Мне (не)комфортно

***

За неделю до начала семестра Сынмин успевает съездить в родной город на несколько дней. Вонён он смог уговорить лишь на один. Если бы отец не настоял на совместном ужине, она бы и вовсе не поехала, а так Сынмину пришлось напомнить, что он чуть ли не каждые две недели ходит на ужины с её семьёй, поэтому ей не должно быть сложно провести один вечер в году с его. В отличие от предыдущих разов сейчас за столом царит напряжённая обстановка, отягощённая незаинтересованностью Вонён в поддержании разговора и врождённой молчаливостью отца — он не особо умеет в беседы. Сынмину приходится работать на два фронта, чтобы угодить обоим. Спят они в детской комнате Сынмина, потому что в двухкомнатной квартире сложно выделить комнату для гостей, и Вонён почти вся изнылась от неудобства. Сынмин вспоминает, что раньше, когда они ещё были подростками, обожали запираться здесь: они могли часами лежать на кровати, болтать, строить планы на будущее и целоваться. А сейчас им тесно, целоваться почему-то не получается, длинные волосы Вонён неприятно щекочут лицо. Он не спит большую часть ночи, боясь лишний раз пошевелиться, разглядывает безмятежное лицо девушки и не чувствует ничего, кроме вуали тепла. Но не как к любимому человеку, а как к просто знакомому, как если бы они были друзьями. Когда на следующий день Вонён уезжает, его с головой накрывает некоторое стыдное облегчение. Он с отцом затевают генеральную уборку, чинят шкафы, перестилают пол, Сынмин успевает прогуляться вечером по знакомым улицам и почувствовать себя собой. Не студентом Сеульского Университета Гастрономии Ким Сынмином, а мальчишкой Ким Сынмином, излазившим в своё время каждый уголок кривых улиц родного квартала. Здесь всё пахнет детством, простотой, пьянящей свободой и лёгкостью. Сообщения от Чана застают его у школьных ворот. Чан: Я вернулся в общежитие. Чан: Можем начать смотреть Dessert masters. Чан: Ты когда приезжаешь? Сынмин: Через пару дней. Чан: Дома всё в порядке? Сынмин: В общем, да. Починили шкафы, перестелили пол у папы в комнате. Сынмин: Прибрались в кладовке. Завтра засолим немного кимчи, чтобы до зимы хватило. Сынмин: Надо ещё найти какого-нибудь электрика. Тут розетки почти все искрят, я сам в этом не разбираюсь, да и у меня тут знакомых почти не осталось. Сынмин: Поищу ночью объявления. Чан: Я хорошо разбираюсь в электрике. Сынмин: Молодец. Сынмин: А я нет. Чан: Я к тому, что могу помочь. Сынмин: С таким же успехом я могу просто ролики глянуть и починить сам. Если меня не коротнёт, конечно, раньше. Чан: Или просто пригласить меня в гости. Хорошо, что в момент, когда пришло последнее сообщение, Сынмин удобно устроился на бордюре у школьных ворот, иначе бы либо сам упал, либо телефон выронил. Пригласить Чана в гости? Чан: Мне можно отплатить контейнером с кимчи. Чан: Говорят, домашнее самое вкусное. Сынмин: Ты серьёзно? Сынмин: Хён, у тебя других дел нет перед началом семестра? Чан: Я серьёзно. У меня было одно дело — переехать обратно в общагу. И я его успешно выполнил. Чан: Ликс, кстати, привет передаёт и просит себе тоже немного кимчи. Сынмин: Ага. Чан: Но если ты не хочешь стеснять Вонён или отца моим присутствием, то я не настаиваю. Сынмин: Вонён уехала сегодня утром. А папа… Сынмин: Если ты позволишь не говорить ему о твоей ориентации, то я не против. Чан: Оке. Поезда ещё ходят? Телефон таки выпадает из ослабевших рук, Сынмина охватывает странного рода предвкушение от предстоящей встречи, будто его дальний-дальний друг, которого он давно не видел, собирается нагрянуть в гости. Сынмин: Ты собрался сейчас ехать? Чан: Если что, у меня даже сумка ещё не разобрана. Просто могу взять с собой. Сынмин: Последний поезд должен отправиться где-то через час. Сынмин: Может, утром завтра? Отдохни, выспись и приезжай. Чан: Я уже взял билет. Отпишусь, как сяду. Невыносимый. Сынмин даже злится на долю секунды на такую стремительность, а потом, осознав, что у него есть только час, чтобы подготовиться и предупредить папу, соскакивает с места и мчится со всех ног домой. Сердце тревожно бьётся в груди: то ли от бега, то ли от предстоящей встречи. Отец сильно удивляется внезапному гостю и уходит к соседям просить запасной футон, пока Сынмин быстро наводит порядок и открывает окна, чтобы проветрить комнату от запаха духов Вонён. Их дом находится рядом с вокзалом. За двадцать минут до прибытия, когда город неторопливо погружается в ночную тишину, Сынмин стоит на платформе и мнет пальцы в взволнованном ожидании. Поезд приезжает ровно минута в минуту, Чан выходит третьим из вагона. Они жмут друг другу руки и средне-быстрым шагом добираются до дома, где отец уже накрыл стол и подготовил спальное место для гостя. В отличие от вчерашнего ужина сейчас за столом ведётся активная беседа, и даже обычно неразговорчивый отец погружается в неё с головой. Сынмин почему-то чувствует гордость, глядя на то, как его самый близкий человек находит общий язык с его другом. Перед сном папа умудряется даже провести Чана по дому, показав особо хлипкие места в проводке. Чана укладывают в комнате, совмещенной с кухней. Сынмин ворочается всю ночь, испытывая давно забытый трепет, когда на ночёвку оставались друзья, но все в его комнату не помещались, и часть ночевала там, где сейчас спит Чан. Хочется, как в те времена, дождаться, пока уснёт отец, и перетащить футон и ребят к себе в комнату, чтобы болтать о пустяках до самого утра. Но Сынмин взрослый, а Чан наверняка уже спит.

***

Утро начинается с плотного завтрака и продолжается плотной работой: Сынмин с папой заняты приготовлением перцовой пасты, затем натиранием ей капусты, а Чан — починкой проводки. День проходит умиротворённо в компании включенного отцовского радио, редких разговорах, когда Чан появляется в поле зрения, и перерывах на поесть. Когда с капустой покончено, Сынмин присоединяется к Чану подмастерьем, и в четыре руки они справляются быстрее. — Ты в целом успеваешь на вечерний поезд, — проверив расписание, уточняет Сынмин, пока Чан аккуратно раскладывает в чемоданчике инструменты. Его чрезмерную внимательность к порядку Сынмин заметил ещё на совместных проработках к проекту, где весь инвентарь всегда сначала раскладывался на столе от меньшего к большему. — Уже выгоняешь? — усмехается Чан, захлопывая чемоданчик и распрямляясь. — Нет. — Город покажешь? — Покажу. Они сбегают из дома, как нашкодившие дети, которые не хотят получить по жопе от родителей. Их путь лежит через улицы, по которым ходил Сынмин до школы и обратно, через любимый парк, площадь с фонтанами. Добираются до любимого кафе, где он часто зависал с друзьями после школы. Поднимаются выше, откуда открывается красивый вид на большую часть города, доходят до административных зданий, за которыми прячется его колледж, и ближе к ночи, когда тёплое жёлто-коричневое уличное освещение мягко подсвечивает синюю черноту города, они подходят к крошечной набережной. — У вас тут есть здания, которые очень похожи на здания в Сиднее. Не в центре, конечно, а на окраине. Создавалось впечатление, что я в Австралии, — делится Чан, когда они падают на прохладный газон и вытягивают ноющие от долгой ходьбы ноги. — Если бы не корейская речь, наверное, бы и отличий не нашел. Город старый, но опрятный и красивый. И воздух здесь полегче. — И движение, — улыбается Сынмин, встряхивая головой — какой-то жук врезался прямо ему в висок. — О да. В Сеуле мощное движение, — соглашается Чан, кивая. — Тут его будто нет вообще. Тихо, спокойно и хорошо. Сынмин согласно мычит. Простирающаяся далеко за горизонт зеркальная гладь реки завораживает, лёгкий ветер будоражит своими прохладными прикосновениями разгорячённую кожу, поющие сверчки наполняют атмосферу волшебством. Когда-то Сынмин очень любил ходить сюда с Вонён, к которой, как мухи на варенье, слетались все насекомые с округи, и Сынмин доблестно отбивал свою девушку от вредителей. То было хорошее время. Сейчас оно тоже хорошее, но по-другому. Сынмин украдкой смотрит на прикрывшего глаза Чана, вынуждая себя признать, что у того красивый профиль. Не то чтобы Сынмин умеет оценивать конкретно мужскую красоту, но Чана вполне можно назвать симпатичным, особенно когда он улыбается. Тогда вокруг него витает особый шарм, влияющий на окружающих самым странным образом. Окружённые стрекотом, они молча сидят минут двадцать, может, больше. В голове тоже гудит — то ли от тяжелого рабочего дня, то ли от вибрирующего в висках напряжения от их уединения. Чан встаёт первым и подаёт Сынмину руку — она у него прохладная и чуть