы и румяные девки. Обычный мужик на такое и не глянет.  Эдгар почувствовал, как кровь отлила от лица. Весь этот маскарад только что стал в сто крат грязнее. Он думал, что играет роль прекрасной дамы, но до такого ещё додуматься надо было!  — Как ты можешь... — Вальден запнулся, его пальцы вцепились в подол платья так сильно, что костяшки побелели. — Это мерзко. — Всем по местам! — рявкнул он на палубу так, что пара чаек, только-толко вернувшись, испуганно сорвались в небо. — Шлюпку на воду! Если я увижу хоть одну ухмылку, когда мы будем отчаливать, этот шутник проведет неделю в трюме вместе с крысами и корсетами! А я прослежу, чтобы корсеты были затянуты на ваших шеях! Команда мгновенно пришла в движение. Смех смолк, сменившись деловитой суетой, но тяжелые взгляды всё еще ощущались на алом шелке. Хосе перемахнул через борт и, стоя уже в шлюпке, протянул руки вверх. — Прыгай, Вальден.  Барселона встретила их оглушительным многоголосьем. Запах пережаренного масла, гниющих апельсинов и разогретого камня ударил в нос, вышибая из головы последние остатки морской свежести. Вокруг бурлил пестрый хаос: торговцы орали, расхваливая помятую рыбу, женщины в необъятных юбках маневрировали между повозками, а босоногие дети с визгом носились за облезлыми псами. Всё это хлынуло на Эдгара мутной волной. В своем алом шелке он чувствовал себя чужаком. — Вдруг они поймут? — прошипел он, едва не споткнувшись о выбитый булыжник. Он судорожно, до боли в пальцах, вцепился в локоть Деми, которая вышагивала рядом с видом скучающей горничной. — Это безумие… Если подмена вскроется, нас вздернут на ближайшей рее. Или просто забьют камнями прямо здесь! Бурбон даже не повернула головы, профессионально сканируя толпу на предмет карманников и патрулей. — Успокойся, — бросила она сквозь зубы. — Для этих остолопов ты — просто очередная бледная немочь в дешевом шелке. Ни один трезвый человек в здравом уме не станет заглядывать под юбку такой уродине, как ты сейчас. — Но это неоправданный риск! — не унимался он, игнорируя своего рода оскорбления. Его голос от возмущения сорвался на предательский, тонкий фальцет, и пара прохожих матросов обернулись на звук. — Рисковать именно мной? Почему не отправить Рыжего? У него лицо младенца, ни единого намека на щетину! Деми прыснула, едва не выронив корзину, служившую им прикрытием. Она притормозила у лотка с пряностями, делая вид, что выбирает корицу, и наклонилась к самому уху Эдгара. — Рыжий? — она едва сдерживала гомерический хохот. — Эдгар, милый, ты его руки видел? У него ладони как лопаты. А у тебя... Она бесцеремонно схватила его за кисть, демонстрируя длинные, тонкие пальцы художника с чистыми, от подготовки Бурбон, ногтями. — У тебя руки бездельника. — добавила она, сжав его ладонь так, что Эдгар невольно вскрикнул, привлекая внимание толстого булочника. — Немного мозолистые, но чистые... У Рыжего пальцы никакой пудрой не исправишь. — К тому же, — добавил Хосе, наконец вмешавшись в их перепалку. Он не оборачивался, но его голос прорезал уличный гул, заставляя парня прислушаться. — У Рыжего шевелюра горит как костер. Его за километры видать. А твои волосы... — Баден на секунду притормозил, и его взгляд скользнул по выбившейся из-под общей массы пряди на шее Эдгара. — Твои достаточно длинные. И цвет у них поспокойнее. Пришлось смириться, пока город жил своей суетливой, шумной жизнью, не обращая внимания на троицу, пробиравшуюся сквозь толпу. На одном углу бойко торговали тканями, на другом — кислым вином и фруктами.  Каждый раз, когда чей-то случайный взгляд задерживался на его алом лифе чуть дольше секунды, у него перехватывало дыхание, а корсет впивался в ребра, напоминая о его беспомощности. — Тебе, надеюсь, ничего не нужно? — глухо спросил Хосе, не оборачиваясь. — Наша добыча должна прибыть на берег к вечеру, а до тех пор нам нужно не отсвечивать. — А что, неужели внезапно решил исполнять мои капризы? — Эдгар прищурился, и в его глазах, подведенных угольной пылью Деми, вспыхнул огонек язвительного возмущения. Он недовольно скрестил руки на груди, отчего корсет жалобно скрипнул. — Куда мы вообще идем? Но он не просто проигнорировал его, а замер на полуслове, словно налетел на невидимую стену. Эдгар едва не врезался в него, в последний момент поймав равновесие. Он хотел было выдать очередную колкость, но осекся, проследив за взглядом капитана. В тени между двумя массивными каменными домами притаилась скромная, почти незаметная палатка, крытая выцветшим полотном. Там, среди серости и тлена портовых трущоб, темноволосый мужчина в странном, явно восточном одеянии торговал ювелирными украшениями. На потемневших бархатных подложках тускло, почти масленично мерцало старое золото и крупные, грубо ограненные камни, похожие на застывшие капли крови и морской воды.  — Хосе? Что там? — прошипел Эдгар, едва поспевая за мужчиной, чья походка внезапно утратила разбойничий размах и приобрела вкрадчивую, почти бальную мягкость. Вальден чувствует, как Деми тянет его за локоть к себе, вынуждая остаться чуть поодаль.  Капитан не ответил. На его лице, еще утром хранившем печать хмурой ярости, расцвела улыбка такой приторной любезности, что у спутника свело челюсти. Из хищного волка, готового перегрызть глотку любому встречному, он превратился в разорившегося, но чертовски галантного дворянина. — О, почтенный мастер! — возгласил он, картинно всплеснув руками и склонив голову так, будто перед ним стоял не сомнительный делец в пыльном халате, а личный ювелир испанской короны. — Глаза мои ослеплены! Неужели сама судьба завела меня в этот... живописный переулок, чтобы я узрел это великолепие? Торговец, до этого уныло ковырявший в зубах щепкой, мгновенно оживился. Он почуял запах золота — или, по крайней мере, отчаянной глупости богатого дурака. Деми в этот момент закатила глаза так сильно, что Эдгару показалось, будто она сейчас изучит внутреннее устройство собственного черепа. С тихим стоном она прислонилась к гнилой, пропахшей рыбой стене склада, сплюнула под ноги и принялась демонстративно чистить ногти кончиком ножа. — Боги, дайте мне сил не пристрелить его прямо здесь, — пробормотала помощница достаточно громко, чтобы художник вздрогнул. — Опять включил джентельмена.  — Это что еще за игра? — шепотом спросил Вальден, наблюдая, как «джентльмен» с благоговейным видом берет в пальцы ожерелье из мутного пузырчатого стекла, которое в базарный день стоило не дороже пригоршни песка. — Он же понимает, что это подделка? — Тише ты, юбка алая, — шикнула Бурбон, не отрываясь от своего занятия, но при этом хищно отслеживая каждое движение хозяина лавки. — Он не бижутерию покупает. Тем временем у торговца заиграла песня о «чистоте камней». Капитан не растерялся и тоже зашел с козырей: — Мастер, взгляните на этот блеск! Моя спутница... — последовал быстрый, обжигающий взгляд на пунцового «парня». — она капризна, но даже её холодное сердце растает при виде этого изумруда! Сколько? Назовите цену! Пока ошеломленный ювелир, захлебываясь от жадности, распинался о драгоценности, выдавая его за слезы индийских девственниц, Деми начала медленно просачиваться за спину бедолаги. Её движения были настолько естественными и текучими, что казалось, она просто ищет тень. Поймав момент, когда торговец окончательно уверовал в свою удачу, капитан прижал руку к сердцу: — Нет, мастер! Моя дама заслуживает большего! У вас ведь есть что-то... сокрытое от глаз толпы? Что-то поистине достойное королевы? Когда ювелир, пыхтя, полез в недра своего сундука, Бурбон совершила едва заметный выпад. Её пальцы быстро скользнули к кожаному мешочку на поясе мужчины. Один короткий взмах лезвия, глухой звон монет в ладони, скрытой складками передника — и она уже снова стояла у стены, меланхолично рассматривая заусенцы. — Вот оно, господин! — воскликнул лавочник, сияя так, словно уже пересчитывал выручку. — Камень, способный усмирить любую строптивую кровь! Хосе склонился над подделкой, сощурив единственный глаз с видом тонкого знатока, и в этот момент Эдгар почувствовал, как внутри него закипает незамутненная ярость. Мало того, что его заставили рядиться в женские тряпки и выставили на посмешище перед всем портом, так теперь он еще и стал соучастником вульгарной кражи.  — Вы... вы просто невыносимы! — выпалил Вальден, позабыв с кем имеет дело.  Как только троица нырнула в густую, пахнущую плесенью тень узкого переулка, капитан мгновенно сбросил маску галантного кавалера. Лицо его снова стало жестким, а движения — скупыми. Он разжал мозолистую ладонь: на коже, тускло поблескивая в полоске света, лежали три тяжелых кольца. Камни в них, возможно, и не были слезами богов, но старое испанское золото весило приятно. — Это был отвлекающий маневр, — бросил он с такой невозмутимостью, словно не совершил преступление под носом у всего квартала, а просто сорвал яблоко в чужом саду. — Хочешь одно? В качестве компенсации за моральный ущерб. Остальные в порту уйдут втридорога. Эдгар чуть замедлил шаг, едва не запутавшись в подоле. Он смотрел на кольца, пытаясь осознать масштаб абсурда. В его голове, привыкшей к симметрии и логике, не укладывалось, как можно с таким достоинством разыгрывать спектакль ради вульгарной кражи. — Они же стоят копейки! — голос художника сорвался на возмущенный шепот. — Ты рисковал моей маскировкой, стоял и распинался перед этим пройдохой ради дешевой бижутерии? Ты серьезно?! — «Копейки» — понятие относительное, — хмыкнул Баден, пряча добычу в карман штанов.  — Ой, да не начинай ты свою лекцию о высоком, — вклинилась Деми. Она возникла рядом почти бесшумно, на ходу подкидывая на ладони увесистый кожаный мешочек, который издавал сочный, тяжелый звон настоящего серебра.  Шум города внезапно сменился резким взрывом музыки и многоголосья. Они вышли на одну из площадей, где ярмарка была в самом разгаре. Танцы, веселые выкрики зазывал, пестрые ленты — всё это ощущалось Эдгаром как нечто бесконечно далекое и чуждое. Это и есть различие между испанцами и англичанами?  — Не заглядывайся, пойдем, — проворчал капитан, неустанно сканируя толпу и выискивая среди ликующих горожан затаившуюся опасность. — Почему нет? Дай хотя бы поглядеть на счастливых людей! — Деми внезапно остановилась, уперев руки в бока и с вызовом глядя на Хосе. — Тебе что, совсем не интересен праздник? Эдгару тоже любопытно, правда, дорогая?  Она лукаво толкнула Вальдена бедром, отчего тот покачнулся в сторону. Лоб уже покрылся испариной, пришлось взглянуть на Деми глазами, полными отчаяния. Его поразило это отсутствие границ: люди здесь касались друг друга, кричали прямо в лицо, смеялись так открыто, что это казалось неприличным.  — Хосе прав, — выдавил он, чувствуя, как под корсетом чешется кожа от жары. — Чем меньше свидетелей, тем лучше.  — Ой, да брось, — Деми подхватила его под руку, бесцеремонно прижимаясь к его плечу, чтобы скрыть разницу в росте и заодно придать их паре вид болтливых подружек. — Посмотришь по сторонам — и жизнь почуешь! Тут тебе и гадалки, и танцовщицы... Она игриво кивнула в сторону импровизированной сцены, где юбки взлетали в бешеном ритме. — Ты же не видел настоящих испанских красавиц, Эдгар! — в её голосе послышалось искреннее воодушевление.  Он невольно проследил за её взглядом. Смуглые лица, густые смоляные локоны, тяжелые золотые серьги, оттягивающие мочки ушей — в этих женщинах было что-то совершенно несвойственное англичанкам. — Я сейчас сам похож на испанскую красавицу.  — Если начнешь пялиться на их лодыжки, я оставлю тебя здесь им на растерзание, — обрубил Хосе, не оборачиваясь. — Ну же, Эдгар, глянь, какой типаж! — Бурбон, проигнорировав ворчание капитана, кивнула на смуглую женщину в пестрых многослойных юбках. Та громко смеялась, запрокинув голову, и отбивала дробный ритм каблуками так яростно, что бусы на её шее бешено подпрыгивали. — Разве тебе не хочется зарисовать это? Такие изгибы, такая страсть! Ты же в первый и последний раз в Барселоне!  — Оставь его, Деми, — вмешался капитан, наконец остановившись у низкого входа в таверну. Он бросил на художника оценивающий взгляд, от чего тот мгновенно подобрался. Всё напускное возмущение и тяга к прекрасному испарились, уступив место осознанию. — Да что с тобой не так, Хосе? — Бурбон недовольно всплеснула руками, едва не задев корзиной проходящего мимо мужчину. — Ему уже и смотреть нельзя? Он художник, у него глаза для того и созданы, чтобы впитывать натуру! На мгновение в хаосе ярмарки повисла странная пауза. Хосе встретился взглядом с Эдгаром, и в глазах художника промелькнуло как и удивление, так и разочарование от поведения капитана. Бадену даже стало на секунду неловко от этого неожиданного взгляда, но музыка, ударившая по ушам с новой силой, быстро развеяла морок. В этот момент музыка стала громче, и толпа вокруг них пришла в движение. Одна из танцовщиц, заприметив статного кавалера в сопровождении двух дам, хищно прищурилась. В один прыжок она оказалась рядом, обдав Хосе странным запахом кожи. Юбки её взметнулись алым пламенем, а тонкие пальцы с дерзким изяществом потянулись к его плечу, приглашая в круг. Хосе напрягся, уже готовый либо грубо оттолкнуть девицу, либо провалиться сквозь землю. Перспектива плясать посреди Барселоны явно не входила в его стратегию скрытности. — Эй, красавица! — Бурбон перехватила тонкое запястье танцовщицы с кошачьей грацией, не дав ей коснуться Хосе и на миллиметр. — Он же бревно бревном! Деми ослепительно улыбнулась, перехватывая инициативу с такой лихостью, что девушка, не понимающего её языка, на мгновение растерялась. Помощница капитана, не выпуская руки испанки, притянула её к себе и начала медленно притоптывать в такт, уводя внимание толпы от застывших мужчин. Она кружила танцовщицу, перехватывала её за талию и смеялась так заразительно, что вокруг них мгновенно образовался круг из хлопающих и улюлюкающих горожан. Все глаза теперь были прикованы к двум женщинам, устроившим посреди площади настоящее безобразие.  — Что она творит? — в ужасе прошептал Эдгар, пытаясь не выдавать себя. — Она же привлекает ещё больше внимания! — Пока все смотрят на эту ненормальную, — процедил Хосе, едва удерживая оставленную Деми корзину и одновременно пытаясь сохранить мину невозмутимого аристократа, — никто не заметит, что у «леди» рядом со мной кадык ходит ходуном от страха. Капитан стальной хваткой перехватил локоть спутника и начал шаг за шагом пятиться в глубокую тень ближайшей арки. Эдгар чувствовал на себе отблески чужого веселья, слышал свист и крики, но как только они миновали последнюю полосу солнечного света, праздник словно отрезало тяжелым каменным сводом. Арка оказалась не просто проходом, а горловиной в скрытый от глаз дворик, стиснутый со всех сторон стенами высоких домов. Почти всё пространство занимал обветшалый шатер, чья ткань, выцветшая до грязно-бурого цвета, тяжело свисала, гася звуки праздника за спиной. — Куда ты меня прешь? — надтреснутым шепотом выдавил Вальден, спотыкаясь о порог и едва не теряя лицо. И правда, единственный шанс увидеть Барселону оборвался вот так. — Ты бы хоть узнал, что это за место! Мы что, в логове ведьмы? — Тише, — обрубил его Хосе. Эдгар невольно прижался к плечу Хосе, чувствуя, как алый шелк его платья шуршит в пугающей тишине. Каждое движение казалось здесь кощунственно громким. Внутри царил неподвижный полумрак. На низком столике, застеленном обрывком некогда роскошной парчи, зловеще белел крошечный, идеально вычищенный череп обезьяны. Его пустые глазницы насмешливо следили за каждым движением вошедших. Рядом, в живописном и пугающем беспорядке, были разбросаны предметы, от которых у Эдгара по коже пробежал мороз: потемневшие от времени гадальные карты с полустертыми ликами, костлявые связки сушеных куриных лап и россыпь позеленевших от сырости медных монет. В самом темном углу, едва различимый в тени, стоял узкий медный сосуд. Из него тянулась тонкая струйка сизого дыма, наполняя воздух тяжелым, дурманящим запахом жженой полыни, который они почувствовали еще на входе. — Надо же, — едва слышно выдохнул он, — И правда ведьма. Давай уйдем, пока нас не прокляли. Капитан не ответил, но Вальден почувствовал, как напряглись мышцы на его руке. Хосе слышал в портовых тавернах шепотки о гадалке на берегу Испании, к которой суеверные моряки приходят перед самыми безнадежными походами, чтобы узнать, не ждет ли их на дне морской дьявол. Говорили, что она видит правду сквозь плоть и время. Он никогда не верил в сказки, но сейчас тяжелая, давящая атмосфера этого места заставляла его единственный глаз нервно дергаться. Холодный пот коснулся позвоночника: неужели судьба действительно привела их к той самой легенде? — Погоди, — хрипло отозвался Хосе, и его ладонь тяжело легла на плечо Эдгара, пригвождая его к месту. — Если это та, о ком я думаю, то её советы стоят дороже, чем ты и весь твой лондонский багаж. — Или она сдаст нас первому же патрульному за горсть этих костей! — Вальден вскинул руку, дрожащим пальцем указывая на оскаленный череп обезьяны. — Посмотри на это место, Хосе!  