Знала, что ты не удержишься… Шериф

Агата стучала в дверь резко, коротко, будто этим стуком могла выбить из дома не только хозяев, но и всю их ложь. Ногти постукивали по дереву с отточенной дозировкой раздражения, нетерпения и служебной необходимости. Она не была в настроении — и это чувствовал даже воздух, застывший на крыльце. — Полиция. Откройте, — голос холодный, резкий, как затвор. Бессонная ночь, утро на ногах и звонок от Рио чёрт-знает-зачем — всё это сидело в голосе, как заноза. Дом молчал. Лишь лёгкое колыхание занавески на втором этаже подсказало: внутри кто-то есть. И, разумеется, не спешит открывать. Конечно. Агата вздохнула и сделала шаг назад, поправив кобуру на поясе. Она всегда носила её чуть ниже, чем полагается — так удобнее, когда приходится действовать быстро. Что бывало часто. Особенно с такими, как Рио Видаль. Фамилия, от которой у неё всегда сжималось что-то под рёбрами. Сводка была смехотворной: "Шум. Нарушение покоя. Нечто странное в окне." Кто-то другой бы отправил стажёра, но, услышав имя, Агата выпрямилась в кресле, молча взяла куртку и вышла. Без объяснений. Теперь она стояла здесь, среди липкого утреннего воздуха, с лязгающей яростью в груди и уверенностью в том, что за этой дверью — насмешка. Порог был выложен старым деревом, из щелей пахло смолой, прелостью и… ладаном? Она наклонилась. Да. Ладан и виски. Комбинация, достойная только одной женщины на этом участке. Агата постучала снова, на этот раз громче. Упрямо. С вызовом. — Видаль, если ты позвонила только ради шоу, я внесу тебя в протокол под статьёй “оскорбление терпения шерифа при исполнении”. Молчание. Она опустила взгляд на коврик перед дверью — с выцветшей надписью “Enter at your own risk”. Типично. Ещё и с пятном от губной помады на углу. Агата прищурилась. От злости? От воспоминания? Чёрт её знает. Она знала, что та стоит прямо за дверью. Что слышит каждое слово. Что, скорее всего, улыбается. Полуголая, в чём-то бархатном или шёлковом, с сигаретой в одной руке и тенью на губах. Она любила такие представления. Всегда любила. Агата крепче сжала зубы. Снять напряжение не помогло бы даже оружие. — Последний раз, Рио. Либо ты открываешь дверь, либо я открываю её за тебя. У меня есть ордер. И стальные нервы. Одно из двух сегодня точно треснет. Щелчок. Один. Второй. Потом — длинный скрип, как будто дом сам вздыхал от этого безумия. И дверь начала медленно открываться… …и, разумеется, сначала — тьма. Плотная, теплая, пахнущая ладаном и чем-то кожаным, немного сладким. Дом выдыхал в лицо влажный полумрак и ленивое безразличие. Агата стояла на пороге, с рукой на поясе, сдерживая инстинкт положить ладонь на рукоять. А потом появилась она. Рио Видаль. Ленивая улыбка — как след от бокала на белой скатерти. Халат, который не был запахнут, а держался на теле исключительно благодаря самоуверенности. Волосы спутаны, как будто она только что проснулась. Или не спала вовсе. Загадка, собранная из табака, вина и бога, которому она давно отказала. — Ты и правда пришла, — голос низкий, с хрипотцой, как вечер после грома. Агата прищурилась. — Ты позвонила. Я — пришла. Так работает закон. Рио оперлась плечом о дверной косяк, слегка наклонившись вперёд. Рука с зажжённой сигаретой — ленивая, как танец на грани. Дым обвивал её щёку, ускользал в волосы, касался губ, как бы проверяя, кто из них опаснее. — Я думала, ты пошлёшь кого-нибудь… менее… напряжённого. — Я — шериф округа, — отрезала Агата. — А ты — вызов. Играешь с законом — получаешь меня. Рио рассмеялась, коротко, низко. Как будто кто-то коснулся её щекотливого места в воспоминаниях. Она отступила вглубь дома, не говоря ни слова, давая понять: входи. Агата перевела взгляд на надпись у ног — Enter at your own risk. Помада всё ещё сияла на углу коврика. — Предупреждение на полу — это попытка самооправдания? — Это приглашение, — бросила Рио через плечо. — Или ты больше любишь, когда умоляют? Агата сделала шаг внутрь. Тяжёлый, как рок. Дверь захлопнулась за спиной с щелчком, слишком похожим на капкан. — Начнём с того, Видаль, — голос её был сух, как пергамент ордера, — ты заявила о «нарушении тишины и присутствии неизвестного субъекта». Объясни, где и кто? Рио подошла к дивану, села. Медленно. Спина выгнулась, нога скрестилась через бедро. Она не ответила сразу — просто затянулась сигаретой, и дым окутал комнату, как завеса перед спектаклем. — А вдруг это ты и есть нарушитель, Агата? — её голос теперь был тише, ближе. — Нарушитель спокойствия. Моего сна. Моего тела. — Рио… — шепот. Не угроза. Не мольба. Просто имя, в котором было слишком много смысла. — И всё-таки ты пришла. — Потому что должна. — А может — потому что хотела. Агата не ответила. Только медленно сняла перчатки. Один палец. Второй. Третий. Аккуратно, методично, как хирург перед операцией. Она обошла комнату по кругу. Не торопясь. Осматривая всё. Вино. Роза в стакане. Старая карта звёзд. Свечи. И её. Ту, что сидела, как грех на троне из ткани и жара. — Где именно ты видела нарушителя? — наконец спросила Агата, не глядя в её глаза. — Там, — Рио кивнула на своё сердце. — Прямо здесь. Часов в пять утра. Вошёл без стука. Остался жить. Пауза. — И теперь не уходит. Слова зависли в воздухе, как запах — навязчивый, тёплый, слишком знакомый. Агата снова посмотрела на неё. И в этот раз — по-настоящему. Долго. Глубоко. Опасно. — Ты называешь меня по вызову — чтобы играть? Рио улыбнулась. Медленно. Ласково. Как пламя перед ожогом. — Нет, Агата. Я зову тебя, потому что ты всё равно придёшь. Всегда приходишь. Агата медленно подошла ближе. Не как полицейский. Как та, кто знает эту игру. Кто уже проигрывала в ней, сгорев дотла, и всё равно — снова пришла на поле боя. Она стояла напротив дивана, прямо перед Рио, и не делала ни шага назад. — Хочешь, чтобы я оформила рапорт на твое одиночество? Или просто зафиксировала наличие тени в голове? — Зачем тебе рапорт, — Рио затушила сигарету в старом блюдце, не отводя глаз. — Ты можешь зафиксировать меня. Наручники с собой, шериф? Сердце Агаты сделало сбой. Полудюйм провала. Но лицо не дрогнуло. — Ты думаешь, что всё ещё можешь управлять мной? — Нет, — Рио встала. Медленно. Мягко. Опасно. — Я думаю, что ты пришла сюда добровольно. И что, может быть, хочешь, чтобы кто-то хоть раз управлял тобой. Их разделяло сантиметров тридцать. Воздух между ними был густой, как парфюм, как вино, как воспоминание о прошлом, которое обе старались не вспоминать. Рио стояла чуть ближе, чем следовало. Грудь под халатом поднималась медленно. Горячий выдох коснулся ключицы Агаты. — Ты играешь с огнём, — прошептала Агата. — И знаешь, чем это обычно кончается. — Да, — Рио сделала ещё шаг ближе. Теперь их тела почти касались. — Но мне нравятся ожоги. А тебе? Агата не двинулась. Не моргнула. Только смотрела. На её шею, на губы, на шествие теней по лицу. Она чувствовала, как кожа под формой становится горячей. Как всё в ней сжимается — изнутри. Как привычный контроль начинает давать трещины. — Я пришла, потому