мокрая, наверное, из-за вечерней росы. Они отряхиваются и бегут домой, уже закоулками, чтобы быстрее прибежать, принять душ и лечь спать. Отец к их приходу был у себя в комнате, оставив им на столе ужин. Быстро перекусив и помывшись, они стоят под единственной лампочкой в коридоре и никак не могут попрощаться. Проскальзывает преступная мысль — Чан не выглядит чужеродно в его доме. Вот Вонён всегда казалась тут не к месту, даже когда они были детьми и прятались в комнате целыми днями. В их простой квартирке она выглядела вырезанным из ресторанного меню тортом, вклеенным в старенький дневник с рецептами. Но Сынмину тогда этот контраст очень нравился, привлекал, манил. Он боготворил Вонён и радовался, что она, как звёздочка, озарила это место. Чан же не выглядит вклеенным, он выглядит так, словно вырос здесь вместе с Сынмином. Словно он его старший брат и тоже приехал погостить к отцу, с которым они вели весь день душевные разговоры. Чан совершенно не смущался их простого быта: не морщился от потёртого пола, не фыркал, что приходится есть из посуды со сколами, не возмутился старому футону. Сынмин не стеснялся своего дома, но Вонён, выросшая в обеспеченной семье, проводившей у себя в квартире косметический ремонт раз в два года, реагировала всегда неоднозначно. Она никогда не говорила вслух, что брезгует, например, пить из старой кружки, но по её лицу было многое понятно. В детстве Сынмин не сильно обращал на это внимание, но с каждым их совместным приездом сюда стал наблюдать всё чаще. — Ты хочешь спать? — спрашивает Чан, теребя мочку уха. — Нет, — честно отвечает выпавший на мгновение из реальности Сынмин, понимая, что ещё одна ночь тоже пройдет бессонно. — Отлично, — сияет Чан. — Тогда смотрим шоу. Я уже умираю как хочу узнать, что там происходит. Феликс мне чуть не проспойлерил вчера финал! Смотреть договариваются в комнате Сынмина, чтобы не разбудить отца, спящего близко к кухне. На узкой кровати им вдвоём тесно, а Сынмину ещё и неловко так сильно прижиматься к Чану, держащему телефон. Шоу идёт на английском, но Сынмин бегло понимает речь, только в крайние моменты прибегая к помощи. Они смотрят три серии залпом, а потом долго обсуждают десерты, поведение участников и решения жюри. И спорят. Жёстко, но тихо, чтобы не разбудить отца, спорят о том, чья конкурсная презентация была лучше, кто сделал уникальный шедевр, а кто принёс несъедобное говно на лопате. — И вообще он сжульничал! — рычит Сынмин и бьёт Чана пяткой по ноге. — Если бы он не забрал все продукты, которые, хочу заметить, ему в итоге не пригодились, то остальным бы не пришлось выкручиваться и лепить бисквит из ничего! — Это соревнование, Сынмин! — Чан ловит его за лодыжку и тянет на себя. Сынмин теряет равновесие, всплёскивает руками, затылком бьётся об изголовье кровати, падает на спину и шипит — униженный и оскорблённый. — А ещё это шоу, которое зависит от рейтингов. Конечно, они будут делать друг другу подлянки. — Ты сейчас серьезно, что вон та херня с сиропом акации и декором за сто вон из вафельной салфетки — это вкусно и красиво? Сынмин в отместку дубасит Чана стопами по бедру. Кровать тихо скрипит от жесточайшего давления на её старые досточки. Чан перехватывает одной рукой извивающегося Сынмина за запястья и тихо смеётся, когда второй треплет его за раскрасневшиеся от возмущения щёки. — Не хочу быть похороненным под предрассудками. Я, как кондитер, должен одинаково уважительно относиться к любым ингредиентам. Тем более я доверяю мнению Гишона. Если он сказал вкусно, значит, вкусно! — О боже, — закатывает глаза Сынмин, предпринимая ещё попытку высвободиться, результатом которой становится то, что Чан теперь сидит на его ногах, не давая им ни сантиметра для манёвра. — Конечно, как я могу забыть, что ты пускаешь слюни на этого прилизанного чувака и готов лаять собачкой от каждого его слова. — Ну не прям от каждого, но я бы погавкал, если бы он попросил, — играет бровями Чан, а Сынмин тихонько стонет, вызывая следом щекочущий ухо лаской смех. — Кошмар! — Да ладно тебе. А если Мелисса Леонг предложила бы тебе погавкать, ты бы не согласился? — Она мне даже не нравится! — Хорошо. А Вонён? Сынмин нелепо взмахивает руками, когда Чан резко отпускает запястья и удобнее устраивается у него на ногах. Его взгляд наполнен искрящимся любопытством, а Сынмин вдруг сильно задумывается, испытывал ли он к кому-нибудь из девушек-знаменитостей такое же влечение, как испытывает Чан к парням. А Вонён? Погавкал бы он для неё? Ну она бы точно не попросила. А даже если бы и попросила, то Сынмин не дурак, чтобы выполнять не менее дурацкие просьбы. — Нет, конечно! Это отвратительно, — выпаливает Сынмин и, испуганно ойкнув, замолкает, когда Чан внезапно наклоняется вперёд, упираясь руками по обе стороны от его плеч. Его лицо, освещённое только тусклым ночником, стоявшим у кровати, выглядит зловеще. Сынмин машинально сглатывает, приготовившись к худшему. — А если я попрошу? — вкрадчиво и с той самой обезоруживающей мягкостью, на которую способен его голос, спрашивает Чан. Кажется, Сынмин слышит, как внутри что-то громко трескается и ломается из-за охватившего его сильного напряжения. Что вообще за вопросы такие? Ответ скользит, как кусочек холодного сливочного масла по горячей сковороде, и его невозможно поймать — сформулировать и ответить. Способность адекватно мыслить куда-то испаряется, а вместо этого проявляется способность к идеальному зрению. Иначе как объяснить то, что в полумраке получается так хорошо разглядеть лицо Чана: его прямой, но картошечный нос, узкие щелочки глаз, высокий лоб, прикрытый прядями волос, мягкие щёки, к которым отчего-то хочется сейчас прикоснуться и потрепать так же, как он треплет его, красивой формы ухо, на мочке которого виднеются три пустых дырки, и губы. На них-то Сынмин и смотрит большую часть времени, вспоминая их разговор в парке в Сеуле, а затем и поцелуй Ликса и Чана тем вечером, и как сам просил себя поцеловать. Тело охватывает лёгкий жар, оно будто постепенно пламенеет и своей теплотой расслабляет мышцы, делая Сынмина безвольной жертвой, распластанной под хищником. Чан смотрит ему в глаза, пока Сынмин смотрит на его губы и предполагает, какое количество мужчин уже этих губ коснулось. — Ау, — тихо зовёт Чан, напоминая о своём вопросе. Сынмин вздрагивает, как от ведра холодной воды в самый жаркий летний день, и испуганно смотрит на Чана, бегая взглядом по его лицу. С каких пор ему приятно ощущать тяжесть чужого — мужского — тела? Вот это чувствовала Вонён, когда Сынмин вот так же наклонялся и прижимал её к кровати, чтобы поцеловать? Было ли ей так же приятно, как сейчас приятно ему? С каких пор он разрешает себя трогать и не чувствует желания побить за излишнюю тактильность? А ведь Чан перемахнул через все границы одним лишь движением, и Сынмин ему это позволил. Что для Чана сейчас значит эта близость? Она дружеская или в ней есть какой-то контекст, который гетеросексуальный мозг Сынмина понять не в силах? Вместо ответа он тихо, но твёрдо говорит: — Мне некомфортно. И Чана будто ветром сдувает. Будто не он ещё секунду назад сидел на его ногах. Будто не он упирался руками у его плеч. Будто не он нарушал личное пространство. Будто вообще ничего не было, и Сынмину просто приснилось и всё, что было до этого, и охватившее его сейчас сожаление от того, что Чан спрыгнул на пол. — Извини, мозг уже спит, и я творю херню, — извиняется Чан, избегая смотреть на севшего в кровати Сынмина. — Спокойной ночи, — и, не дождавшись ответа, выходит за дверь. Сожаление превращается в глубокое разочарование, а после — в желание догнать и поговорить. Правда, была бы ещё тема для разговора, и получилось бы отлепить язык от нёба. За какие-то пару минут он устаёт сильнее, чем за весь день, и это бессилие помогает ему провалиться в крепкий сон, наполненный жужжанием сверчков, яркими фейерверками и солнечными улыбками. Утром Чан уезжает сразу после наполненного односторонней неловкостью завтрака. Сынмин не чувствует того облегчения, что было при отъезде Вонён, скорее тупую боль в груди и тяжесть от собственных слов, произнесённых ночью. Но Чан сияет улыбкой и вообще делает вид, словно ничего такого не произошло. Он горячо прощается с отцом, крепко его обнимает и глубоким поклоном благодарит за гостеприимство, затем жмёт руку Сынмину и, подхватив свою сумку и ещё одну — с контейнерами кимчи, чуть ли не сбегает в сторону вокзала. По крайней мере, Сынмину хочется верить, что Чан просто так быстро ходит. Сынмин вот ходит медленно. И доходит до него тоже медленно.