В попытке отстраниться от пугающего стола Эдгар сделал неосторожный шаг назад. Тяжелый подол алого платья, к которому он так и не привык, взметнулся и зацепил стоящую на полу низкую медную чашу. Сосуд с протяжным звоном опрокинулся, и по выбитым камням пола потекла густая жидкость, чей цвет он не успел разобрать. — Проклятье, Вальден! — прошипел капитан, хватая его за поясницу, чтобы тот не натворил еще больше бед. Звук удара металла о камень еще вибрировал в воздухе, когда из самой густой тени, из-за занавеса из костяных бус, послышалось ритмичное шуршание, напоминающее змеиную чешую. Они замерли, ожидая, что сейчас из тьмы выплывет сама Смерть. — Нашли где скрываться! — звонкий голос Деми прорезал густую атмосферу шатра очень не вовремя . Занавески с треском раздвинулись, и Бурбон ввалилась внутрь, тяжело дыша и поправляя сбившуюся юбку. Свет с площади на мгновение хлынул в полумрак ослепительным столбом, выхватив из теней пыль и очертания предметов, отчего Эдгар невольно зажмурился. Но Бурбон тут же замолчала. Она осеклась на полуслове, наткнувшись на напряженные, словно натянутые струны, спины парней и ту самую давящую тишину, которую она так беспардонно нарушила. — Шумные дети... — раздался низкий, вибрирующий шепот, от которого у всех волоски на затылке встали дыбом. Звук шел из самого темного угла. Из тени, плавно, словно соткавшись из самого дыма полыни, выступила высокая фигура. Это не была дряхлая гадалка из матросских басен. Перед ними стояла величественная темнокожая женщина. Но не это приковало взгляд художника: по её лицу, плечам и открытым рукам прихотливой вязью вились ритуальные белые узоры. Нанесенные известняком или редкой глиной, они горели в полумраке фосфорическим светом, превращая её тело в живое созвездие. — Ну надо же! Неужели сама великая Патриция? — Хосе заставил себя растянуть губы в подобии вежливой улыбки, но его пальцы, медленно отпускающие рукоять ножа, заметно подрагивали. — Я искал встречи с тобой пять лет, от Тортуги до Кадиса. Должно быть, сама морская бездна подтолкнула нас в этот дворик именно сегодня. Бурбон, собиравшаяся отпустить очередную колкость, подавилась словами. Она инстинктивно втянула голову в плечи, едва услышав имя. В портах обоих полушарий о Патриции шептались как о той, кто держит нити приливов в своих ладонях. Для моряков встретить её означало либо получить благословение океана, либо приговор, который не обжалуют даже у врат ада. — Лжешь, — отрезала женщина, вырастая перед ними. Её голос не был громким, но он вибрировал в грудной клетке Эдгара, как низкая нота органа. Единственный глаз капитана лихорадочно блеснул, отражая свет её ритуальных узоров. Маска галантного джентльмена почти сразу треснула, не продержавшись и минуты. — Пусть так, — глухо признал он, делая шаг вперед и увлекая за собой Эдгара. — Но раз уж мы здесь, по воле удачи или проклятия... Разве ты откажешь старому моряку в паре слов?  — Бури не будет, море сегодня тихое. Я не предсказываю погоду матросам, которые боятся намочить сапоги, — отрезала она. Патриция уже начала разворачиваться, чтобы скрыться за занавесом из бус, давая понять, что аудиенция закончена, а их присутствие здесь — лишь досадная помеха в ее диалоге с тенями. — Нет-нет, нам нужна судьба! — Деми, не выдержав, сделала шаг вперед, едва не запутавшись в собственных сапогах и наплевав на суеверный страх. — Нам нужно знать ближайшее будущее! Посмотри на него! — она ткнула пальцем в сторону застывшего Эдгара, призывая ведьму обратить внимание на их главную ценность. Но Вальден в этот момент перестал слышать их перепалку. Он стоял, не смея шелохнуться, боясь, что даже лишний вздох разрушит это хрупкое, пугающее и одновременно прекрасное видение. Его взгляд, жадный и внимательный, скользил по ее темной коже. Фосфорические узоры казались ему не просто рисунком, в его голове уже смешивались краски, которые он даже не знал, как передать. Это было то самое «магическое», о чем он читал в старых сказках, но во что никогда не верил до конца. Вся его рациональность рассыпались в прах перед этой женщиной. Патриция медленно остановилась. Шуршание бус прекратилось. Она обернулась и, проигнорировав тычущий палец Деми, посмотрела прямо в глаза Эдгару. — Ближайшее будущее? — эхом отозвалась она, её голос провибрировал под корсетом Эдгара, заставляя заныть ребра. — Вы хотите знать, принесет ли вам удачу этот подменыш? Разбогатеете ли вы, продав его жизнь? Деми, не почуяв скрытой в этих словах ледяной угрозы, нетерпеливо подалась вперед. В полумраке её глаза алчно, почти лихорадочно блеснули. — Именно! Мы тащим его через весь океан не ради его красивых глаз. Он окупит наши старания? — выпалила Бурбон, даже не пытаясь смягчить углы Весь тот эстетический восторг, который Эдгар испытывал мгновение назад, глядя на мерцающие узоры ведьмы, рассыпался пеплом. Он в недоумении взглянул на Деми, словно видел её впервые. Она говорила о нём так, будто он был тюком хлопка или бочкой низкосортного рома, которую нужно поскорее продать. Это было даже обидно. Вальден медленно перевел взгляд на капитана. Тот стоял неподвижно, заложив руки за спину. Считать его эмоции было невозможно — Баден умел превращаться в камень, когда дело касалось золота. Он ведь и сам знал, что он не гость, а товар. Но слышать это в таком месте, под взглядом этой женщины, было почти физически больно. Патриция медленно покачала головой, и белые узоры на её шее качнулись, словно живые змеи. — Духи не принимают краденые кольца и монеты. Чтобы увидеть будущее, нужно накормить прошлое. Она сделала шаг к Эдгару. Он замер, завороженный её грацией. Несмотря на страх, в груди теснилось неуместное восхищение: он никогда не видел такой безупречной, пугающей красоты. Его пальцы, привыкшие к углю и кисти, невольно дрогнули — ему до боли захотелось коснуться этой темной кожи. Патриция протянула руку. Её острый ноготь коснулся нежной кожи на шее Эдгара, открытой от отсутствия какого-либо воротника. Холод пробежал по его телу, сменившись обжигающим жаром. — Судьба требует чего-то живого, — её голос стал вкрадчивым, почти нежным. — Ты готов пролить свою сущность ради их жадности? Эдгар сглотнул, чувствуя, как пульсирует жилка под её когтем. Смущение захлестнуло его: он стоял перед этой величественной женщиной в нелепом женском платье, набеленный, как шут, и при этом чувствовал к ней необъяснимую симпатию.  — Я не хочу умирать, —  выдохнул он, едва узнавая собственный голос. — Она хочет крови, — глухо повторил Баден. Он не выглядел напуганным или даже удивленным. Скорее, он замер в той стадии расчета, стоит ли информация того, чтобы пустить ценному грузу кровь прямо здесь, на глазах у онемевшей Деми. Хосе почувствовал, как внутри у него ворохнулось что-то тяжелое и злое. Он видел, как Эдгар смотрит на эту женщину — с каким-то болезненным трепетом, который он никогда не обращал на самого капитана. Это раздражало. Всего пол дня назад он прижимался к нему в лихорадочном поцелуе, а теперь готов был рассыпаться в прах перед первой встречной ведьмой только потому, что она коснулась его шеи. — Ну уж нет! Это была её идея! — Эдгар, чье лицо под слоем белил пошло неровными красными пятнами от возмущения и страха, яростно указал на Бурбон. — Вот пусть она и режется! Она заварила эту кашу, пусть сама и платит! Деми только открыла рот, чтобы выдать едкую отповедь, но Патриция внезапно отступила. Она окинула Вальдена долгим, взглядом, от которого у того мороз прошел по коже. — Тебе не впервой проливать свою кровь, — прошелестела она. — Я вижу старые шрамы. Ты уже отдавал себя по частям картинам. В шатре повисла такая тишина, что стало слышно, как шипит фитиль в масляной лампе. Эдгар застыл. Он невольно прижал локоть к боку, словно пытаясь спрятать через слои ткани те самые отметины, следы моментов, когда отчаяние в море или жажда идеального мазка заставляли его браться за лезвие. — Кто будет платить за меня? — Эдгар почти выкрикнул это, и его голос, сорвавшийся на высокую ноту, эхом отразился от низкого свода шатра. — Кто заплатит за мой вопрос? Гадалка недовольно прищурилась. Её глаза превратились в две узкие щели, в которых полыхнул холодный гнев. Она медленно, с тяжелым значением перевела взгляд на капитана. — Но это просто бред! — выдохнул он, переводя взгляд с застывшего лица капитана на Деми, которая всё еще сжимала кулаки от нетерпения. Он перевел взгляд с застывшего лица Хосе на Деми, которая всё еще сжимала кулаки от нетерпения. — То есть... — Хосе осекся, и уголок его губ иронично изогнулся. Он перевел взгляд на Бурбон. — За мое желание будет платить Деми? — С какой радости моей?! — взвизгнула та, мгновенно растеряв весь свой боевой запал и пятясь к выходу, едва не сбивая корзину. — Я хотела знать про общее дело! — Каждый из вас думает только о себе, — вновь перебила их Патриция, видимо, теряя терпение. — Все вы хотите знать свое будущее. Эдгар почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он посмотрел на капитана, ища хоть какое-то решение, но увидел лишь холодную ярость и недовольство.  Патриция резким движением выхватила из ближайшего стола небольшую чашу из черного дерева, испещренную глубокими надрезами. — Если хотите выйти отсюда и знать, что ждет вас за порогом, — каждый даст каплю.  — Цена завышена, ведьма, — глухо произнес Хосе, но в его голосе не было привычного вызова. Только усталость человека, который знает, что торговаться бесполезно. — Цена такова, какова она есть, — отрезала Патриция. — Или уходите в темноту, где вас уже ждут люди с железными лицами. Прежде чем капитан успел решить, стоит ли информация крови их спутников, Деми сделала шаг вперед. Ее растерянность никуда не исчезла, но к ней примешалось чисто женское упрямство. Она видела, как Эдгар смотрит на ведьму со своим высоким восторгом, видела, как капитан бесится от ревности и недосказанности. Если этому балагану суждено было закончиться кровью, она не собиралась позволять им прятаться за спиной художника. — Ладно! — выдохнула она, с вызовом глядя прямо в глаза Патриции. Она решительно протянула ладонь над медной чашей, и её пальцы заметно дрожали, но голос оставался твердым. — Если это единственный способ заткнуть вас всех и наконец узнать, ради чего я терплю этот цирк — режь. Валяй, жри мою сущность, только выкладывай всё как есть! Патриция не заставила себя ждать, её рука тут же метнулась вперед. Она не просто уколола палец, а полоснула по ладони девушки глубоко и уверенно. Деми охнула, почувствовав резкую, обжигающую боль. Густые капли упали в черное дерево, и Патриция, вопреки ожиданиям, не отпустила его руку. Она сжала её ладонь, заставляя кровь течь обильнее, пока дно чаши не скрылось под темной пеленой. — Эй, полегче! — Хосе дернулся было вперед, видя, как бледнеет боцманша, но Патриция вскинула свободную руку, останавливая его ледяным жестом. Она поднесла чашу к лицу девушки, и та почувствовала металлический запах собственного естества, смешанный с ароматом горьких трав. — Сядьте, — приказала Патриция. Деми, растеряв всю свою напускную браваду, пристроилась на пыльную подушку, поджав ноги. Хосе опустился тяжело, не сводя единственного глаза с окровавленной чаши. Эдгар же почти упал на низкую скамью, чувствуя, как пульсирует в голове от этого запаха. Патриция водрузила череп обезьяны в самый центр, прямо между ними. Она медленно вылила лишь пару капель крови на темя костяной головы, оставив остальное себе. Красные ручейки потекли в пустые глазницы, заполняя их зловещим блеском. Атмосфера в шатре стала невыносимо густой. Воздух казался тяжелым, как перед самой страшной грозой в открытом море. Это давление вынуждало Хосе и Деми замереть, боясь сделать даже лишний вдох, чтобы не спугнуть то древнее и темное, что сейчас просыпалось в полумраке. Тишину разрушила сама гадалка. Она сделала глубокий, судорожный вдох, будто заглатывая сам дым благовоний, и начала бормотать. Сначала это был лишь неясный шепот, но вскоре он перерос в гортанное, ритмичное пение на языке, который не слышали в чопорных залах Европы. Для человека, который всю жизнь искал вдохновение в застывших статуях и выверенных пропорциях масляной живописи, это зрелище было подобно взрыву. Художник смотрел на Патрицию в искреннем изумлении. Это было чистым, первобытным искусством, вынуждающий страху отступить на последний план.  