что ты вызвала полицию, — холодно произнесла она. — Не потому что ты... — Потому что я что? Пауза. Тяжёлая. Насмешливая. Рискованная. Агата выдохнула и отвела взгляд. — Потому что ты умеешь ломать. Рио ухмыльнулась, пальцем обвела воздух между ними, как будто рисовала невидимую линию. А потом — нарушила её. Кончиком ногтя коснулась ремня на поясе Агаты. — Разве не ради этого ты пришла? И прежде чем Агата успела что-то сказать, Рио уже развернулась, оголив спину, и пошла к лестнице. Халат при каждом шаге распахивался чуть шире, обнажая бедро, изгиб, поясницу. Почти небрежно. Почти случайно. Почти. На полпути она обернулась. — Ты всё ещё намерена составить протокол, шериф Харкнесс? Или поднимешься, чтобы убедиться, что дома действительно никого нет? Агата стояла, как скала. Как шериф. Как женщина, которая слишком давно сдерживается. Но уже делала шаг. Один. Вверх по лестнице. За тенью, запахом и смехом, что обещали всё — кроме спокойствия. Шаги были тяжёлыми. Медленными. Каждое движение Агаты по лестнице отзывалось в груди напряжением, будто поднималась не в спальню, а на эшафот. Перила холодили пальцы. Доски скрипели предательски громко — дом знал, кого он впускает. И кого возвращает. На верхнем этаже пахло деревом, чем-то дымным и сладким, как ночь в чужой постели. Свет здесь был тише, приглушённее. Всё казалось окутанным в мягкую тень, в которой легко спрятать правду. Агата остановилась у проёма. Дверь в спальню была приоткрыта. За ней — звук шагов, шелест ткани. Тишина, наполненная движением. — Ты правда хочешь знать, зачем я тебя вызвала? — голос Рио. Близкий. Чуть хриплый. Такой голос бывает только у женщин, которые слишком многое держат в себе — и слишком многое умеют давать. Агата не ответила. Просто вошла. Рио стояла спиной к ней, у окна, опершись на подоконник. Халат был распахнут до лопаток. Нежная, безупречная линия позвоночника светилась в тусклом свете, как рельеф памяти. Волосы сбились на одно плечо. На шее — крошечная родинка. Агата помнила её. Она когда-то целовала туда, когда забывала, кем была. Рио не обернулась. — Потому что знала: ты не сможешь не прийти. Агата подошла ближе. Пальцы почти дрожали. Но на лице всё та же непроницаемость. Сталь. Форма. Значок, который ничего не защищал. — Ты злоупотребила вызовом. Это статья. Наказуемо. — А ты всё ещё думаешь, что я жду наказания? — Рио медленно повернулась. Лицо — спокойное. Губы чуть влажные. Взгляд цепкий, влажный, горячий. — Или тебе просто нужно оправдание? Они стояли близко. Ближе, чем позволительно. Ткань халата скользнула по телу, открывая бедро, словно случайно. Но с ней ничего не бывает случайно. Она — женщина, которая всегда знает, куда падает свет, и кто на него смотрит. Агата напряглась. Плечи — как у натянутой струны. — Рио… — Агата. Слово вышло у неё из уст, как молитва. Или вызов. Слишком личное, чтобы просто называть. Их дыхания почти соприкасались. — Ты хочешь арестовать меня? — Рио сделала шаг. Ладонь легла на грудь Агаты, прямо на значок. — Или всё-таки… обыскать? Она говорила это шёпотом. Спокойно. С вызовом. Как преступница, которая сама положила руки на капот. Агата не двинулась. Но и не отстранилась. Только взгляд стал ниже. Жестче. Опаснее. — У тебя слишком много желания умереть красиво, Видаль. — А у тебя — жить скучно. Слишком скучно, чтобы не возвращаться ко мне. Они стояли так — на грани. Между правом и слабостью. Между долгом и безумием. Рио подняла руку — медленно — и провела пальцами по щеке