***

Будь Сынмин чуть умнее, он бы выбрал себе в напарники снова Чана, а не повёлся на эмоциональную связь с Феликсом, с которым в итоге они и готовили совместный десерт. Но все эти умные мысли ему пришли после, а не в момент выбора, и даже не в момент проработки, когда он согласился на авантюрную идею. В этот раз совместный проект был ограничен неделей, в конце которой Сынмин и Феликс хотели презентовать торт в виде стеклянного снежного шара, показав, как умеют работать с карамелью. Всё начинается очень гладко. Они укладываются в тайминг, с полуфабрикатами получается расправиться даже быстрее, чем на отработках, но когда дело доходит до купола, начинаются первые проблемы. Сначала отключается плитка и первую порцию сахара приходится выкинуть, затем, когда они уже вроде довели до нужной температуры карамель, оказывается, что никто из них не додумался надуть шар и установить в кольцо — вторая порция сахара идёт в урну. С третьей идёт всё как надо, но здесь уже в игру вступает влажность, температура цеха и поверхности шара и судьбоносное отсутствие удачи, когда Сынмин и Феликс что-то делают вдвоём. Шар лопается так резко и громко, что не сразу удаётся сообразить, что произошло. Проходит секунд пять, прежде чем Сынмин понимает, как сильно ему жжёт шею, тыльную сторону ладони и немного лицо, а затем всё смешивается в одну калейдоскопную картинку, где все лица сливаются в одно, а на передний план выступает только сильное желание избавиться от дичайшей боли. — Не трогай! Сынмин повинуется только потому, что голос ему знаком. Правда, он не может его до конца идентифицировать — мысли хаотично разбегаются, — но интуиция подсказывает, что этому голосу можно верить. Он неохотно убирает руки от горящей огнём шеи. Скорая приезжает быстро, помогает всем, кого задело взрывом горячей карамели, а Сынмина забирает с собой, просто потому что у него ожоги сильнее, а ещё он в таком ступоре, что даже адекватно не может ответить на вопросы, думая только о том, что расплавленный сахар мог попасть в глаза, рот, мог с ног до головы забрызгать Феликса. Волна запоздавшего страха вперемешку с истерикой на него накатывает уже в больнице, где ему вкалывают успокоительное и дают отлежаться в палате. Он просыпается из-за беспокойного сна, в котором раз за разом, словно во временной петле, взрывался прозрачный купол снежного шара и окрашивал белый снег в кровавый красный, и от рингтона собственного телефона. Наполненная странной тяжестью голова не хочет подниматься с подушки, но рингтон вдруг прекращает играть, и Сынмин понимает, что он в палате не один. — Да. Нет, это не Сынмин. Это его друг — Бан Чан. Чан. Его шёпот действует на Сынмина умиротворяюще. Он всё ещё держит глаза закрытыми, прислушиваясь к разговору. Туман в голове отступает, всё явственнее ощущается боль — сильнее всего на шее. Печёт. — На занятии произошел несчастный случай, и его с ожогами привезли в больницу. Вам продиктовать… Как нет? Замешательство в чужом голосе пробуждает Сынмина окончательно. Он открывает глаза, упираясь взглядом в белую стену напротив, но стоит сместить его — и вот перед ним знакомая широкая спина и чёрная толстовка. Чаново присутствие успокаивает, вот уже и ожог не так сильно пульсирует. — Сильный ожог на шее, незначительные на щеках и ладонях, пара на лбу, — в голосе проскальзывают металлические нотки. — Да, его выпишут, как только проснётся и врачи его снова осмотрят… Что? Вы не приедете? Но… Чужая обескураженность ощущается физически. Сынмин видит, как его ладонь сжимается в кулак. — Послушайте, Сынмину плохо, и ему требуется уход и забота. Вы его самый близкий человек в этом городе!.. — Чан снова замолкает, его дыхание отрывистое и шумное. Из динамика до Сынмина долетает лишь странное бормотание. По голосу он только догадывается, что говорит Вонён. В какой-то момент Чан грубо обрывает её, не сдерживая себя в эмоциях и громкости. — Извините, но как какая-то сраная поездка за город может быть важнее здоровья любимого человека? Сынмин сорвался к тебе из-за чёртового отравления вместо того, чтобы пойти на мастер-класс своей мечты! Так что будь добра приехать в больницу и дать Сынмину всю любовь и поддержку, на которую ты способна! Госпиталь Ёнсе, двадцать пятая палата, Ким Сынмин! Сбросив вызов, Чан резко оборачивается, и Сынмин зачем-то прикрывает глаза, боясь быть пойманным на подслушивании. Хотя, по сути, не было сказано ничего преступного: Чан просто попросил Вонён приехать в больницу, как единственного близкого человека. Странно, что эта мысль не успокаивает, как и то, что после глухого звука, с которым телефон вернулся на тумбочку, раздаются шаги в сторону выхода из палаты, а затем тихо закрывается дверь. До боли распахнув глаза, Сынмин всматривается в решётчатый потолок, будто ждёт от него ответа на все жизненно важные вопросы. Например, как тот, почему он до сих пор не расстался с Вонён? Вернувшись в Сеул из дома, он думал об этом чаще, чем о начале нового учебного семестра. А следующие пару недель они вовсе не встречались: изредка переписывались, ещё реже созванивались. Сынмин знал, что у Вонён второй семестр начинается со сложных занятий и практик, и в глубине радовался, что есть весомые поводы исключить их встречи. Вонён заходит в его палату сразу после доктора, осмотревшего ожоги. Её красивое лицо омрачено, брови выгибаются жалостливым домиком, губы поджаты — и ни тени глубоких переживаний. — Оу, как ты узнала, что я здесь? Сынмину неловко от её взгляда, который скользнув по перебинтованным рукам, прожигает на его шее дыру похлеще карамели. — Я тебе позвонила, но на вызов ответил… твой друг. Он рассказал, что произошло, — отстраненно отвечает Вонён и усаживается на стул рядом, подбирая ноги. — Как самочувствие? — Будто в меня впились десятки горячих пуль, — пытается пошутить Сынмин, но выходит ужасно. — Спасибо, что приехала. — Я… — Вонён осекается, прячет взгляд. Она закусывает нижнюю губу, как всегда это делает, когда нервничает. — Я собиралась с друзьями выехать за город на пару дней. Звонила тебя предупредить, но твой… — она вновь запинается и со скрытой в голосе злостью выплёвывает: — друг сказал, что тебе нужна моя помощь. В регистратуре мне сказали, что тебя долго не продержат и уже сегодня выписывают. — Да, врач осмотрел, сказал, как менять повязки и когда прийти на осмотр, — пожимает плечами Сынмин, свешивая ноги на пол. — Отлично, — Вонён подскакивает, крепче перехватывает лямку сумочки и смотрит как-то слишком воинственно, будто на что-то настраивается. От тревожного предчувствия леденеют стопы. — Что за поездка? Не помню, чтобы ты говорила. Ты надолго? — С друзьями. За город. На два дня, — коротко отвечает Вонён, очевидно, не желая распространяться. Такая секретность распаляет любопытство. Наверное, как её парню, ему стоит проявить интерес и попытаться разузнать, куда она собралась, и что это за друзья такие, и почему она ставит его перед фактом, что уезжает, а не говорит заранее. — О. Там будут парни? — Будут, — отрывисто отвечает Вонён, переступает с ноги на ногу. — А… — Сынмин! — резко перебивает она, вскинув подбородок, и смотрит ему прямо в глаза, немного смущая своим порывом. Её поза напоминает оборонительную, словно она собралась защищаться. Но от кого? — Нам надо расстаться. Вонён выпаливает это настолько быстро, что сначала Сынмин не может разобрать слов. Он пялится на неё непонимающе, и когда она, опустив голову и сжав лямку сумки до белых костяшек, повторяет фразу, то забившаяся в висках кровь заглушает звуки, но по движению губ он всё понимает. Понимает, не до конца осознаёт, но понимает. И жалеет, что из них двоих смелости совершить этот поступок хватило у Вонён, а не у него. — Я сделал что-то не так? — тихо спрашивает Сынмин, чтобы хоть что-то спросить. Он не знает, как реагировать. Его бросают впервые, но он не чувствует, как разбивается сердце, не чувствует боли, если не считать физической от ожога, только немного что-то крутит в груди, но скорее от осознания собственной трусости. — Я думаю, мы оба делаем что-то не так, — выдыхает Вонён и снова садится на стул, подбирая под него ноги. — И это «не так» отравляет нам жизнь. — Она поднимает голову и смотрит на него долгим, внимательным взглядом. — Ты любишь меня? Сынмин молчит. Молчит слишком долго для того, кто должен любить человека. С год назад он бы не задумываясь ответил «да», и ещё бы возмутился вопросу, а сейчас ему нечего ответить. Точнее, есть, но… — Вот и я чувствую себя так же, — не дождавшись ответа, тихо бормочет Вонён, поворачивая голову в сторону окна. — Я привыкла тебя любить, но люблю ли на самом деле? Они оба привыкли. Некогда страстная, горячая любовь, бурлившая подобно карамели, вдруг превратилась в рутину — тянущуюся ириску, словно эту самую карамель переварили. — Время, проведённое с тобой в школе и потом, было одним из лучших в моей жизни. Спасибо за то тепло и любовь, что подарил мне тогда, но сейчас… — глубокий, тяжёлый вздох. — Сейчас нам надо двигаться