Знала, что ты не удержишься… Шериф

Тишина. Не та, что бывает в отсутствии звуков — та, что наступает, когда всё уже сказано. Тела больше не двигались. Только дыхание. Хриплое, обрывочное. Влажный шёпот воздуха между вспышками пульса. Рио лежала, прижавшись грудью к постели, с растрёпанными волосами, с влажной кожей, с пульсирующим жаром между ног. Её руки всё ещё были скованы — сталь на запястьях натёрла кожу, оставив углубления, красные, влажные, живые. Она не двигалась. Не пыталась. Она просто была. Агата стояла позади, уткнувшись лбом в изгиб её спины. Дышала глубоко, медленно. Всё внутри неё дрожало. Не от усталости — от силы того, что только что произошло. От того, как Рио отдалась. Полностью. Без фальши. Без игры. Прошло несколько секунд. Или минут. Или вечность. Агата выпрямилась, не спеша потянулась к наручникам. Металл звякнул — не угрожающе, а интимно. Она ловко щёлкнула замок. ЩЕЛК. ЩЕЛК. Запястья Рио раскрылись. Руки дрогнули и тут же опустились вдоль тела, без силы. Агата подхватила их — бережно. Почти трепетно. Она подняла их к своим губам и поцеловала. Сначала правое. Затем левое. Поцелуи были медленные. В точку, где оставался след от кандалов. Где кожа была тёплой, натертой, пульсирующей. Как клеймо. Как знак принадлежности. — Прости, — прошептала Агата, почти не слышно. Не как извинение. Как признание того, насколько глубоко она вошла — не только в тело, но и в сердце. Рио открыла глаза. Медленно. И повернула голову, встречаясь с её взглядом. В этих глазах не было обиды. Не было страха. Только истина — что она принадлежит ей. И что, чёрт подери, хочет этого. — Не извиняйся, — голос был охрипшим, глухим, из самого нутра. — Я мечтала, чтобы ты это сделала. Чтобы ты снова… стала такой. Агата накрыла её руки своими ладонями, на секунду зажала их, как будто хотела согреть всё, что разомкнула. Потом медленно опустилась рядом. Потянула её на кровать. Осторожно. Плавно. Рио легла на спину, поджав ноги. Тело было измотано, кожа горела, волосы прилипли к вискам. А губы — губы были мягкие, распухшие, с привкусом соли и желания. Агата провела рукой по её щеке. Большим пальцем — по нижней губе. Смотрела в глаза, как будто искала там что-то утерянное. — Я всё ещё твоя? — спросила Рио, тихо. — Ты никогда не переставала быть, — ответила Агата. Не громко. Но с той силой, от которой закладывает дыхание. И она накрыла её губы поцелуем. Медленным. Уставшим. Настоящим. В нём не было желания — было возвращение. Домой. Пусть хоть и временное. Поцелуй был неторопливый, влажный, глубокий. Он тянулся, будто им не хватало воздуха, будто этим можно было насытиться, как телом. Агата накрывала губы Рио сдержанно, но с жадностью женщины, которая слишком долго себя сдерживала. А Рио отвечала — мягко, но цепко. Зная, как ведёт, как вызывает, как доводит. Её пальцы скользнули по плечу Агаты — кожа всё ещё тёплая, чуть влажная, под ней билось бешеное, сбивчивое сердце. Рио не спешила. Расстёгивала рубашку медленно, пуговицу за пуговицей, позволяя ткани открываться, как святыне. Агата откинулась чуть назад, не прерывая поцелуя. Только дыхание стало глубже. Она позволяла. Позволяла быть раздетой. Не в первый раз — но сейчас это ощущалось иначе. Слишком близко. Слишком на грани. Когда рубашка распахнулась, Рио не сразу пошла дальше. Она провела ладонью по обнажённой груди, по ключице, по животу — и вернулась вверх. Внимательно. Почти благоговейно. И вот — её палец легко скользнул по ареоле, коснулся соска. Агата вздрогнула. Губы оторвались от её рта, дыхание сорвалось. — Ах... — стон был сорванный, хриплый, как будто её вырвали из транса. Она даже не ожидала — и оттого звук вырвался таким искренним, таким живым, таким уязвимым. Рио снова склонилась к ней, улыбаясь уголками губ. Её ладонь осталась на груди, тёплая, уверенная, властная — но уже по-другому. Как у той, кто знает: с Агатой нужно не только сражаться. Её можно тронуть. Раздеть. Довести. — Ты такая красивая, когда теряешься, — прошептала она. — Никто, кроме меня, не видел тебя вот такой. Не увидит. Агата не ответила. Просто притянула её за затылок, и снова поцеловала — теперь с большей жадностью, с голодом. С благодарностью. С чем-то