Хосе бросил на него встревоженный взгляд. Капитан привык к страху, к крикам, к молитвам перед лицом Патриции, но этот тихий восторг художника пугал его больше, чем само пророчество. Эдгар выглядел так, будто готов был выхватить уголь из жаровни и начать рисовать прямо на стенах шатра, забыв о погоне и опасности. Ведьма внезапно замолчала. Её рука, унизанная кольцами, замерла над черепом, а кровь в глазницах кости застыла темными зеркалами. Деми, бледная, но решительная, зажала порезанную ладонь, глядя, как её кровь растворяется в полынной настойке. Ведьма медленно подняла голову, и её взгляд, вновь ставший острым и человеческим, впился в лицо капитана. Весь мистический флер мгновенно сменился тяжелым, почти возмущенным недоумением. — Сначала я исполню твою волю, — прохрипела она, обращаясь к Хосе. Её голос теперь шел откуда-то из глубины груди, вибрируя в самом воздухе. — Скажи мне, капитан... Неужели ты и впрямь намерен скормить этому безумию остаток своих дней? Неужели твой горизонт — это только пороховой дым и чужая кровь на сапогах? Она сделала скользящий шаг в сторону Хосе, её фосфорические глаза в упор рассматривали его единственный зрачок. — Или в тайниках твоей черной души всё же теплится надежда бросить якорь в тихой гавани? Хосе не отвел взгляда. Его лицо оставалось неподвижной маской, лишь желваки на скулах едва заметно дрогнули. Он криво усмехнулся, будто приговоренный, когда ему предлагают помилование ценой чести. — Остепениться? — он коротко качнул головой, бросив презрительный взгляд на обезьяний череп. — Я буду пиратствовать до тех пор, пока море не решит, что я стал достаточно соленым для его бездны. Другой жизни я не знаю. И, видит бог, знать не хочу. Патриция кивнула, будто именно этот приговор она и собиралась зачитать.  — Тогда слушай, Баден, — голос ведьмы стал сухим и ломким, как треск старой кости под сапогом. — Раз ты выбираешь сталь, сталью ты и захлебнешься. Твоя гордыня — это камень на шее всей твоей команды. Ты ведешь их не к золоту, ты ведешь их на плаху. Каждый твой приказ — это лишняя горсть земли в их могилы. И кровь этой девочки, — она кивнула на Деми, — и надломленная душа этого мальчика... всё это ляжет на твою совесть несмываемым пятном. Хосе стоял неподвижно, но Эдгар видел, как побелели его пальцы, сжимающие корзину Бурбон.  — Твой финал не будет героическим, капитан, — вкрадчиво продолжала Патриция, и её шепот заполнил всё пространство. — Ты не падешь в славном бою под грохот орудий. Ты будешь вечно, безнадежно одинок. Твоим последним другом станет дешевый ром, который не сможет заглушить крики тех, кого ты предал ради призрачного блеска. Ты подохнешь в грязной канаве безымянного порта, пьяный и всеми забытый. Море не примет тебя, Хосе. Даже бездне ты не нужен. Эдгар почувствовал, как по спине пробежал настоящий, ледяной холод. Он посмотрел на Хосе, ожидая вспышки гнева, но капитан лишь медленно выдохнул.  — Сказки для пугливых юнг, — хрипло бросил Хосе, пытаясь вернуть голосу прежнюю властность. Но Эдгар видел, как пальцы капитана, вцепившиеся в ткань собственных брюк, заметно дрогнули. Пророчество о грязной канаве и одиночестве попало точно в цель, вскрыв самый старый и глубокий страх морского волка. Баден резко, словно стремясь поскорее покончить с этим ритуалом, протянул руку над чашей. Он не собирался обсуждать свою участь. Теперь его интересовала цена, которую заплатил Эдгар. — Довольно обо мне, — процедил Хосе, вынуждая ведьму поспешить.  Когда густая, темная кровь капитана упала в чистый сосуд, Патриция не стала петь или взывать к духам. В шатре повисла звенящая, стерильная тишина. Гадалка просто долго, невыносимо долго смотрела в единственный глаз Хосе, словно пытаясь разглядеть там хоть каплю тепла или остатки человечности. Эдгар затаил дыхание. Он видел, как в отражении чаши заплясали искры, но Патриция внезапно перевела взгляд на художника. — И с чего же тебе беспокоиться о будущем? — резко начала она, окончательно выходя из транса. Голос её больше не рокотал, он хлестал, как холодная вода. — Ответь мне здесь и сейчас, и нить твоего пути натянется до предела. Собираешься ли ты бежать из дома? Бросить всё, что знал, отринуть свое имя и раствориться в соленой пене без остатка? Магия момента рассыпалась, оставив его один на один с суровой реальностью. Эдгар наконец пришел в себя и глупо захлопал глазами, чувствуя, как на него давят три пары глаз: испытующий взгляд гадалки, подозрительный прищур Хосе и жадное ожидание Деми. Стало невыносимо неловко. — Нет! Зачем мне это? — выпалил он прежде, чем успел подумать. Патриция мучительно долго смотрела на него, ожидая, пока тот передумает, но в её глазах промелькнула тень разочарования, смешанного с горькой усмешкой. Она видела в кровавой чаше несколько исходов: в одном он становился призраком на краю света, в другом — пламенем, пожирающим всё старое. Но его ответ захлопнул одни двери и наглухо запер другие. — Значит, дом... — прошептала она, снова наклоняясь к черепу, и её голос стал сухим, как осенний лист. — Раз ты выбираешь берег, а не море, раз ты цепляешься за свои старые стены больше, чем за свою новую душу, то слушай свою участь. Она провела пальцем по запекшейся крови. — Твой путь предрешен, и он пахнет не свободой, а душным покоем. Ты вернешься в свои золоченые застенки. Но твои глаза, увидевшие бездну, больше не смогут радоваться свету свечей. Ты вернешься домой, но дома