дальше — и друг без друга. Могла ли это быть ловушка? Раньше Вонён частенько так проверяла их отношения различными стрессовыми ситуациями. Но тогда бы её глаза не лучились воинственной решительностью, как сейчас, а горели озорным огоньком. — Согласен, — кивает Сынмин. Как бы ни тяжело это было признавать, но Вонён права, и он очень признателен ей за то, что она тоже это понимает и не боится, в отличие от него, произнести истину вслух. — Извини, что был холоден с тобой в последнее время. Я… думаю, я и сам запутался, не зная, как поступить, чтобы нам обоим было хорошо. Вместо слов Вонён подходит и осторожно его обнимает, стараясь не задеть шею. Запах её любимого парфюма забивается в ноздри. — Я помогу тебе добраться до общаги, — тихо говорит она и улыбается той своей улыбкой, которую Сынмин когда-то очень любил за открытость и теплоту. Сейчас перед ним словно та шестнадцатилетняя Вонён, которая когда-то предлагала ему сбежать с последних уроков и пойти пить газировку в парке у набережной. — Не нужно, я сам. Тебе, наверное, пора ехать. — Нет уж, я помогу. Не хочу, чтобы твой друг снова на меня накричал, — ворчит Вонён, помогая Сынмину встать. — Накричал? — переспрашивает он, вспоминая грубый голос Чана. — Ну, он был не очень избирателен в выражениях. Ужас, где ты только такого нашёл? — А ты мне расскажешь, что за поездка? И что за парни? Мне стоит за тебя переживать? По-дружески, конечно. — Йа, Ким Сынмин! Ты мне уже не парень, вообще-то! — От темы не уходи. Куда ты едешь? — Боже, ты будешь невыносимым другом. — Зато парнем был выносимым. — Это кто тебе такое сказал? Ты невыносим во всех ипостасях! Но я всё равно тебя люблю, — Вонён останавливается в дверях, оборачиваясь на мгновение к застывшему за её спиной Сынмину, подмигивает и весело добавляет, ставя жирную точку в их долгих партнёрских отношениях. — Как друга. Она помогает ему добраться до общежития, неловко обнимает у дверей на прощание и убегает в сторону метро, рождая облегчение. Наверное, подобное облегчение чувствовали узники, когда с них снимали кандалы и отпускали на свободу. В комнате его встречает переполошенный Феликс, на лице которого красными пятнами горят крошечные точки ожогов, и очень долго извиняется. Сынмин машет ему рукой, мол, перестань стенать — что сделано, то сделано, и вообще… — Мы с Вонён расстались. Феликс так и замирает с открытым ртом и по-глупому вытаращив глаза. Той пары минут, пока сосед обдумывает информацию, Сынмину хватает, чтобы заварить чай и достать рис с мясом из холодильника — греть их совершенно нет желания, согреется внутри. — Надо было на тебя давно карамелью брызнуть, — отмирает Феликс и садится с ним за стол. В стороне стоит его грязная посуда и недопитый чай. — Это ж насколько тебя прожгло, что мозги на место встали? — Идиот, — вспыхивает Сынмин и бьёт Феликса по голове чистой ложкой. Тот взвывает. — Это инициатива Вонён. — Что?! — от мощного басистого крика закладывает уши. — Она бросила тебя в больнице? Обожжённого? У неё совсем совести нет?! — Совести нет у тебя — так орать на человека, пережившего сильнейшую боль в своей жизни. И я сейчас не про расставание. — Феликс надувается обиженной рыбой-каплей. Сынмин, прожевав две ложки риса и осторожно сглотнув — горло по-странному скребло изнутри, а от движений мышц болело место ожога — продолжает: — Видимо, она тоже поняла, что наши отношения всё. И в отличие от меня у неё хватило духу это произнести. — В больнице, — напоминает Феликс, продолжая гнуть свою линию. — Это бесчеловечно. — Бесчеловечно продолжать мучать друг друга, — отбривает Сынмин, делая глоток чая — такого горячего, что он сразу закашливается и хватает ртом воздух, чтобы хоть как-то остудить внутренности. Феликс деловито уходит к холодильнику, достаёт пластмассовую форму и так же деловито бросает несколько кубиков льда ему в кружку. — Спасибо. На самом деле для такого нельзя подгадать момент. И я рад, что всё закончилось без выяснений отношений, тихо и мирно. — Ладно, если ты так спокойно об этом говоришь, значит, ты в порядке, — сдаётся Феликс и кивает на его шею. — Сильно болит? — Терпимо, если не двигать. Нас сильно отругали? Надеюсь, не отчислили? Трагически вздохнув, Феликс рассказывает все новости за день, включая то, что нет, их не отчислили, но выговор они и преподаватель получили. Плюсом ко всему Феликса заставили отмывать аудиторию от застывшей карамели, но лучше это, чем огромный ожог на шее. — Прям один отмывал? — с сомнением тянет Сынмин, отставив в сторону пустую посуду. — Мне порывались помочь несколько девушек, но я отказался. Крис, наверное, мог бы, но он уехал с тобой в больницу, а ко мне потом пришёл… — Феликс запинается и отчего-то заливается краской. Сынмин заинтересованно выгибает бровь. — Кто? — Неважно. В общем, этот человек мне помог, и мы быстрее управились, — скороговоркой выпаливает Феликс и краснеет ярче самого спелого помидора. — Это тот человек, к которому ты хотел подкатить после поцелуя с Чан-хёном? — уточняет Сынмин, собирая посуду — свою и соседскую. — Я и подкатил. Ну… то есть, просто познакомился. Безо всяких «эй, ты мне нравишься, давай целоваться». Просто общаемся пока. — И вы настолько «просто общаетесь», что он, узнав про взрыв, примчался помогать тебе отмывать аудиторию? Очень самоотверженно с его стороны, — скептически замечает Сынмин, подхватывает грязные тарелки с приборами и идёт в сторону двери, замирая в шаге от неё, когда вслед раздаётся язвительно-насмешливое: — Говорит мне тот, к кому Крис сорвался с коробкой десертов сразу, как только мастер-класс закончился. — Я его об этом не просил! — Об этом и речь, Сынмин. Об этом и речь. Феликс выглядит настолько довольным своим ответом, что вместо того, чтобы по-дружески помыть его посуду, Сынмину хочется опрокинуть недоеденный рис ему на голову. Подходящих слов, чтобы оставить последнее за собой, Сынмин не находит и быстро ретируется из комнаты в кухню. Ему не нравятся эти намёки, будто действия Чана можно расценивать как что-то, что переходит границу дружеского взаимодействия. Рванул бы Сынмин к тому же Феликсу, если бы тот не смог присутствовать на мастер-классе своей мечты? Конечно бы рванул! Потому что Сынмин хороший друг! И Чан тоже хороший друг! — Ты уже вернулся? Из-за раздавшегося за спиной голоса он дёргается и чуть не роняет тарелку, вовремя успевая подхватить её другой рукой. От резкого движения шею простреливает болезненный импульс. Сынмин морщится, когда оборачивается к стоящему с горой посуды в руках Чану. — Да. У вас своей кухни нет? — Есть, но там засор, который устранят только завтра. Мы с обеда сюда ходим, — поясняет Чан, укладывая свою ношу в раковину рядом с Сынмином и включая воду. — Как самочувствие? Ты один приехал? — Самочувствие могло бы быть лучше, если бы не кратер на моей шее, — вздыхает Сынмин и делится моющим средством, выдавливая пару капель на чужую губку. — Вонён меня довезла. — Хорошо, — кивает Чан и начинает методично намыливать посуду. Его покрытые пеной руки притягивают взгляд, мешая сосредоточиться на своём деле. Тишина наполнена лишь звуками льющейся воды, трением и стуком посуды. Когда Сынмин аккуратно вытирает свою посуду полотенцем, он находит в себе силы признаться в произошедшем. — Мы с Вонён расстались. Как же правильно звучит. Чан замирает с тарелкой в руках, струя рикошетит от поверхности тарелки прямо ему в живот, и Сынмин спешно выключает воду. — Вы… что? Когда? — Она приехала в больницу и предложила расстаться, — пожимает плечами Сынмин, стараясь не разглядывать мокрое пятно на чужом животе — тонкая ткань быстро намокла и прилипла к коже, обрисовав рельефные мышцы. Чан, кажется, не замечает неудобств. — В больнице? Когда ты в таком состоянии? Почему что Феликс, что Чан так говорят, будто он лежал при смерти, а не с обычным ожогом? — И почему ты моешь посуду, когда у тебя всё ещё волдыри на руках?! Сынмин быстро опускает взгляд на руки, будто впервые заметив красные пятна. Они не приносили ему неудобства в отличие от шеи. — Они уже не болят. И да, в больнице. Она предложила, я согласился. Остались друзьями, — спокойно рапортует Сынмин, подхватывая чистую посуду. — У Феликса тоже все ладони в волдырях. Что нам теперь, из грязных тарелок есть? Чан угрюмо молчит. Сынмин, не решаясь сделать шаг в сторону выхода, почему-то продолжает смотреть на чужой живот, не в силах отвести взгляд. Почему это так его завораживает? Будто он накачанных парней не видел. Пф. — Хорошо, — после длинной паузы произносит Чан и снова включает воду. — Главное, что она помогла тебе добраться. Не знаю… тебя поздравить или посочувствовать? — Тому, что меня бросили? — Да. — Поздравить. — Поздравляю. Сынмин кивает, принимая поздравление, и с усилием отводит взгляд, всё-таки направившись к выходу. На пороге он притормаживает, ожидая, что Чан — или, может, он сам — скажет что-то ещё. Однако Чан молчит, а Сынмину нечем его отвлекать. Он кидает последний взгляд на чужую сгорбленную спину и уходит к себе.