Агаты. Коротко. Почти по-дружески. Почти по-женски. Но в этом касании было всё, что она не сказала. Всё, что кричало в ней ночами. Всё, что не может быть забыто. Агата схватила её за запястье. Быстро. Жёстко. На грани боли. — Хочешь, чтобы я надела наручники? — тихо. Хрипло. Между шепотом и рычанием. Рио улыбнулась. Медленно. Губами, глазами, телом. — Только если ты сначала их примеришь. Пауза. Невидимый ток пронёсся между ними. И вдруг Агата толкнула её — к стене. Тело Рио глухо ударилось о штукатурку. Ладони Агаты прижали её запястья к стене — крепко, властно. Их лица были так близко, что тень от ресниц казалась мостом. — Ты этого хотела? — сквозь зубы. Сдержанно. Почти с ненавистью. — Нет, — прошептала Рио. — Но ты — да. И в этот момент между ними исчезла вся дистанция. Все “не надо”, все “нельзя”, все “не сейчас”. Агата склонилась — и почти коснулась губ. Почти. Но не сразу. Сначала — взгляд. Долгий. Как прицел. Потом — поцелуй. Взрывной. Резкий. Глубокий. Как удар. Как жажда. Как месть за годы молчания. И Рио не осталась в долгу. Они слились в поцелуе, который не был о ласке. Это был захват. Нападение. Проверка границ, чтобы тут же их нарушить. Агата сжала запястья Рио у стены сильнее, чувствуя, как под её пальцами бьётся пульс. Рио отвечала — смело, жадно, с тем лукавым жаром, который мог разоружить кого угодно. Но не Агату. Не сегодня. — Прекрати думать, — прошептала Агата, и тут же прикусила её нижнюю губу. — Прекрати командовать. — А ты начни, — хрипло выдохнула Рио. Ответ был — действие. Агата оттолкнулась от стены и потащила её за руку в сторону кровати. Та не сопротивлялась. Напротив — будто растворялась в каждом приказе, в каждом движении, подчиняясь не из слабости, а из вызова. Потому что играла — но позволяла Агате выигрывать. В спальне пахло телом. Женщиной. Ночью. Подоконник был приоткрыт, шторы дышали, как лёгкие. И всё это было не важно — потому что в центре стояли они. Слишком живые. Слишком настоящие. Агата развернула Рио к себе спиной. — На колени. Перед кроватью. Голос был хриплый, ровный. Как выстрел в тишину. Рио дернулась — почти усмехнулась — и подчинилась. Медленно. Грациозно. Опустилась на пол, чтобы колени касались ковра, а грудь, живот и лицо легли на край кровати. Как подношение. Как вызов. Агата смотрела сверху. Впервые за долгое время ощущая, как к горлу подступает жар, тот, что обжигает не только плоть — но душу. Она провела пальцами по спине Рио — от шеи до пояса — и потянула за пояс халата. Он соскользнул с тела, как шелк с ножа. Под ним не было ничего. Агата вдохнула — коротко. Почти с рычанием. Глаза опустились к бедрам, к пояснице, к изгибу спины. Рио была совершенной в своей наготе. Как грех, не требующий оправданий. — Руки, — приказала Агата. — За спину. Рио повиновалась. Молча. И это молчание было громче, чем сто криков. — Не двигайся, — прошептала Агата, вставая позади. — Не смей даже шевельнуться. В её пальцах — жар. Во взгляде — контроль. Она наклонилась, почти касаясь кожей к коже, дыханием к уху, и прошептала: — Если хоть раз дернешься… тебе придётся умолять. Рио улыбнулась — чуть-чуть. И осталась неподвижной. Агата посмотрела вниз — на ту, что всегда была бурей — теперь укрощённой, на коленях, с руками за спиной и телом, готовым к приказу. И в этом виде она была ещё опаснее. Ещё желаннее. Но сейчас — она принадлежала ей. Шерифу. Агате Харкнесс. Агата смотрела на неё — и в голове звучал только один звук: щелчок. Чёткий, хищный, как хруст костей