тёмным, живым, безысходным. Поцелуи стали яростнее. Язык — требовательнее. Пальцы — цепче. Их тела снова тянулись друг к другу. И ничто уже не мешало — ни форма, ни долг, ни власть. Только кожа к коже. Желание к желанию. И жар между ними снова начал подниматься. Рио нависла над ней, обхватив запястьем изгиб простыни, будто фиксируя себя, чтобы не сорваться сразу. Вторая ладонь оставалась на груди Агаты, и двигалась медленно — томительно, почти лениво, как женщина, знающая каждую реакцию до того, как она произойдёт. Пальцы очерчивали круги вокруг соска, нежные, мучительно точные. То почти не касались, то надавливали чуть сильнее — и тело Агаты отзывалось на это как натянутая струна. Словно прикосновение Рио было не лаской, а командой. Агата выгнулась под ней, будто пыталась одновременно сбросить и притянуть. Её бедра дрогнули, грудь чуть приподнялась, дыхание оборвалось, прежде чем превратилось в сдавленный, сорванный стон. Он вырвался сам. Без разрешения. Без попытки удержать. Глубокий, утробный, почти стыдный — такой, каким звучит желание, загнанное внутрь на годы. Рио наклонилась ближе. Шепнула, почти касаясь губами её подбородка: — Вот ты где настоящая. Без мундира. Без злости. Только ты. Горячая, дрожащая, вся моя. И не дожидаясь ответа — она накрыла губами её сосок. Медленно. Почти почтительно. Втянула его в рот, как запретное сладкое, языком прошлась по нему — мягко, но с намерением. Агата зашипела, грудная клетка выгнулась вверх, словно сердце толкнуло тело наружу. Пальцы сорвались с подушки, сжались в простыню так сильно, что костяшки побелели. — Рио… — выдохнула она, и это не было обращением. Это было слабостью, разрешённой ей в этом мгновении. Рио продолжала — не торопясь. Лизала, целовала, нежно прикусывала. То одну сторону, то вторую. Пальцы её свободной руки скользнули по животу, по бокам, по рёбрам — отмечая, не лаская. Запоминая. Каждое прикосновение было меткой: здесь я уже была, здесь ты принадлежишь мне. Она поцеловала её ниже — чуть выше пупка, медленно, с разогретым дыханием. Губы оставляли влажные следы, кожа под ними вздрагивала. Агата тяжело дышала, не пытаясь ничего контролировать — даже глаза закрыла, как будто только так могла пережить это. Её тело — белое, горячее, красивое в этой беззащитности — дышало вместе с губами Рио. И казалось, что в эту минуту это единственное, что нужно. Рио подняла взгляд снизу вверх. Их глаза встретились. Агата всё ещё лежала на спине, раскинув руки, будто пронзённая. Её грудь поднималась и опадала, живот дрожал. В глазах — страх, восторг, покорность и вызов. Всё сразу. Рио легла сверху, мягко, коленями обхватывая её бока, бедрами касаясь её бёдер. Горячая кожа к горячей коже. Скользнула по телу, прижимаясь, как шёлк, как жара, как обещание. Она склонилась к её лицу, губами к губам, дыханием к дыханию. — Я заберу тебя всю, — прошептала она. — Медленно. До дрожи. До боли. До того момента, когда ты не вспомнишь ни одно имя, кроме моего. Агата открыла глаза, в них вспыхнуло что-то живое, дикое. Она прикусила нижнюю губу, как будто хотела подавить новый стон — но не смогла. Он вырвался, как электрический разряд. Она выгнулась, будто прося: ещё. Без слов. — Рио… — едва слышно. — Тсс, — Рио провела пальцами по её горлу, по ключице, вдоль линии подбородка. — Просто отдайся. Ты заслужила. И она склонилась вновь — на губы, на шею, на грудь, на живот. Словно молилась. Словно готовилась к тому, чтобы снова войти в неё — не телом только, но голосом, именем, правом. Губы Рио оставляли следы: влажные, тёплые, будто благословляли каждый дюйм кожи. Агата лежала, запрокинув голову, её тело было открытым, как молитва, как обнажённый нерв, как выдох в ночной тишине. Рио поднялась, колени вжались в постель, бедра раздвинулись. Она легла на неё — плотно, тяжело, горячо, так, что животы соприкоснулись, груди встретились, а между ног началось движение: мягкое трение, медленное, с нарастающим нажимом. Обе были влажные, разгорячённые, готовые — и когда их лона встретились, простыня под ними будто застонала. — Боже… — сорвалось у Агаты, и она выгнулась вверх, будто пыталась впустить больше. — Ты… — Я — всё, что тебе нужно, — прошипела Рио, прижимаясь плотнее, двигаясь