drink till you choke

Никита снимает его у кого-то на даче. Наклоняется к уху, шепчет “поедешь со мной?” и получает согласный кивок, а после без особых церемоний тащит за собой, так, что малыш Майлз позади едва успевает перебирать ногами, пока они оба не оказываются в машине. В свое оправдание он может сказать лишь то, что этого не планировал. Не планировал гнать по трассе как в последний раз, поглядывая украдкой на мальчишку рядом, не планировал хватать и дергать на себя за ворот большого – слишком большого для такого маленького тельца – худи обратно в машину, когда кому-то захотелось высунуться в окно почти по пояс. Одному богу известно, что было бы, останови их в этот момент доблестные сотрудники дорожной полиции, что было бы с Никитой, так самозабвенно стягивающим ебучие джинсы в облипку – как он их только носит – с худых ножек и обхватывающим под коленками, чтобы закинуть ноги Ленечки-блять-я-ж-не-ебаная-гимнастка-ты-меня-еще-на-шпагат-посади-Майлза себе на плечи. Если сравнивать – Никита вообще не хочет сравнивать, он занят делом, он чужие коленки гладит и прется до одури с маленьких синяков от своих же пальцев – то Леня на проверку окажется поменьше и некоторых девчонок, что у него были, а может Никите так просто кажется с высоты своего роста, но свою куртку он на худые плечи почти как одеяло накидывает, но так и надо, позаботиться надо до одурения, чтобы это хрупкое-маленькое-нежное согреть, поджечь сигарету, открыть окно ему и смотреть в растерянные оленьи глаза почти влюбленно. Никита нихуя не романтичный, он прямой как табуретка. И малолеток в его тачке побывало больше, чем в школьном автобусе. Но Ленечку довозит и почему-то з а п о м и н а е т адрес. И почему-то приезжает снова, уже трезвый, как стекло, слушает тихое ленечкино шипение, мол, можно же было подальше отъехать, у него же тут родители, они тому, что сыночек в подозрительные машины садится, не обрадуются. Они и тому, что сыночек придет весь искусанный, как собаками подранный, не обрадуются, но это Никиту ебет в самую последнюю очередь, он чужие ключицы терзает так, будто всерьез отгрызть хочет, до скулежа и всхлипов, потому что Леня – Л е н е ч к а – еще хочет, потому что Леня на все соглашается, кивает головой, как болванчик в машине, когда Никита – тоже в машине – демонстрирует ему ремень. На кой черт тебе ремень, когда ты носишь джинсы в облипку? Чтобы оказаться со стянутыми руками на кровати серьезного дяди-рэпера? Ленечка не против, Ленечка не против, когда тем же ремнем его и отхаживают до ощутимых следов по заднице, по бедрам, а потом помогают одеться и ремень – ремень, ремень блядский – в шлевки джинс протягивают и застегивают. И не отпускают до тех пор, пока ноги не перестают подгибаться, а в голове бежать горящей строкой блятьблятьблятьдаяжедамыжеблятьблятьчтоделать, до тех пор, пока дышать не становится легче. Уже потом Ленечка едет домой и прошмыгивает в тайне от родителей в спальню и на негнущихся ногах стоит, пока возится с ремнем, блять, с ремнем, и ощущает себя удивительно в порядке. Настолько в порядке, что это пугает. Настолько в порядке, что хочется еще.   *** Он забирается под кожу и плотно обосновывается там. Селится где-то под ребрами, из какого ребра Бог создал Еву, Никита не помнит, но уверен, что где-то там свое законное место занял Леня, когда по кофте, по тетрадке, по кусочку переехал к нему и внезапно оказалось, что вот уже он пишет курсовую, сидя перед монитором в никитиной футболке, что чешет выступающие на шее следы от укусов и уже не стесняется – веревки самостоятельно приносит. Цепь “как у настоящих рэперов” заменяет им ошейник и огромную табличку мой-не-трогать-уберите-ваши-руки-пока-целы, а кольцо из перехода – двести рублей, всратая лягушка, потому что захотелось – на шнурке – обручальное. Ленечка в Никиту вплавляется, трепещет невидимыми крылышками, как бабочка, такой же хрупкий. Того и гляди – сломается пополам, но Никита аккуратно чужие крылышки чинит и расправляет, мазью – на шею пострадавшую, коленки сбитые гладит-гладит-гладит, пока можно, пока не отобрали, потому что кажется – отберут, за следующим поворотом уже поджидают. Никита к этому готовится, как собака в драке, хотя кто бы посмел и пальцем к его Ленечке прикоснуться. Всем, кто хотел бы высказаться, хватает одного красноречивого “этого малого ты не трогаешь” взгляда, чтобы все понять и вовремя захлопнуть пасть.   *** Кирилл бухой, как в последний раз, он на ногах едва ли стоит, а туда же – высказывать свое неебаться ценное мнение, тыкать Никите пальцем в грудь и едва ли членораздельно – защищать. Ленечку защищать, ясное дело, выкобениваться, как будто он что-то может против очень трезвого и очень недовольного Алфы. – Ты его это… Еще раз ему больно сделаешь, я тебя вообще, – что вообще он не договаривает, Ленечка оперативно выпихивает другана за пределы квартиры и уже там, на повышенных “блять, Кир, ты охуел совсем, ты че несешь?” объясняет, что в плену его никто не держит, а все вот это вот – вот это вот на шее, на спине, на груди и под коленками – оно добровольное, совсем-совсем, и ничего ты не понимаешь. Кирилл потом даже извиняется. Начинать извинения со слов “ебать вы конечно ебанутые, ну это пиздец, но ладно, я не против, но если, че, то ты знай, мы в обиду не дадим Леньку” даже смешно, но смешнее, когда он, закончив весь свой ебучий спич, уточняет тихо, стеснительно, что ли. “И че и вот прям с ножом тоже, да? Ебанашки бля” с восхищением. Ебанашки бля, кивает Никита и оставляет его с новыми знаниями, цепляя свою личную ебанашку за плечи и уводя д о м о й.