под сапогом. Она вытащила из кармана наручники — холодные, гладкие, отливающие сталью в мягком свете. Их вес в руке был почти символическим, но обещал гораздо больше, чем металл. Она медленно наклонилась, колени слегка согнулись, и её дыхание коснулось спины Рио. Та не оглянулась. Только медленно, едва заметно, выгнула поясницу, как будто приглашала. Или знала. Всегда знала. Губы Агаты легли к основанию шеи. Один поцелуй — тёплый, сдержанный. Второй — чуть ниже, медленнее, с нажимом. Под языком — вкус соли кожи, легкий запах духов и что-то ещё, острое, почти дикое. Как будто Рио жила на пределе, вечно готовая быть укушенной. Агата подняла её руки — твёрдо, не спрашивая. Почувствовала, как мышцы под пальцами напряглись, как лопатки двинулись вверх. Хруст суставов. Напряжённое ожидание. И тогда — ЩЕЛК. ЩЕЛК. Наручники сомкнулись с чистым, жёстким звуком. Запястья дернулись — сухожилия на ощупь были как натянутые струны. Рио резко втянула воздух, грудная клетка вздрогнула, дыхание сбилось. — Знала, что ты не удержишься… Шериф, — голос срывался с губ, как провокация. Тихо, с затаённой усмешкой. Агата медленно выдохнула ей в волосы. Горячо, почти влажно. — Заткнись, — сказала она глухо, хрипло. Голос сдал позицию самоконтроля, но не власть. — Я не для того пришла, чтобы слушать, как ты снова играешь в верх. Одним движением она откинула её волосы — спутанные, пахнущие ладаном и вином — и провела пальцами по линии шеи, скользнула вниз вдоль позвоночника. Там, где кожа особенно чувствительна, где каждый дюйм дрожит от прикосновения. Она чувствовала, как тело Рио отзывается на каждое движение — подрагивает, выгибается, словно пытается сказать: больше. Ладонь легла на бедро — крепко, с полной властью. Пальцы сжались, как кандалы. Под ладонью — напряжённые мышцы. Горячая кожа. Пульсация. — Шире, — бросила она, приглушённо. — Колени. Живо. Рио подчинилась. Медленно развела ноги — и с тем вызовом, который был только у неё, задержала дыхание, когда бедра стали полностью открыты. Простыня заскрипела под её грудью, губы прижались к краю матраса. Ни звука. Только дрожь плеч и острое, болезненное напряжение в животе. Она не играла. Сейчас — нет. Она горела. — Ты мечтала об этом, да? — Агата наклонилась, её голос лег на ухо тяжёлым шелестом. — Хотела, чтобы я взяла тебя так, чтобы ты забыла, как зовут? — Я хотела, чтобы ты потеряла контроль, — срывающийся выдох, сдерживаемое движение таза. — Хотела увидеть, как ты дрожишь от желания. Хотела почувствовать, как ты входишь в меня и... Волосы. Жёсткий захват. Агата рванула назад, оттягивая голову Рио, оголяя её шею, заставляя грудь сильнее прижаться к кровати. — Замолчи, — прошипела она. — Теперь говорить будешь только с моего разрешения. Или когда будешь умолять. Тишина. Рио не ответила. Только дыхание — частое, дрожащие ноздри, напряжённая шея. И — улыбка. Чуть-чуть. Линия губ, которая знала, что победила. Потому что довела её до этого. — Тогда позволь мне начать, — хриплый шёпот. — Пожалуйста, Агата. Сделай это. Сделай меня своей. Здесь. Сейчас. Жёстко. Громко. Чтобы стены запомнили. Агата усмехнулась. Чуть тронула языком щеку Рио, горячую и влажную от разгорячённого тела. Её рука скользнула вниз, по пояснице, по напряжённой задней поверхности бедра — и с силой развела ноги шире. Колени впились в ковёр, оставляя следы. Простыня под грудью скомкалась, её лицо уткнулось в неё, щёки горели. Поза — подчинившаяся, раздвинутая, обнажённая. Но в этом не было слабости. В