Лунный свет и черные пески.

После той ночи всё изменилось. Ничего не было сказано вслух, но все чувствовали, что что-то произошло. Хотя внешне они продолжали быть Мародерами, продолжали смеяться, шутить и устраивать розыгрыши, но в их поведении появилось нечто другое, невидимое для всех, кроме них двоих. Это было в каждом взгляде, в каждой неожиданной улыбке, в каждой тени, которая вдруг возникала, когда они оставались наедине. Стоило только оказаться в темной, пустой комнате, когда остальные ушли, как пространство вокруг них становилось тяжёлым и напряжённым. И если в компании друзей, в шуме коридоров и смехе на уроках они всё ещё могли казаться теми же самыми — беззаботными, непокорными и без всяких серьёзных обязательств, то стоило остаться вдвоём, как всё менялось. Электрическое напряжение между ними становилось почти осязаемым, пронзительным и неизбежным. Римус чувствовал это особенно остро. Он всё ещё не мог избавиться от ощущения, что каждое прикосновение Сириуса было игрой. Он пытался убедить себя, что это просто шутки, что Сириус — всего лишь игривый, открытый и свободный человек. Он был слишком ярким, слишком живым. Сириус мог очаровать кого угодно — его имя всегда звучало в коридорах, его смех, его взгляд, его обаяние. Девушки мечтали о нём, парни восхищались, но никто не знал, что было внутри. А Римус знал, что под этой внешней оболочкой скрывается кто-то гораздо более сложный, гораздо более реальный. "Сириус просто играет", — повторял он себе, пытаясь найти успокоение в этих мыслях, как будто они могли разрядить атмосферу, дать ответ на всё, что происходило между ними. Но всякий раз, когда он пытался успокоить себя, когда пытался вернуть себя к прежней, привычной реальности, Сириус снова казался рядом, и его действия перечёркивали все попытки Римуса вернуть всё на места. Стоило Сириусу просто коснуться его руки в коридоре, когда никто не видел, или наклониться слишком близко, чтобы шепнуть что-то на ухо, как Римус чувствовал, как у него сбивалось дыхание. И тогда, внутри его грудной клетки, что-то начинало пульсировать, как неровное биение сердца, не совпадающее с привычным ритмом. Он пытался игнорировать это, заставлял себя думать, что это просто случайность, что всё — это всего лишь игра, и что однажды Сириус уйдёт, как всегда уходят все — с улыбкой и искренним обещанием вернуться. Но было невыносимо сложно жить в этом напряжении. Оно било по Римусу, словно электрический ток, заставляя его искать любые оправдания, чтобы избежать истинных чувств, которые начали просыпаться в нём. Он не мог понять, почему, когда Сириус смотрел на него таким взглядом — почти искренним, почти поглощённым, — его сердце замирало. Он чувствовал, как внутри его растёт тревога, словно он — какая-то ошибка в уравнении, которому вдруг нашлось решение, но которое до конца не раскрылось. Как будто он был частью чего-то большего, что не мог понять, а Сириус был той самой переменной, которую невозможно просто подставить на нужное место. Они продолжали быть рядом. Их тела всё ещё находились в одной комнате, их разговоры не переставали звучать весело, их смех по-прежнему раздавался, как и раньше. Но Римус знал, что всё изменилось. Он знал, что теперь не сможет вернуться в прежнее состояние. Не после того, как однажды ночью Сириус заглянул в его глаза и, не сказав ни слова, предложил свою помощь, свою руку, свою бесконечную веру в то, что они смогут понять друг друга. Не после того, как их прикосновения стали не просто случайными, но с каждым разом более значимыми. С каждым днём Римус всё больше терялся в этих чувствах, и они становились всё более запутанными. Он не знал, что Сириус чувствует на самом деле. Он был уверен, что Сириус был бы просто этим самым свободным человеком, который никогда не связывает себя обязательствами, который просто наслаждается моментами и не зацикливается на них. Но Римус не мог отделаться от ощущения, что, несмотря на это, Сириус был чем-то, чем не следовало бы быть, был чем-то новым и удивительным в его жизни. И Римус, возможно, не мог бы точно объяснить, что именно в нём было таким притягательным. Иногда, когда он сидел рядом с ним, их взгляды сталкивались, и он чувствовал, как что-то внутри его самого начинало ломаться. Это не было просто притяжением. Это было нечто большее — что-то смелое, что-то, что могло разрушить все границы, которые он строил годами, что могло полностью изменить его жизнь. И когда Сириус сидел рядом, когда он положил свою руку на его плечо или просто говорил что-то совершенно незначительное, Римус ощущал, как его мир начинает рушиться, потому что он знал — всё будет по-другому. Он уже не мог вернуться назад, и не знал, как жить дальше. И вот, когда они вновь оказались наедине в тёмной комнате, их взгляды встретились, и Римус не смог больше скрывать своего волнения. Он заметил, как глаза Сириуса стали глубже, как его дыхание стало чуть тяжелее. Не было слов, не было объяснений. Но всё-таки, именно в этот момент Римус понял, что за всем этим скрывается нечто настоящее, нечто, что могло бы стать их будущим. Но что именно это было, он всё ещё не мог понять. Это было не уравнение, которое он мог бы решить, а чувство, которое не поддавалось логике. Сириус наклонился ближе, и Римус почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Он знал, что это было неизбежно, что этим больше не обойдёшься. Но когда их глаза снова встретились, когда Сириус снова коснулся его руки, Римус почувствовал, что больше не может бороться с этим. Он знал, что был не прав. Он знал, что всё, что происходило, было гораздо глубже, чем просто момент. «Может быть, ты и не ошибаешься», — подумал он, глядя на Сириуса, понимая, что в этот момент его сердце решало всё за него.