***

В университете спрятаться от любопытствующих взглядов не выходит. Вдобавок к этому каждый второй смотрит на Сынмина так снисходительно, что где-то глубоко внутри рождается желание бросить всё к чертовой матери и уехать домой, к отцу. Даже чувство полученной свободы не перекрывает раздражение от общественного давления. У Сынмина появилось много свободного времени: с утра не нужно было обязательно писать Вонён, а вечером не нужно ехать к ней — и он хотел направить его в полезное для себя и своей профессии русло, но всё воодушевление смазывается косыми насмешливыми взглядами. До кучи после второй пары их с Феликсом в коридоре ловит Минхо, который, судя по плотоядной улыбке, просто так отпускать их не собирается. — Может, вам создать канал и публиковать ролики с краш-тестами рецептов? У вас хорошо получается. — Только если вы, Минхо-ши, будете нашим подопытным, — шипит сквозь зубы Сынмин, Феликс рядом горестно вздыхает. — Нет, спасибо. Я жить хочу. На первом курсе вы подожгли аудиторию горелкой, на втором устроили карамельный взрыв. Что будет на третьем? Я, если честно, в предвкушении. Надеюсь, рядом с вами не будет людей. Ваш совместный труд несёт разрушение. — Хён, перестань! Мы уже уяснили, что нам вместе лучше не работать, — басит Феликс, пихая посмеивающегося Минхо в плечо. — Лучше расскажи про конференцию. Интересно было? — Конференция как конференция. Я там по большей части скорее переводчиком подрабатывал между ректорами. Чан-хёна потом спросите, он явно уловил больше информации. — Большая делегация? — Да пять человек. Из них один ректор, два преподавателя и два японских шеф-кондитера. Открытая практика будет с ними завтра в ауди… Достаточно важная информация пролетает мимо ушей Сынмина, вдруг вперившегося взглядом в вышедших из дверей конференц-зала людей. Первый ему незнаком: молодой, достаточно высокий, крепкий японец, с выбритыми висками и татуировкой на шее, а второй — Чан. Они о чем-то разговаривают, остановившись у широкого подоконника. Вроде бы обычный разговор, но Сынмина неуловимо смущает что-то незаметное обычному глазу, что-то, что витает в воздуха, оседает в улыбках, взглядах… О. Кажется, он впервые видит Чана настолько застенчивым. Японец выше его на полторы головы и практически нависает над ним, часто наклоняется к уху, из-за чего Чан тихо смеётся, вжимая голову в плечи и прикрывая рот рукой. На его щеках яркий румянец, хотя в коридоре достаточно прохладно, а ещё он смотрит чуть исподлобья, сквозь ресницы — немного кокетливо. И только когда Чан после нового шёпота на ухо вдруг передёргивает плечами, бьёт японца по плечу ладонью и смущённо кашляет, до Сынмина доходит истина. Флиртующего Чана он видел лишь один раз в клубе, но там был очень активный, даже будто немного провокационный флирт, где скорее соблазнял Чан. Здесь же, Сынмин уверен, соблазняют Чана, и судя по тому, с каким удовольствием тот отзывается на любое слово или касание, ему это внимание очень нравится. Зато оно почему-то не нравится Сынмину. Его и без того отвратительное настроение скатывается в минус бесконечность. Ему не неприятно смотреть на флиртующих мужчин, но почему-то мерзко смотреть на смущённого флиртом Чана. — Их поселили у вас в общежитии, — прорывается сквозь плотный ряд хаотичных мыслей голос Минхо. Сынмин вздрагивает, переводя на него взгляд. — Не знаю, почему не в гостинице, не то чтобы у вас там роскошные апартаменты. — Эй. В том году делали ремонт! — оскорбившись за честь общежития, встревает Феликс и вдруг кивает в сторону. — Это кто там к Крису клинья подбивает? Минхо резко оборачивается и довольно лыбится. — О, шеф Ито. Да, я тоже заметил его неоднозначный интерес. Сначала думал, это из-за языка, Чан-хён бегло говорит на японском. Но, видимо, помимо языка ему понравилось что-то ещё. От последней фразы и плотоядной улыбки Минхо Сынмину становится совсем противно. Ожог на шее начинает болезненно пульсировать. Чан же, заметив их интерес, быстро прощается с японцем и подходит к ним. Вблизи его щёки выглядят ещё более красными. — Крис, это то, о чём мы думаем? — Феликс многозначительно двигает в сторону потерявшегося в толпе японца бровями. — Не понимаю, о чём вы, — невозмутимо отвечает Чан, но залившиеся краской шея и уши выдают его с головой. — Ага, — хмыкает Минхо со взглядом «зато мы понимаем». — Когда свидание? — Какое… — Чан запинается и стонет мученически, прикрывая лицо руками. — Ладно. Встречаемся сегодня вечером. Обещал сводить его по местным кондитерским. — Ммм, — глубокомысленно тянет Феликс, облизнув губы. Его лицо наравне с Минхо светится плутовством. — Ну, где кондитерские, там и ресторан, а где ресторан, там и мотель недалеко. Минхо согласно кивает. К горлу подступает тошнота, Сынмин отворачивается от них, упирая взгляд в дерево за окном. — Это сугубо деловая встреча для обмена опытом, — прочистив горло, отвечает Чан, делая акцент на «деловая». — Угу, — сладко тянет Феликс. — Я слышал, ты пока без соседа живёшь. Пригласи его к себе, чтобы, так сказать, провести более тщательную дегустацию. Так всё. Сынмина сейчас точно вырвет. — Извините, мне надо в медпункт! — почти выкрикивает он и быстро огибает парней, избегая смотреть им в глаза. Наверное, ему надо чуть больше времени, чтобы привыкнуть к гейским разговорам, иначе как объяснить его странную реакцию на вроде бы безобидную беседу? Подходя к медпункту, Сынмин чувствует острый укол вины: вроде как обещал себе и Чану быть терпимее и не стесняться таких вещей, а всё равно не выдержал. Медсестра споро меняет ему повязку на шее, он отмечается в журнале и быстро выходит. Телефон вибрирует коротким уведомлением. Чан: У тебя всё хорошо? — Замечательно, — цедит сквозь зубы Сынмин, обдумывая целую минуту, как написать сообщение так, чтобы не вызвать больших подозрений. Сынмин: Да. Мне поменяли повязку. Видимо, он справляется со своей задачей, потому как Чан, прочитав, больше ничего не пишет, а Сынмину вдруг хочется, чтобы тот написал. Спросил, почему Сынмин так быстро убежал, и было ли ему комфортно при разговоре о его потенциальном ухажёре. Правда, на все эти вопросы нет адекватного ответа, но пусть напишет хоть что-то. Уведомления на телефоне молчат. А Сынмин, проглотив комок колючей обиды, идёт на следующую пару.