этом было притяжение. Предназначение. И в этой секунде между ними не было слов. Только тела. Только власть. Только дыхание, тяжелое и хриплое, в котором тонули все маски и роли. Агата наклонилась ниже. Её волосы щекотали спину Рио. На секунду она замерла — просто чтобы почувствовать, как она дрожит под ней. И это была победа. Полная. Настоящая. — Уверена? — прошептала Агата, скользнув пальцами между ног Рио. — Потому что ты уже чертовски мокрая. Я едва коснулась тебя, а ты уже трясёшься от нетерпения. Её пальцы были всего лишь тенью прикосновения — но даже этого было достаточно, чтобы тело Рио подалось назад, будто зовя. Между бёдер — жар, влажность, трепет. Как будто не прошло и дня с их последней ночи, хотя… прошло слишком много. — Потому что я знала, что ты придёшь и сорвёшься, — Рио чуть приподнялась на локтях, голос дрожал от нетерпения и власти, которую она всё равно не отдавала до конца. — Потому что ты всегда хотела взять меня так, чтобы я забыла, где заканчиваюсь. Агата резко выпрямилась. Сделала шаг назад. Затем ещё. Отошла — и Рио тут же замерла. Почувствовала отсутствие — кожей, дыханием, напряжением. Не обернулась. Не посмела. Только прислушалась. Шаги. Короткие, уверенные. Направо. В сторону ванной комнаты. Агата зашла туда, включила свет. Плитка отразила её лицо — щеки порозовели, губы распухли от поцелуев, глаза горели. Она провела ладонью по щеке, затем открыла кран. Лёд. Холодная вода, стекала по запястьям, освежала. Резко. Как удар в грудь. Как напоминание: ты всё ещё держишь контроль. Она вытерла руки полотенцем, бросила его на край раковины. Потом — потянулась к полке у зеркала. За белой коробкой. Старой. Чужой. Но знакомой до боли. Агата знала, что Рио не меняет расположение вещей в этом доме. Это была её слабость. Или сила. Порядок в хаосе. Заклинание памяти. Если игрушка хранилась в верхнем ящике с левой стороны, то именно там она и лежала. Длинная. Чёрная. С кожаным ремешком и металлической пряжкой. Агата достала её. Почувствовала в пальцах знакомый вес. Гладкую поверхность. Привычный щелчок замка. Она улыбнулась. Не по-женски. По-хищному. Вернулась в спальню. Без спешки. Каждое её движение было тишиной перед грозой. Она знала: Рио её слышит. Считает шаги. Ощущает отсутствие — сильнее, чем прикосновение. Когда Агата вернулась, Рио всё ещё стояла на коленях, грудью к постели, с наручниками за спиной и дыханием, перехваченным где-то в горле. Волосы прилипли к шее. Бёдра дрожали. Колени — красные от ковра. Но она не двигалась. — Ты даже не обернулась, — тихо сказала Агата. — Значит, хочешь, чтобы я выбрала, что с тобой делать. Рио едва заметно кивнула. Она вся говорила: да — даже когда молчала. Агата подошла сзади. Опустилась на колени, плотно прижалась к ней всем телом — горячая грудь к обнажённой спине, пальцы к животу, дыхание — в шею. — Помнишь это? — она провела игрушкой вдоль бедра Рио. Той самой. Тяжёлой. Гладкой. — Ты всегда просила именно её. Даже если не произносила ни слова. Рио всхлипнула. Глухо. Почти как рычание. — Сейчас ты не будешь просить, — прошептала Агата. — Я возьму тебя как хочу. Пока ты не сорвёшь голос. Пока твои колени не откажутся тебя держать. Она медленно провела игрушкой по внутренней стороне бедра Рио, и та вздрогнула. Агата почувствовала, как под её ладонью пульсирует живот. Как мышцы дрожат, словно в предобморочном возбуждении. Она поднялась. Расстегнула штаны. Ткань скользнула вниз. Без суеты. Без излишней демонстрации. Она позволила Рио