Лунный свет и черные пески.

Ночь перед очередным полнолунием. Сириус не уходил. Он сидел на кровати Римуса, скрестив ноги, и молча наблюдал за ним. В комнате было тихо, лишь снаружи, за окнами, завывал ветер, раскачивая кроны деревьев Запретного леса. Свет от камина отбрасывал дрожащие тени на стены, заставляя их двигаться, как призраки. Но самым призрачным сейчас казался сам Римус – бледный, напряжённый, словно уже чувствовал волны боли, которые накроют его с головой, стоило луне показаться из-за горизонта. Сириус смотрел. Просто смотрел. Как Римус нервно перебирает рукав своей мантии, как его плечи ссутулены, как в уголках его губ застыла привычная усталость. Он всегда был таким перед полнолунием – будто уже наполовину не здесь. — Что? — наконец не выдержал Римус, не поднимая взгляда. — Просто смотрю, — ответил Сириус. Римус усмехнулся – сухо, безрадостно. — На что? Сириус задумался, прежде чем ответить: — На человека, который слишком долго живёт в страхе. Римус сжал зубы. В груди что-то сжалось – знакомое, но неприятное чувство, которое он давно научился игнорировать. — Я не… — Ты боишься, Римус, — мягко перебил Сириус, и в его голосе не было ни тени осуждения. — Боишься того, что ты есть. Боишься, что я уйду. — А ты не уйдёшь? — тихо спросил Римус, впервые подняв глаза. В этом взгляде было так много, что Сириусу на мгновение пришлось задержать дыхание. Сириус медленно покачал головой. — Никогда. Тишина повисла в комнате. Камин потрескивал, отблески пламени играли в глазах Сириуса. Он говорил это не просто так. Он действительно никогда бы не ушёл. Римус понимал, что не должен верить в это. Мир не работает так, чтобы кто-то мог остаться рядом навсегда. Особенно рядом с ним. Но Сириус смотрел на него так, будто готов был разрушить саму реальность, если она скажет ему, что это невозможно. Он подошёл ближе, легко коснувшись ладонью щеки Римуса. Тёплые пальцы, чуть шершавые, но аккуратные, провели по его коже, замирая у линии скулы. Римус почувствовал, как внутри что-то дрожит – не от страха, нет, а от чего-то куда более глубокого и неконтролируемого. — Позволь мне остаться с тобой сегодня, — тихо сказал Сириус. Римус сглотнул. Он знал, что это плохая идея. Он знал, что привязываться – это опасно. Он знал, что это неизбежно закончится болью. Но когда Сириус наклонился и его губы едва заметно коснулись его губ, Римус понял, что проиграл. И, возможно, он даже не хотел выиграть. Они не спали всю ночь. Римус не знал, что это было — жажда, голод, страх или что-то ещё, но, когда Сириус оказался рядом, его тело горело. Словно лихорадка, которая пылала под кожей, разливаясь по венам и оставляя за собой сладкую, но невыносимую истому. Сириус не спешил. Его прикосновения были одновременно требовательными и осторожными, будто он боялся спугнуть этот момент. Его губы скользили по коже Римуса, оставляя горячие следы на его шее, на виске, на уголках губ. — Я не сделаю тебе больно, — прошептал он, когда Римус невольно напрягся. Римус закрыл глаза. — Я знаю. Когда Сириус прикоснулся к Римусу, всё вокруг исчезло. Мир, полный страхов и тревог, стал неважным, растворился в этом мгновении близости, которое они оба искали, но так долго боялись признать. Римус почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее, словно в ответ на тёплое прикосновение Сириуса, который был рядом, так близко, что Римус мог ощутить его дыхание на своей коже. Он не знал, что это было — ликующая боль, нежность, страх — но всё смешалось в одно, невыносимое и необходимое чувство. Когда мягко коснулся его губ, Римус дрогнул, его тело отозвалось на каждый жест. Это было одновременно болезненно и восхитительно. В глазах Сириуса не было торопливости, только желание и забота, и это успокаивало, несмотря на всё, что происходило внутри Римуса. Он ощущал, как напряжение постепенно Когда мягко коснулся его губ, Римус дрогнул, его тело отозвалось на каждый жест. Это было одновременно болезненно и восхитительно. В глазах Сириуса не было торопливости, только желание и забота, и это успокаивало, несмотря на всё, что происходило внутри Римуса. Он ощущал, как напряжение постепенно растворяется, как его внутренние барьеры начинают рушиться, а тело теряет всякую силу, не зная, как сопротивляться тому, что происходило между ними. С каждым прикосновением, каждым тихим шёпотом Сириуса, Римус всё глубже погружался в этот момент, забывая о том, что они могут быть разными, что они могли бы быть разрушены этим актом. Он почувствовал, как его страхи исчезают — нет, они не исчезают, они просто становятся маленькими и незначительными по сравнению с тем, что он сейчас переживал. Это было нечто большее, чем желание, это было признанием — его тело и душа признали, что с ним может быть что-то хорошее, что он может быть уязвимым и всё равно быть любимым. Сириус, словно чувствуя, что Римус не готов, всегда был рядом, оберегал его, его прикосновения были настолько бережными, что Римус не мог поверить в их нежность. Он чувствовал, как тянет его к Сириусу, как его руки сами ищут его, как его тело отзывается на каждое движение. Это было не просто желание — это было состояние, в котором они оба утопали, не думая о последствиях. И когда Сириус был рядом, когда их тела встретились, Римус понял, что теперь не важно, что будет дальше. Он не был готов, но он не мог бы остановиться. Это было слишком важно — быть рядом, не бороться с собой, не бояться того, что он может почувствовать. Это был первый раз, когда он почувствовал, что не существует ничего, что может быть важнее, чем эта связь. Это было слишком. Слишком правильно. Слишком хорошо. И впервые в жизни он не чувствовал себя чудовищем.