drink till you choke

Даня честно старается не думать о том, по каким мусоркам города можно будет забрать его части, если хоть одна живая душа об этом узнает.   Он устало опускается на диван, наливает себе воды из графина и настороженно прислушивается к тишине собственного дома. Любой посторонний бы даже не заметил ничего подозрительного, но Даня не первый год жил на этом свете и не первый год крутился среди таких людей, от которых можно было ожидать всего, что угодно.   Обычно следовало ожидать худшего.   – Ну не прячься, раз уж пришел, – улыбка выходит вымученной, но в проеме двери показывается чужая темная макушка. – Знаешь у меня дверь работает, не обязательно вламываться через балкон. – Тебя не было, – в этом был весь Ленечка Майлз. Если дома никого нет, надо виртуозно залезть через балкон второго этажа, но никак не подождать прихода хозяина или хотя бы экономки. Хотя у нее наверняка бы возникли вопросы к внешнему виду гостя, с ног до головы перемазанного присохшей кровью. Леня заметил чужой взгляд и ухмыльнулся. – Не бойся, не моя. – И давно ты в мясники заделался? – Дане ничего не остается, кроме как возвести глаза к потолку. – Издержки профессии.   Если бы Леня был хоть на каплю не таким азартным и чуть более глупым, он бы просто его прирезал. И даже не сильно пострадал бы от этого, разумеется, попал бы на особый счет Мирона Яновича, но все знали, что тот к этой заразе питает особые чувства. Какую-то смесь раздражения от проблем, организованных Ленечкой, досады, что не удалось заполучить это юное дарование себе, и отеческой любви, какая бывает у человека, который смотрит на дитя и понимает, что это мог быть его ребенок.   Разумеется, вслух бы Даня свои предположения не высказал никогда, ему все же была дорога голова на плечах, а не в соседней канаве. Как переговорщику, ему всегда приходилось вовремя прикусывать язык, чтобы не сделать хуже, отчасти он даже завидовал Лене, который мог говорить что ему вздумается и когда вздумается, в лицо всем, включая Мирона Яновича.   Последнее было одной из причин, почему все бойцы имели инструкцию “привести полуживым” Ленечку, если это будет возможным. Иногда Даня и правда думал о том, что это невозможно, но Леня прижимался к его груди ночью и тихо сопел, и он вспоминал, что тот тоже человек. Человек, вынужденный спать чутко просто чтобы проснуться.   А еще Даня знал, что ему Леня доверяет. И что используй он по назначению лежащий в ящике письменного стола глок в одну из таких ночей, Мирон Янович не оставит это незамеченным.   Еще он знал, что скорее пробьет голову себе.   Боец из Дани был посредственный. У него было оружие, разумеется, он даже умел стрелять, но решимости нажать на курок у него было меньше, чем у домашней зверушки. Да и для проламывания черепов у Мирона Яновича были другие люди.   – О чем задумался? – Леня – уже чистый, видимо, успел умыться, пока Даня уходил в свои безрадостные мысли – падает рядом на диван, стаскивает с себя куртку и кидает куда-то на пол. Даня бы возмутился о разведении бардака в чужом доме, но у него нет на это сил. И желания. Не хочется, чтобы Леня куда-то уходил из его рук, хотя они оба знают, что на рассвете он снова сбежит, не потому что хочет, а потому что надо.   За спиной Ленечки всегда толпа людей, готовых сорваться с цепи по одному слову, а сам он, едва за восемнадцать вышедший мальчик, отдирает по вечерам рубашку от своего тела, прилипшую от крови к спине. Кровь не его, чаще всего не его, но каждый раз, слыша истории в барах о том, как Майлз приходил на днях в кровище по самую макушку, Даня сжимает в руках салфетки и молится о том, чтобы по приезде домой обнаружить того в кресле или на диване.   Забирайся хоть через балкон, хоть через подвал, ты слишком глубоко забрался в мое сердце, пожалуйста, только не уходи оттуда.   – Я дам тебе чистую рубашку. – Даня поднимается на ноги, но его останавливают и тянут назад. – Потом. Посмотри на меня, – Леня выглядит потрепанным, но все равно довольным. Чем он занимался эти два дня? Кто недосчитался людей в этот раз? Когда, – этот вопрос всегда интересовал Даню больше всего – когда Цихов одумается и перестанет посылать на смерть мелкого пацана, который так по-детски радуется, когда Даня привозит ему шоколадные конфеты в подарок? Разве он заслужил это? Леня мог бы окончить школу и пойти учиться, он был умным и не таким безумным, каким пытался выглядеть.   Наверняка у них могла быть другая жизнь. Не такая опасная, размеренная, тихая, может, в ней бы они даже не встретились, но Даня бы с удовольствием поменялся бы, если бы была гарантия, что Леню не убьют в ближайшей подворотне.   Но гладя чужую спину, – не нежную, покрытую маленькими и большим шрамами, следами от ножа и поди пойми от чего еще – прижимая уставшего Ленечку после секса к себе, Даня хочет застыть в этом моменте навечно. Он целует, почти кусает чужую шею, пытается пометить, обозначить “свое”, но только знает, как мало от этого толку. Распускающиеся у Ленечки на шее алые цветы не защитят его от шальной пули.   Даня может спасти его от ночных кошмаров, но реальность гораздо страшнее.   * * *   – Останься, – у Мирона Яновича голос тихий, но стальной, пригвождающий к полу. Ему даже не нужно обращаться к кому-то конкретному, чтобы Даня понял – все. Конец. Вот сейчас в его симпатичную черепушку выпустят пулю, а потом придут за Леней. Может и не достанут. Может, получится. Леня же умный мальчик, гораздо умнее остальных, он даже Влада обводил вокруг пальца, должно же… – Сядь, – Даня старается не бледнеть, когда опускается в кресло напротив чужого. Среди портовых рабочих ходят слухи, что Мирон Янович делает мебель из кожи своих врагов. Что ж, из него выйдет неплохой торшер. – Недавно Кириллу пришлось заехать к тебе, ты был мне нужен, – Даня сцепляет зубы, чтобы не видеть перед глазами злого, хромающего Анатольева. Как можно было списать все на стычку в пивной? – И столкнулся с твоим, хм, гостем. Ты ничего не хочешь мне рассказать? Даже если бы и хотел, Даня не смог бы подобрать слов, так сильно язык прилип к небу и отказывался шевелиться. – Не трясись, – Мирон Янович любит нагонять напряжение, но, видно, не в этот раз. – Твоя невеста жива и здорова. И будет оставаться такой и дальше, и даже вместе с тобой, мне не жалко развлечений для моих детей. Взамен я лишь попрошу его о небольшой услуге.   Даня хочет спросить, но кто бы ему дал это сделать, его выпроваживают сразу же, едва успевает прийти в себя. Услуге. Леня скорее сам себе глотку перережет, попроси его Мирон предать Цихова или рассказать что-то важное. Если на кону будет стоять жизнь Дани?   Возможно, у него хватит сил перерезать глотку сначала ему.   Он едет домой в полной тишине и молится, наверное, как никогда не молился до этого. Ленечки нигде нет.   Ленечка возвращается на рассвете, а Даня так и не может заснуть. – Наберешь мне ванну? – улыбается, вытряхиваясь из ботинок, оставляя на паркетном полу грязные следы. Не говорит, где был и что делал, лишь кидает короткое “мы все порешали”, а Даня не спрашивает, как именно.   Как не спрашивает, куда пропал Максим и откуда у Мирона Яновича в кабинете новый бежевый пуфик.