слышать происходящее. Пусть представляет. Пусть жаждет. И, когда была готова — встала сзади, прижалась к ней всем телом. Горячая. Голодная. Властная. — Говори: ты моя, — прошептала Агата, прижимаясь к уху, чувствуя, как Рио дрожит под ней, как мышцы внизу живота напряжены, как дыхание рвётся наружу. — Я твоя, — срывающийся, сорванный голос. — До крика. До боли. До конца. Агата чуть откинулась назад, провела носом по влажной коже шеи Рио, вдохнула запах её страха, вожделения и преданности — солёный, терпкий, родной. И — резко, животно — впилась зубами в её шею, в самую чувствительную точку под ухом. Не укус, а клеймо. Звук, вырвавшийся у Рио, был не крик, а рык — от боли, желания, и того, что наконец случилось. И в тот же миг — Агата вошла в неё. Резко. Глубоко. Без прелюдий. Без “можно?”. Без “готова?”. Только железная рука на бедре и дыхание в затылок. Вход был плотный, тугой, как захват — и Рио вскрикнула, громко, рвано, будто в ней что-то лопнуло и вылилось наружу. — Да, — прорычала Агата, вжимаясь бедрами, резко, без промедлений. — Вот так. Хочешь громко — получай. Пусть соседи запомнят, кому ты принадлежишь. Шлёп! Её ладонь хлестнула по ягодице. Громко. Горяче. Рио вздрогнула и закусила простыню, чтобы не закричать. Не от боли — от дикого, неконтролируемого восторга. Шлёп! — ещё один. И ещё. На другом боку. Чтобы не осталось ни сантиметра, где бы не горело. — Ты думаешь, я забыла, как тебя трахать? — выдох Агаты в ухо. — Ты думаешь, я смирилась с тем, как ты ушла? — Нет… — голос Рио был дрожащий, оборванный. — Агата… чёрт, да… ещё… — Твоя задница всё ещё помнит мои руки. А твоя киска? Скажи мне. Она скучала? — Скучала! — выкрикнула Рио, выгибаясь. — Она с ума сходила! Я… я мастурбировала на тебя, слышишь? Месяцами. Только на тебя. — Я это заслужила, — прорычала Агата, снова двигаясь в ней, резко, по-волчьи. — Ты будешь молить, чтобы я не останавливалась. Толчки стали яростнее. Ритм — сбивчивым, но точным, как стук сердца. Их тела слились в едином движении: бедро к бедру, запястья — в стали, колени — горящие от ковра. Рио больше не сдерживалась. Кричала. Хрипела. Дрожала всем телом. Простыня была мокрая, волосы — прилипли ко лбу. Слёзы катились по щекам — не от боли. От того, что наконец она снова принадлежит. — Кому ты принадлежишь, Рио? — Агата потянула за наручники, выгибая её спину. — Повтори. Для себя. Для меня. — Тебе… — голос дрожит, рвётся наружу. — Только тебе. Больше никому. Никогда. Никогда, Агата… — Громче. Так, чтобы этот дом проклятый понял, кто ты. — ТЕБЕ! Я ТВОЯ! — крик. Резкий. Дикий. Разорвавший день на части. — Я твоя! Бери меня, не останавливайся! Я хочу, чтобы ты меня уничтожила! Агата склонилась и снова впилась в плечо зубами, сжимая бедро Рио одной рукой, двигаясь в ней, пока не почувствовала, как та сотрясается. Судорога. Стон. Конвульсия. И тело под ней затопило волной оргазма — настоящего, животного, полного. Агата не отпускала. Её движения продолжались — медленнее, но глубже. Дольше. Тело Рио трясло. Она всхлипывала, захлёбывалась в подушке, прижимаясь лбом к ткани. — Вот так, — прошептала Агата, поцелуями проходясь по её позвоночнику. — Вот так, любовь моя. Кричи, пока не потеряешь голос. Пока не останется ничего, кроме моего имени. — Агата… Агата… — это было не имя, а мантра. Не звук — огонь. Агата накрыла её собой. И продолжала. Пока руки в наручниках не ослабли. Пока колени не начали подгибаться. Пока Рио не стала только дыханием и телом, которое принадлежит ей.