***

— Ты же не обидишься, если я проведу свой день рождения без тебя? Оторвавшись от расчётов таблиц технологических карт, Сынмин непонимающе смотрит на Феликса, отмечая его крайне встревоженное состояние. — Это твой день, и ты волен провести его так, как хочешь. — Спасибо! Просто я с… — Феликс запинается, кашляет, проглатывая имя, которое не успел произнести. — Неважно. Просто я договорился провести этот день кое с кем. Минхо-хён вот обиделся, что я его не позову на вечеринку, которой не будет. И я подумал, вдруг ты тоже. — Это всё ещё тот самый человек, который помогал тебе отмывать аудиторию? — интересуется Сынмин, отодвигая тетради в сторону и подпирая щёку кулаком. Феликс так и не раскололся о личности парня, и даже тщательные наблюдения за его перемещениями по университету не принесли результатов. То, как старательно Феликс оберегал этот секрет, наталкивало Сынмина на мысли, что им движет не праздное любопытство «попробовать с парнем», а что-то более глубокое и трепетное. Настолько глубокое, что он даже перестал играть в любимые игры, и телефон держал при себе исключительно для того, чтобы быстро ответить на входящие сообщения. Такое поведение Феликса Сынмина самую малость забавляло и напоминало о его влюблённости в Вонён: кажется, он тоже был готов сидеть днями и ночами над телефоном в ожидании весточки. — А ты сам уже решил, что будешь делать двадцать второго? — набрав и отправив кому-то сообщение, спрашивает Феликс. Сынмин качает головой. — Это будет суббота. Уеду к папе в пятницу вечером, отпразднуем и вернусь в воскресенье. Праздника никакого мне не хочется. Он касается пальцами тонкого пластыря на шее — с инцидента прошла уже пара дней, ожог немного затянулся и уже не так болел при поворотах или наклонах головы. Конечно, менять пластыри и мазать рану было не очень удобно, но в целом потерпеть было можно. За окном сгущаются сумерки, зажигаются уличные фонари, желтушно подсвечивая листья деревьев. Можно было бы прогуляться, если бы не куча домашнего задания. И как Сынмин раньше успевал и учиться, и работать, и к Вонён ездить? Сейчас последнее звено исчезло, а времени будто бы стало меньше. Он всё чаще ловил себя на невнимательности или глубоко погружался в не связанные с учёбой размышления. Перед глазами снова, как и с час назад, а до этого ещё несколько раз, встаёт увиденная день назад картина, сильно его подкосившая. Он возвращался вечером из магазина, одной рукой держал пакет с продуктами, другой — телефон с открытым чатом, где писал Феликсу, какие овощи нужно докупить. Это мог бы быть обычный вечер, если бы не стоящая в тени общажного крыльца парочка, в силуэтах которой он явственно различил Чана и того японца. На улице, не считая самого Сынмина и выгуливающей шпица женщины, никого не было, а крыльцо было достаточно хорошо скрыто от глаз проходящих мимо людей. По крайней мере, если ты не знаешь, куда смотреть, то ничего не увидишь. А Сынмин знал. В этом закутке частенько зависали разные парочки, растягивая прощание поцелуями. Вот и тогда тоже зависли. Сынмина на миг охватило странное раздражение — не могли подняться в комнату и пообниматься там? Обязательно нужно у людей на глазах? Он сделал несколько шагов вперёд, планируя пройти мимо с невозмутимым видом, но остановился в метре от крыльца. Фонаря в том месте не было, а свет от других долетал слабо. Сынмин не мог видеть, но он точно слышал доносящиеся оттуда странные звуки, так что не смог подавить желание заглянуть в закуток. Это и стало для него ошибкой. Видеть, как Чан целуется с Феликсом в шутку — это одно. Видеть, как Чан целуется с потенциальным парнем — это другое. Это очень сильно другое, перекрывающее Сынмину кислород и больно бьющее по затылку. Он стоял, широко раскрыв глаза, и пялился на то, как японец, крепко прижав к себе Чана, чуть ли не заглатывал его губы, а Чан так самозабвенно отдавался поцелую, цепляясь рукой за чужие плечи, что Сынмину почему-то захотелось плакать. От злости, от обиды, от разочарования. Внутри пекло так же сильно, как при ожоге. Хотелось драться. Список овощей он так Феликсу и не дописал. Сжав телефон, быстро юркнул на крыльцо и протиснулся в дверь, намеренно хлопнув ей так громко, чтобы целующиеся испугались и отлетели друг от друга. И вообще-то Сынмину должно быть сильно всё равно, с кем Чан целуется по подворотням, но отпустить ситуацию было сложно. Он крутил её в голове чуть не на постоянке: с ней тогда заснул, проснулся, с ней собрался на учёбу, с ней учился, с ней пришёл обратно и сел за домашнее задание. Чёртово наваждение не уходило с глаз, как ни убирай, а донельзя довольное лицо Чана, весь день мозолившего Сынмину глаза в университете, наталкивало на мысли, что одним поцелуем, скорее всего, дело не обошлось. В какой-то момент Сынмин поймал себя за чтением историй о каминг-ауте, ужаснулся и срочно закрыл все вкладки, стараясь не уделять этому слишком много внимания. Вот таблице с процентами потерь требовалось его внимание, а видео с секс-инструкциями — нет. В пучине активных размышлений проскальзывает идея попробовать снова с кем-то встречаться, а если не встречаться, то хотя бы познакомиться, попробовать пофлиртовать. Вот только если ещё «Привет, меня зовут Ким Сынмин» он сказать способен, то в плане флирта у него один огромный минус — как в теории, так и в практике. Казалось, легче раскатать километр тонкого теста для капризной сфольятелла, чем научиться знакомиться с девушками. С Вонён ведь у них всё сложилось само собой в том возрасте, когда на первом месте стоят чувства и эмоциональное притяжение. Сильно задумавшись, Сынмин даже представить не может, когда испытывал влечение к кому-то, помимо неё. Все эти мысли и сомнения настолько оседают у него в душе и рвутся наружу, что он не сдерживает себя на одной из вечерних пьянок у Минхо. Официально — празднуют прошедший день рождения Феликса, неофициально — просто пьют, сплетничают и пытаются раскрутить Феликса на разговор о личности его тайного бойфренда. — Отстаньте! — взвывает тот, когда давление становится невыносимым. — Я всё равно не скажу! — Если честно, то я уже начинаю догадываться, — бормочет Хёнджин, виновато закусив губу. Минхо стремительно поворачивается к нему с таким явным возмущением на лице, будто большего предательства от лучшего друга он не мог ожидать. — Хван Хёнджин, если ты проговоришься, я вылью на тебя целый сотейник кипящей карамели! — рычит красный Феликс и угрожающе качает пальцем. — Ты на одного, можно сказать, уже вылил, — хихикает Хёнджин, кивая в сторону Сынмина. — Он тоже догадался? Он сегодня первый день как ходил без пластыря, привлекая всеобщее внимание красным пятном на шее. Минхо за вечер уже трижды пошутил про засос. — Нет! С ним получилось случайно, а с тобой будет намеренно! — Понял. Я молчу, — жестом закрыв рот на замок и проглотив метафорический ключик, говорит Хёнджин и как бы между прочим добавляет: — Но ты его больше в нише у западного крыла не зажимай. Смотритесь, конечно, комично, но сразу понятно, что вы там не тетрадями обмениваетесь. — Хёнджин! — в бессилии взвывает Феликс, дёргая себя за пряди волос. — Комично?! — вместе с ним кричит Минхо, на его лице отображается лихорадочная работа мысли. Чан и Сынмин ухахатываются с бурной реакции, распугивая лежащих на их ногах котов, пока тема плавно не перетекает от Феликса к Чану и его отношениям с уехавшим в Японию шефом. — Да ничего не было и не будет. Это так, — Чан чешет затылок. — Поигрались и хватит. — Да он тебя глазами пожирал на конференции, — вставляет Минхо. — Это ужас какой-то. Словно ты кусок мяса, а он истекающий слюной хищник. — Боже, хён, тебе только романтические книжки писать с такими метафорами, — прикрывает лицо Хёнджин. — Да я серьёзно! — Мы погуляли, поболтали. Может, пару раз поцеловались, — пожимает плечами Чан, а у Сынмина мгновенно встаёт перед глазами сцена подсмотренного поцелуя, и вот уже кот, которого он наглаживает, его не так сильно успокаивает. — Но не более. Не уверен, что он надеялся на большее. — А ты? — не сдаётся Минхо. — Если что, я могу у Минки подсмотреть его номер телефона. — Да мы ими и так обменялись, — хохочет Чан. — На будущее важны любые связи. Не дождавшись перчинки в этой истории, Минхо поджимает губы и резко переключается на другую жертву. — Ким Сынмин, — Сынмин испуганно вздрагивает. — А ты, случайно, не хочешь себя на будущее связями обеспечить? По университету прошёл слух, что ты свободен, — невозмутимо продолжает Минхо, будто не он был тем самым информатором. — Ко мне уже подходили пара девушек с поварского, готовые залечить твоё брошенное сердечко. М? Смутившись, Сынмин опускает голову, пальцами продолжая почёсывать серого кота за ухом. Его самого за прошедшие два дня несколько раз ловили в коридорах особо бойкие девушки, привлечённые то ли его внезапной славой разрушителя кухни, то ли расползшимися слухами о том, что у него больше нет девушки, будто кому-то это было интересно изначально. Но он всех технично сплавлял, давая понять, что не заинтересован, а на самом деле просто пугаясь, что сильно разочарует. — Ты говорить разучился? — не выдержав долгого молчания, давит Минхо, подливая Хёнджину в стакан пиво. — Скорее флиртовать, — выдыхает Сынмин и глаз от кота не поднимает, его пятнистый серый узор успокаивает. — У меня были только одни отношения, ну и не то чтобы в детстве как-то сильно надо было изворачиваться, чтобы понравиться. — Мы можем найти тебе тупенькую, — с охотой предлагает Минхо и