для тебя больше нет. Твоя судьба — это семья. Скоро море подбросит тебе женщину. С ней ты доживешь до седин, рисуя портреты, которые никому не причинят боли. Ты будешь сыт, ты будешь в безопасности... и ты будешь мертв внутри задолго до того, как твое сердце перестанет биться. — закончила она, и её шепот затих в углах, забитых пылью и запахом полыни. Эдгар почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Этот прогноз — «счастливая семья» и «безопасность» — прозвучал из уст Патриции как самый страшный смертный приговор. Он посмотрел на Хосе, ища в его глазу хоть каплю того безумного огня, но капитан лишь мрачно кивнул, словно этот исход его вполне устраивал. Он посмотрел на свои руки — сейчас они были в кружевах и белилах, нелепые и женственные, но в воображении уже рисовались эти самые седины и скучные портреты на заказ. Он увидел себя стариком в пыльной мастерской Лондона, вспоминающим этот душный шатер, этот запах моря и единственный глаз Хосе как самый яркий и страшный сон в своей жизни. — Женщина? — Деми разочарованно фыркнула, нарушая трагизм момента. Она сложила руки на груди, окинув Эдгара оценивающим взглядом. — И это всё? Просто женитьба и семеро спиногрызов? Ну, Вальден, ты и зануда. Даже пророчество у тебя скучное. Эдгар промолчал, чувствуя странный укол обиды. Он и сам ожидал чего угодно, — но не этого приговора «нормальностью». — А что еще ему нужно от жизни? Ты, видимо, забыла, с каким породистым жеребцом имеешь дело, — подал голос Баден. Интонация капитана была странной, в ней слышалось не то брезгливое презрение морского бродяги к сословному благополучию, не то злая досада человека, который только что понял, что его добыча никогда не станет его стаей. — Глупо было ждать, что духи выкроят из него корсара. Он вернется в свое золотое стойло, заведет породистую кобылку и будет до конца дней рисовать её одну.   Слова капитана сочились ядом, в котором смешались разочарование и странная, злая ревность к тому будущему, в котором Эдгару не место на палубе. Вальден застыл, чувствуя, как его собственное восхищение «магией» разбивается о цинизм Бадена.  — Давайте поспешим. Теперь моя очередь! — нетерпеливо вклинилась Бурбон, разрушая тяжелое оцепенение и молчание художника.  Она не собиралась тратить время на экзистенциальные кризисы Эдгара и дурное настроение капитана. Ей нужны были ответы, и нужны были сейчас. Деми бесцеремонно схватила Вальдена за запястье и, несмотря на его слабое сопротивление, силой потянула его руку к медной чаше. — Твоя очередь, — эхом отозвалась она, беря нож. Она не стала использовать ту же чашу. Патриция достала из-под стола другой сосуд, небрежным движением полоснув художника по ладони. Тот лишь шикнул, вжимаясь в держащую его Деми. Он завороженно, с каким-то болезненным мазохистским любопытством смотрел, как его алая кровь тонкой струйкой стекает в чашу, смешиваясь с вязким темным осадком на дне. Хосе сверху вниз наблюдал за затылком Эдгара. Капитан чувствовал, как дрожат плечи художника под слоями шелка, и это безмолвное подчинение вызывало у него смесь раздражения и обжигающего собственничества. Патриция вновь обратилась к обезьяньему черепу. Она не стала шептать заклинания; она просто выплеснула кровь Эдгара прямо в его оскаленную, щербатую пасть. На этот раз привычного мистического свечения не последовало. Напротив, кость начала стремительно менять цвет. Она словно жадно впитывала жизнь, становясь серой, землистой и тяжелой. Казалось, череп на глазах обрастает невидимой плотью, наливаясь могильным холодом. — Ты в бессмысленных поисках, — начала Патриция, и её голос стал глухим, как удары волн о прогнившее дерево. — Ты видишь горы монет, но не видишь, что они лежат на дне. Твой путь короток, как фитиль у пушки, — выдохнула она, не глядя на девушку. Деми нахмурилась. Её азартный энтузиазм, подпитываемый мечтами о золотых дублонах, начал стремительно сменяться колючим подозрением. Она привыкла доверять своей интуиции, а сейчас та буквально вопила об опасности. — О чем ты шепчешь? — огрызнулась Бурбон, пытаясь вернуть себе привычную наглость. — Я выберусь из любой заварушки, спроси любого в порту! Я сухая из воды выхожу там, где другие тонут. — У тебя будет только один шанс, — перебила её гадалка. В её зрачках, казалось, отразился блеск холодного, безжалостного моря. — Когда щепки полетят в небо, а палуба уйдет из-под ног, у тебя будет выбор. Один-единственный. Бежать с корабля в пустоту, бросив всё, или тонуть вместе с ним, до последнего сжимая в руках свои железки. Выберешь сталь — останешься в легендах, но навечно в холодной бездне. Выберешь жизнь — станешь никем. Тенью, забытой на берегу. Деми побледнела так сильно, что её загар стал казаться пепельным. Её ладонь, еще влажная от крови Эдгара, невольно легла на рукоять пистолета, заткнутого за пояс. Металл отозвался привычным холодом, но на этот раз он не принес успокоения. — Тонуть? — переспросила она, пытаясь выдавить усмешку. Но губы её дрогнули, и гримаса вышла кривой и жалкой. — Ну уж нет... Знаешь что, старуха? Такое можно предсказать любому моряку. Море соленое, небо синее, корабль когда-нибудь пойдет ко дну... Это не пророчество, это дешевый трюк! Так нечестно! Хосе не понравилось это предсказание. Для капитана корабль был не просто деревом и парусиной — это была его плоть, его единственное государство. — Довольно, — отрезал Баден. Его голос, низкий и тяжелый, мгновенно оборвал возмущенные причитания Деми. — Своё ты услышала. Он уже сделал шаг к выходу, увлекая за собой застывшего Эдгара, но у самого полога притормозил. Что-то старое и невысказанное заставило его обернуться через плечо. В полумраке его единственный глаз сверкнул почти болезненным блеском. — Раз уж ты всё знаешь, — начал он, и в его тоне прорезалась несвойственная ему