бёдрами в медленном, тягучем круге. Её клитор скользнул по возбуждённому телу Агаты — влажно, горячо, дрожа от напряжения. — Только я, Агата. Только я сделаю так, что ты забудешь, кто ты вообще. И она продолжила. Снизу — жар, влажность, трение. Сверху — грудь к груди, кожа к коже, дыхание в ухо. Движения стали чуть сильнее, чуть быстрее. Их бёдра тёрлись, ловя ритм, как волны, как грехи. Агата застонала — не громко, но с надрывом. Вцепилась в спину Рио. Пальцы скользнули вниз, вдавились в её ягодицы, направляя, настаивая. — Так… да… вот так… — она хрипела. — Ещё… я хочу слышать, как ты… кончаешь на мне. — Ты будешь чувствовать, — выдохнула Рио, губы облизали её шею. — Каждую секунду. И она снова двинулась — сильнее, быстрее. Их клиторы встретились снова и снова, скользили, нарастали, терлись, сливались. Их животы были влажными, лобковые кости сталкивались, вызывая срывы дыхания и судороги мускулов. Простыня под ними была горячей, как пар. — Ты вся дрожишь… — Рио царапнула ей бок. — Скажи мне, как ты это хочешь. Грязно. По-настоящему. Не прячься, шериф. — Я хочу… — Агата едва дышала. — Хочу чувствовать, как ты трешься об меня, как сучка. Как моя сучка. Хочу, чтобы ты кончила на мне. Хочу, чтобы ты кричала, Рио, слышишь? Рио застонала — низко, с надрывом, так, будто внутри неё что-то рвалось на части. Стон вырвался не из горла — из живота, из самой сердцевины. Её бёдра вжались сильнее, движения стали резкими, ломаными, как будто тело отказалось подчиняться законам плавности — только толчок, сила, жар. Их клиторы сталкивались снова и снова — туго, влажно, болезненно сладко. Влажность между ними становилась звуком — хлюпающим, ярким, неприличным. Всё обострилось. Плоть к плоти. Суть к сути. Больше не осталось ни воздуха, ни времени. Только трение, дикое, лобовое, пульсирующее — так, что обе дрожали уже не от желания, а от перегрузки. От одновременной пытки и спасения. — Я сучка? — прошипела Рио, её волосы прилипли к лицу, губы были влажны от пота и слюны. Она прикусила губу, её голос захрипел. — Только твоя… Только на тебе… Только в тебе. Агата, боже… держи меня, держи, я не могу… Агата сжала её крепче. Пальцы вонзились в спину. Её ногти оставляли царапины, ритмичные, как удары сердца. Она выгнулась навстречу, грудь слилась с грудью, живот — с животом. Она не дышала. Не могла. Только качалась вместе с Рио, сливаясь в этот ритм, как в молитву на грани безумия. — Ты моя… — выдохнула она, облизав её щеку, подбородок, губы. — Кончи на мне. Так, чтобы я тебя помнила. И это был взрыв. Рио вскрикнула — неженственно, не сдержанно, не стыдно. Её тело выгнулось дугой, грудь затряслась, бедра дернулись в последнем отчаянном трении, и потом — всё обрушилось. Судорога прошла по ней волной, волной, волной, как будто внутри всё лопнуло. Она вонзилась лицом в плечо Агаты, прикусила кожу, оставив мокрый, болезненный след, и завыла. Да. Завыла. Это был оргазм, но не только — это был срыв. Это был долгий, накопленный, прокричанный крик, застрявший в горле месяцы. Годы. Имя Агаты вырвалось с губ срывающимся дыханием: — Агата... Агата... Агата... И в этот момент Агата сорвалась следом. Как будто почувствовала её оргазм как собственный. Как будто это тело под ней было её продолжением. Всё внутри неё сомкнулось, напряглось, и потом взорвалось в том же ритме — живот напрягся, мышцы свело, клитор вспыхнул огнём, и дыхание сорвалось в хрип. Она кричала тоже. Не громко — но с болью. С жаром. С тем бессовестным счастьем, которое не требует разрешения. Только рук, удерживающих. Только бедер, трущихся в ритме судьбы. И потом — тишина. Хриплая. Жаркая. Влажная. Рио обмякла на ней. Вся. Без остатка. Как сгоревший лист на мокром теле. Её щека легла на ключицу Агаты, волосы — спутались на груди, ноги — всё ещё тёрлись инстинктивно, будто тело отказывалось отпускать это. Её дыхание было рваным, тяжёлым, но уже замедляющимся. Сердце — бешеным. Агата не двинулась. Только обняла. Тихо. Молча. Как обнимают после войны. Обе дрожали. Влажные. Переплетённые. Разорванные и снова собранные. Ни одной роли. Ни одной игры. Просто две женщины, которые больше не могут лгать — ни себе, ни друг другу. Только держаться. Молча. До следующей смены.