вскрикивает, получив от Феликса и Хёнджина две затрещины. — Я вам хён, вообще-то! — Не обязательно же прям сразу флиртовать. Простой разговор ещё никому не помешал, — замечает Хёнджин, когда Сынмин поднимает на него взгляд. — Хотя, смотря какие у тебя цели. Если нужен сразу секс, то, конечно, без тяжелой артиллерии не обойтись. — Мы будем вспоминать случай, когда тебе дали только потому, что ты выслушал все жалобы на бывшего мужа? — как бы невзначай упоминает Минхо. — Так сказать, в награду за психотерапию. — Ты уже вспомнил! Ц! — возмущённо цокает Хёнджин. — Мы с ней, кстати, до сих пор переписываемся! Хорошая женщина, просто немного в депрессии. — Ты можешь просто потренироваться, — мягко влезает в разговор Чан. Сынмин оборачивается к нему, и почему-то становится до странного душно при взгляде на алкогольный румянец на бледных щеках. — Чтобы получился идеальный десерт, его надо несколько раз проработать. С флиртом так же, всё приходит с практикой. — Меня старший брат учил флиртовать, и это было ужасно! — стонет в ладони Хёнджин. — Нам нравились разные типажи, мне — милые и светлые девушки, а ему — агрессивные рокерши, с которыми не забалуешь. Посадил меня так перед одной и сказал пробовать. Я там даже пискнуть не успел, меня засосали по гланды. Непередаваемая травма для моей неокрепшей психики. — Тебя поэтому колбасит от тончайших нимф до женщин в возрасте? — любопытствует Минхо. — Ну и косяка твоего со стажировки забывать тоже не будем. Как он там, кстати? — Учится, — лицо Хёнджина сводит судорогой. — Мы после стажировки ещё ни разу не пересекались. — Понятно, — тянет Минхо и снова поворачивается к Сынмину, расслабленно вытягивает ноги и смотрит на него с хитрым прищуром, не обещающим ничего хорошего. — Так, давай, Сынмин, подкати ко мне. — Ещё чего, — фыркает тот. — Ты мне неинтересен. — Значит, кот мой тебе интересен — сидишь наглаживаешь, уже все ладони в мозолях, а я тебе неинтересен? — А ты бы хотел, чтобы у меня ладони в мозолях были от поглаживаний тебя? — Пам! — светится Минхо, щёлкая пальцами. — А говоришь, флиртовать разучился. — Серьёзно? Это не флирт, а защитная реакция от нападения в мою сторону! — Ладно, а что если бы я сказал в ответ: «Да, я бы хотел»? — Врезал бы тебе, — с ухмылкой отвечает Сынмин, довольно хрюкнув от визуализации этой картины в голове. Минхо закатывает глаза. — С тобой, конечно, и слойку не слепишь. Только учиться и учиться. Взмахнув рукой, мол, пропащая душа, Минхо уходит на кухню за новой порцией закусок. Вечер заканчивается совместным караоке, где каждый старается скорее переорать друг друга, чем спеть песню, и приходом недовольных соседей. Хёнджин остаётся у Минхо на ночь, Феликса, на удивление, самого трезвого, сдувает ветром после шпионского разговора по телефону — он закрылся в ванной и говорил очень тихо, чтобы прижавшийся ухом к двери Минхо не смог ничего расслышать, и в итоге Сынмин идёт домой вместе с Чаном. Его так и подмывает расспросить про японца и их якобы деловые встречи, но они, кажется, не настолько друзья, чтобы делиться настолько личными вещами. — Ты правда думаешь, что не умеешь флиртовать? — неожиданно спрашивает Чан, когда они спускаются в подземный переход. Там внезапно безлюдно, тихо, и звук их шагов звонко отражается от бетонных стен. — Я уверен, что не умею. Такие вещи меня скорее смущают, — пожимает плечами Сынмин, и Чан резко тормозит прямо под лампочкой, вокруг которой вьются роем мелкие мошки. — По-моему, ты прибедняешься. Давай, представь, что я девушка, и скажи мне что-нибудь. — Но ты не девушка, — веско замечает Сынмин, но отчего-то в его лёгкой от алкоголя голове прозвучавшее предложение не встречает должного сопротивления, а наоборот, немного распаляет азарт. — Мне назвать тебя оппой? — Чан хлопает ресницами и дует губы. — Хах, боже, нет. — Давай. У тебя же хорошее воображение, ты так мастерски придумываешь различные декоры, но не можешь придумать ни одной фразы, которая сделает девушке приятно? Сынмин понимает, что Чан провоцирует его специально, чтобы добиться желаемого, но не видит очевидных причин отказать. Он дожидается, когда мимо пройдёт спустившийся в подземку дедушка с тростью, и подходит к Чану. Стоять так близко довольно смущающе, в животе пузырьками лопается трепет. — Прекрасная дама, вы так прекрасны под светом этой прекрасной лампочки, облеплённой мошками. — Слишком много прекрасного, — давит смешок Чан и жестом просит продолжать. — Ну и мошки… это не сексуально. Ничего нового на ум не приходит, зато мозг подмечает тот факт, что Сынмин оказывается чуть выше Чана, и тому приходится совсем слегка задирать подбородок, чтобы держать зрительный контакт. — Что такая красивая девушка делает одна ночью в подземке? Сынмин честно пытается не засмеяться от топорности и клишированности сказанного и кусает себя за щёки. — Считаете меня красивой? — подмигивает Чан, на левой щеке прорезается глубокая ямочка. — Мне кажется, свет здесь делает меня бледной. — И подчёркивает ваш очаровательный румянец, — тут Сынмин даже не кривит душой, потому что розовые пятна на щеках Чана действительно выглядят очаровательно. — Так почему вы одна? Могу ли я вас сопроводить? — Только если перестанете говорить так, будто вам пятьдесят, — усмехается Чан, скрещивает руки на груди и начинает перекатываться с пятки на носок. У Сынмина стыдливо печёт шею — он не виноват, что самые адекватные фразы приходят в его голову благодаря просмотренным старым фильмам! — Я считаю, что такая особа достойна лучшего, — невозмутимо отвечает Сынмин, хороня себя окончательно. Чан смотрит на него с секунду, закусив губу, а потом закатывается громким смехом. — Боже, Сынмин, ты действительно ужасен в флирте! — Ты, знаешь ли, тоже не лучше! — униженно парирует Сынмин и дует щёки. — Йя! Ты ещё не видел, как я флиртую! — уязвлённо вскрикивает Чан, подпрыгивая на месте. Сынмин довольно скалится в ответ. — Вообще-то видел. Тогда, в клубе, и это было отвратительно. Не знаю, правда, потому что флирт был гейский, или потому что ты в принципе в нём плох! — Пока ещё никто не жаловался! По крайней мере, все уходили от меня довольными! — Довольными топорным кокетством, от которого хочется выколоть себе глаза и заткнуть уши?! — саркастично гаркает Сынмин. — Это потому, что он был направлен не на тебя! — защищается Чан, он сжимает ладони в кулаки и выглядит в своём праведном негодовании настолько забавно, что Сынмину хочется поддеть его ещё. — Конечно, со стороны это кажется странным! — Слава небесам, что он был направлен не на меня, иначе бы я умер от кринжа на месте. Я думаю, тот парень просто тебя хотел и был готов потерпеть неудачные попытки во флирт. — Ким Сынмин! Возьми свои слова обратно! — запальчиво требует Чан и даже ногой топает — ну что за дитё. — Иначе что? — в открытую издевается Сынмин, чувствуя странного рода подъем от их перепалки. — Ты уверен, что хочешь знать? — гадко улыбается Чан, облизнув губы. — Зафлиртую тебя до смерти. — Пф, на меня твои методы не действуют, — закатывает глаза Сынмин и разворачивается, чтобы продолжить путь. — И вообще, это плохой тон, флиртовать с натуралами. — А то что? Они случайно могут стать геями? — хохотнув, невинно интересуется Чан, догоняя его и вставая плечом к плечу. — А то они случайно могут зарядить кулаком в лицо, посчитав это за домогательство. — Домогательство? — Чан серьёзно задумывается и вдруг протягивает руку. — Хэй, а ты можешь подержать мою руку, пока я гуляю? Типа такого? — Отвратительно, — кривится Сынмин и бьёт по раскрытой ладони своей. — Серьёзно, ты к кому-то так подкатывал? — Ага. Только что. К тебе. — И ещё что-то говорил, что я ужасен. Сам не лучше. — Согласен. Ты крепкий орешек, потому что изначально не сражён моим обаянием. — Это ты сейчас подтверждаешь, что парни клюют не на твой флирт, а на твоё тело? Мол, ну чтобы пощупать, так и быть, потерпим этот парад кринжа? — А что с моим телом? — вертится вокруг себя Чан, будто хочет рассмотреть. Сынмин было открывает рот, но, осознав ловушку, быстро его захлопывает и пихает давящегося смехом Чана локтём в бок. — Эй! Это нечестно! Ты хотел, чтобы я назвал тебя красивым?! — А я красивый? — широко улыбается Чан и многозначительно играет бровями. Сынмину хочется ему врезать. — Не имею привычки оценивать мужчин по этому параметру. — Жаль. Ты вот очень красивый. Язвительный ответ комом встаёт в горле: Сынмин закашливается, смущаясь на короткое мгновение. Ему часто говорили о том, что он симпатичный, и чаще всего, если вообще не всегда, говорили девушки. Интересно, что вкладывает Чан в понятие «красота»? Красив ли он для него так же, как для большинства девушек, или у него какое-то своё восприятие мужской красоты? — Как это понять? — спрашивает Сынмин, когда они, перейдя дорогу, подходят к общежитию. — М? — В плане, почему ты считаешь меня красивым? Считаешь ли красивыми девушек? Чан вопросу сильно удивляется — его лицо комично вытягивается. Сынмин не может сдержать смешок. Он отвечает, когда они останавливаются у крыльца, в полуметре от того места, где совсем недавно Сынмин стал свидетелем одной не самой приятной сцены. — У меня же есть глаза, и мне неважно, чью красоту оценивать — мужчины или женщины. У каждого есть свои черты, которые для меня выглядят привлекательно. — Но нравятся тебе мужчины. Значит, есть что-то в них особенное, — настойчиво допытывается Сынмин, стремясь понять непонятные ему истины. В глазах Чана расплывается растерянное замешательство. Наверное, задавать такие