хрипотца, — исполнишь еще одну мою волю? За доплату, конечно же. Он выразительно кивнул на свою окровавленную руку, капли с которой всё еще падали на холодный пол, и на чашу, полную его жизненной силы. Патриция замолчала, её фигура застыла в клубах дыма, словно изваяние из темного дерева. Она выжидала. Она знала, что за каждым суровым мужчиной тянется шлейф из призраков прошлого. — Найдешь «Парфенопу»? — голос Хосе внезапно утратил свою громовую мощь. — Я знаю, ты и корабли искать умеешь, если им в паруса дует ветер мертвецов. Скажи, она всё еще скитается... или бездна наконец приняла её? Патриция медленно подняла череп обезьяны и поднесла его к самому лицу, заглядывая в пустые глазницы. Она долго молчала, и в этой тишине Эдгару послышался далекий, едва уловимый рокот прибоя о скалы, которых не было на картах. — «Парфенопа»... — эхом отозвалась она. — Ты ищешь колыбель, Хосе, но найдешь лишь склеп. Она резко дунула на жаровню, и сноп искр взлетел к потолку. В их мимолетном блеске на мгновение привиделся силуэт разбитого остова, зажатого между черными клыками рифов на забытом богом острове, где песок бел, как кость, а птицы не поют. — Она там, где время остановилось, — прошептала гадалка, указывая костлявым пальцем куда-то на запад. — Гниет под солнцем, которое не греет. Твой отец не ждет тебя. Но его корабль всё еще держит в своих трюмах то, что прокляло твой род.  — Не тяни, — его голос сорвался на утробный рык. — Раз ты видишь её кости, значит, видишь и координаты. Скажи, на каком проклятом клочке суши догнивает мой отец, и я завалю тебя золотом до самого потолка этого шатра. Патриция медленно подняла на него взгляд. В её глазах, лишенных зрачков, отражалось не золото, а бесконечная, холодная ирония судьбы. Она медленно покачала головой, и белые узоры на её лице в последний раз вспыхнули в гаснущем свете углей. — Нет, капитан, — отрезала она, и её отказ прозвучал холоднее, чем сталь инквизитора. — Духи не продают карты тем, кто не умеет читать собственное сердце. Хосе ударил кулаком по столу, заставив чашу с кровью подпрыгнуть. — Ты издеваешься надо мной, старая ведьма?! Я отдал тебе свою кровь! Возьми ещё и подавись!  — Ты отдал лишь жидкость, что течет по твоим жилам, но ты запер свои чувства под замком, — Патриция внезапно протянула руку и указала длинным когтем к выходу. — «Парфенопа» не откроется тебе через компас или звезды. Судьба сама приведет твой корабль к её рифам только тогда, когда ты перешагнешь через самого себя. — О чем ты шепчешь? — прохрипел Баден, не оборачиваясь к художнику, но его спина напряглась так, будто в неё вонзили нож. — Бред какой! Тогда и Сэма найди! — тут же вмешалась Деми, вскакивая с места. Её голос дрожал от смеси отчаяния и внезапно вспыхнувшей надежды. — Я отдам тебе всё, что у меня есть, я найду тебе еще крови, только скажи, где Сэм! Патриция медленно, бесконечно медленно подняла взгляд на девушку. В её глазах не было ни капли сочувствия, а усталость существа, видевшего тысячи таких финалов. Она даже не взглянула на чашу с кровью, которая всё еще дымилась на столе. — У тебя нет времени, — сухо отрезала гадалка.  Патриция начала собирать свои принадлежности резкими, точными движениями. Костяные бусы звякнули, нож исчез в складках одежды. Этот жест был окончательным, как захлопнувшаяся крышка гроба.  — Твой Сэм не вернется. Ни завтра, ни через десять лет. Деми застыла с протянутой рукой, её лицо исказилось в немом крике, который так и не сорвался с губ. Эдгар почувствовал, как в шатре стало невыносимо холодно от такой внезапной информации.  Последний луч света исчез, оставив их в полной пустоте. — Уходите, — голос Патриции донесся уже откуда-то издалека, из глубины теней. — Ваша добыча уже прибыла на берег.  Хосе, который всё это время стоял как громом пораженный, резко пришел в себя. Он почувствовал, как девушка рядом с ним обмякла, лишившись своей вечной энергии. Капитан схватил её за плечо, а плечом начал поддевать Эдгара.  — Слышали? Двигайтесь! — скомандовал он, толкая их к заднему пологу. — Шарлатанка! Так не пойдет! — внезапно вспыхнула Бурбон, пытаясь вырваться из стальной хватки капитана. Её лицо, еще мгновение назад бледное от шока, теперь полыхало багровым гневом. — Она просто выкачала из нас кровь и вылила на нас ведро помоев! Какой Сэм не вернется? Она просто старая, выжившая из ума жаба! Капитан, который секунду назад сам выглядел как человек, увидевший собственную казнь, вдруг резко остановился. Он посмотрел на дрожащую от ярости Деми, затем на притихший, темный шатер, и его челюсти сжались до хруста. — Ты права, — несерьезным тоном отозвался он, будто разговаривая с ребенком. — Обычная портовая мошенница. Наплела нам того, чего мы больше всего боимся, чтобы мы подольше дрожали у её ног. Он повернулся к Эдгару, и в его единственном глазу больше не было того потерянного блеска, а только раздражение. — И ты не вздумай развешивать уши. Эта ведьма просто мастерски читает людей. Увидела на тебе женское платье — вот и выдала сказку про семейный очаг. Увидела во мне капитана — пропела про ром и одиночество. — Вот именно! — подхватила Бурбон, нервно поправляя корзину. — «Парфенопа» разбита, Сэм исчез... Да она просто гадает на кофейной гуще, Хосе! Пять лет ты её искал? Да лучше бы мы эти пять лет потратили на поиски настоящих карт, а не этой сумасшедшей! Эдгар смотрел на них и не знал, чему верить. С одной стороны, резкая перемена в их поведении была логичной — пиратам было легче признать Патрицию лгуньей, чем смириться с тем, что их жизни закончатся в сточной канаве. С другой стороны, тепло его собственной крови на черепе обезьяны всё еще казалось ему слишком настоящим, чтобы быть просто мошенничеством.  — Да... конечно, — пробормотал он, поправляя сбившиеся пряди. — Обычное мошенничество.