вопросы, требующие серьёзного аналитического ответа, на пьяные головы не стоило. — Возможно, — неуверенно тянет Чан, пожимая плечами. — Я об этом не задумывался. Человек мне или нравится, или нет. Но да, к мужской красоте я менее устойчив, тут отрицать не буду. — И ты считаешь красивым меня, — Сынмин указывает пальцем на себя. — Ким Сынмин, ты нарываешься на комплименты?! — журит его Чан. — Нет, мне интересно понять, что ты считаешь во мне красивым. Ну, с твоей точки зрения. Выдержав испытующий зрительный контакт, в течение которого Сынмин очень старался не дрогнуть, доказывая своё искреннее любопытство, Чан мотает головой, словно избавляясь от настойчивых мыслей, и тяжело вздыхает. Он припадает спиной к колонне крыльца и всматривается в лицо Сынмина каким-то новым — оценивающим — взглядом, от которого мурашки бегут вдоль позвоночника и собираются маленьким восстанием на пояснице. — С моей точки зрения ты симпатичный, — нехотя тянет Чан, словно слова из него тащат клещами. — Ты высокий, хорошо сложен, твои широкие плечи притягивают взгляд. Ты горячо выглядишь в кондитерском кителе с повязанным фартуком, пояс которого подчёркивает твою талию. А цвет твоей кожи восхитительно контрастирует с белой формой. У тебя красивые руки — сильные, ухоженные, с немного проступающими венами, когда мнёшь, например, тесто или крепко сжимаешь дежу. Длинные пальцы… Чан запинается, закашливается и встряхивает головой. Сынмин заинтересованно опускает взгляд на ладони — обычные, сейчас немного в крапинку от ожогов, а от постоянного контакта с водой и антисептиком вечно сухие и шелушащиеся. — Впрочем, неважно — красивые пальцы. Лицо у тебя тоже красивое, но не той обычной корейской красотой, а такое… немного аристократичное? — растерянно скорее спрашивает, чем говорит Чан. Сынмин внимательно вслушивается в каждое слово, попадая под странное очарование сказанным, словно его заворожили, пустили в голову туман, заставили пялиться на подрагивающую верхнюю губу Чана, которую тот облизывает чуть ли не после каждого слова, словно сильно нервничает. Ему ещё никогда не отвешивали так много комплиментов за раз. — Цепляющее. У тебя красивый разрез глаз, как и их цвет, такого… очень тёмного, горького шоколада. Когда влил в каллеты немного горячих сливок, а потом пробиваешь блендером для создания гладкой, блестящей, чтобы на поверхности можно увидеть своё отражение, эмульсии. От взгляда не ускользает, как Чан медленно сглатывает, поворачивает голову, продолжая говорить куда-то в пустоту — прикрыв глаза, словно воспроизводя образ по памяти, а Сынмин осторожно выдыхает, осознавая, что всё это время почти не дышал. Его охватывает странное трепетное ощущение, похожее на восторг и предвкушение. Вонён называла его симпатичным, но ни разу не уточняла, что конкретно её привлекает. — А твой открытый, пристальный взгляд может буквально выворачивать душу. Прямой красивый нос, ты его забавно морщишь, когда что-то не получается, кончик так взлетает наверх, и мило дуешь щёки всякий раз, когда слезятся глаза от пара при варке карамели. — Перед последней порцией разбора Чан глубоко вздыхает, торчащее из-за волос ухо — алее самой спелой вишни. — У тебя заразительный смех и приятный голос, который может быть как тихим, так и очень громким и твёрдым, когда ты сильно раздосадован. Чувственный, выразительный рот, красивые губы, которые ты часто облизываешь, когда сосредоточен на чём-то, или кусаешь, когда нервничаешь. Они манят, даже когда ты просто молчишь, так и хочется… Чан вдруг вздрагивает, словно очнувшись ото сна, кашляет демонстративно громко с нервным смешком, поворачивается к Сынмину и хлопает в ладоши, затем потирая их так, словно замёрз. — В общем-то, вот и всё. Ты красивый, и точка. Заходим? — Хочется чего? — Сынмин подаётся вперёд, чтобы при необходимости удержать рванувшего к двери Чана и дать ему договорить то невысказанное, что испуганным вздохом растворилось в ночной дымке улицы. Потому что оно ощущается важным. Если Чан сейчас не договорит, Сынмин умрёт не от любопытства, а от какого-то более глубокого и неизвестного ему чувства. Того самого, которое сейчас держит его в необычном напряжении, оголяя нервы и обращая в слух. — Ничего, — раздражённо отмахивается Чан и умудряется проскочить за дверь. Его топот глухо отражается от стен пустого коридора, Сынмин спешит за ним, в мыслях разгоняя правильную формулировку следующего вопроса. Он самостоятельно договорил за Чана строчку, и его одновременно напугала эта мысль и сильно взбудоражила — оказывается, приятно быть красивым в глазах другого человека. Особенно если этот человек думает о твоих губах так, словно хочет их поцеловать. Удивительно, что эта мысль теплом разливается за рёбрами, а не отражается луковой сморщенной жопкой на его лице. Чан останавливается на площадке перед дверью второго этажа, неуклюже взмахивает руками, как бы в прощании, но Сынмин не даёт ему возможности сбежать, блокируя собой дверь. — А сейчас хочется? Губы он облизывает неосознанно — их сильно сушит. От мгновенно примагнитившегося к его рту чужого взгляда в животе ворочается зверь — голодный, жадный, недовольный. Освещение на лестнице минимальное — после десяти выключают основной свет в целях экономии, но даже так видно, как меняется лицо напротив. Как разглаживаются появившиеся от растерянности морщинки, как тяжелеет взгляд, как крепко сжимаются челюсти, как дёргается нерв на правой щеке. Наверное, Сынмин может сказать, что Чан красивый. Возможно, дело в падающем свете, из-за которого тени мягко обрисовывают овал лица, но выглядит правда красиво и завораживающе, раз Сынмин подвисает на пару секунд, рассматривая лицо напротив так, будто видит впервые. Замечал ли он, что у Чана правый глаз чуть больше левого? Что уши так забавно топорщатся? Что в уголке губ зажившая заеда? Шаг вперёд делается сам собой — машинально, автоматически, будто это продиктовано свыше. Чан сразу отступает назад, упираясь поясницей в перила лестницы. — Хочешь, чтобы тебя увидели целующимся с парнем? А как же репутация? — с вызовом в глазах глухо произносит Чан и вскидывает подбородок. Вопрос немного отрезвляет. Сынмин непонимающе моргает, оглядываясь по сторонам: сейчас достаточно поздно, чтобы по общежитию шатались студенты, но Чан прав, лучше перестраховаться. — Тогда идём к тебе. Я слышал, ты всё ещё живёшь без соседа. С завидным упорством Сынмин хватает Чана за руку и тащит к его комнате, взглядом вынуждая отпереть дверь. Чан выглядит до странного жалко, а Сынмин наоборот чувствует сильный подъём, будто снова его день рождения и отец дарит ему миксер — он в тот день заснул, обнимая коробку. — Сынмин, подумай, — делает ещё одну попытку Чан, когда они оказываются внутри. Щёлкает выключатель. Комната Чана пахнет… Чаном и затхлой сыростью, как все комнаты в общежитии, борющемся с плесенью уже который год. При свете Чан тоже оказывается красивым. Почему Сынмин раньше этого не замечал? — В этот раз у меня нет отношений, и я могу позволить себе эксперименты. — О, так я эксперимент, — невесело усмехается Чан, щёлкает языком, которым затем пихается в щёку. В этой фразе скрыт какой-то подтекст, но уловить его не получается. — Ладно, давай по-быстрому. Я спать хочу. То с каким напускным пренебрежением это было сказано, тормозит и без того не самую активную мозговую деятельность. Сынмин чувствует осуждение, чувствует чужую нервозность и показную невозмутимость. Из искреннего на лице Чана лишь усталость и непонятно чем вызванное сожаление. Между ними повисает странное напряжение, словно они тонут в пышном облаке взбитого зефира, теряя ориентир. Сынмин так точно будто немного выпадает из этого мира и чуть шатается, когда Чан подходит ближе, вскидывает голову, чтобы достать до его губ, и останавливается в сантиметре, не решаясь прикоснуться. Поэтому Сынмин касается сам, не обращая внимания на зашкаливающий бег сердца — оно сигнализирует то ли о самой большой ошибке в жизни, то ли о самом правильном решении. Какие у них сейчас роли, если раскладывать их взаимодействие как традиционное? Сынмин за девушку или парня? Наверное, из них двоих он более миловидный, но разве это имеет значение при выборе роли? Он подвисает на этой мысли, вглядываясь в глаза напротив, чувствует горячее дыхание на своих губах, касающихся других в неловком чмоке, чувствует тяжёлый вздох прежде, чем Чан, взяв на себя миссию по обучению гейским поцелуям, целует его уже по-настоящему. Должен ли Сынмин чувствовать себя странно? По крайней мере, он точно чувствует себя хорошо, цепляясь своим языком за чужой и отвечая с взаимной пылкостью. Вот первое отличие — губы у Чана на вкус как горькое пиво, приправленные щепоткой соли. От поцелуев с Вонён всегда оставалось сладкое послевкусие от её фруктовых гигиеничек, даже если они выпивали одинаковое количество алкоголя на двоих. Второе отличие — напор. Вонён никогда не инициировала поцелуи и просто наслаждалась тем, как её целуют. А Сынмин, несмотря на то, что целуют его, не может потерять контроль, ему нужно ответить равноценно той силе, что применяет Чан, сминая его рот. Шею прожигает болезненным импульсом, отдавшимся яркой вспышкой перед глазами — Сынмин дёргается в сторону, разрывая поцелуй, и шипит встревоженным котом. — Извини, извини, извини! — Запальчиво бормочет Чан, додумавшийся обхватить ладонью место ожога. Он бегает обеспокоенным взглядом от глаз Сынмина к его шее, брови жалостливо сведены к переносице. И Сынмин, может быть, и ляпнул бы что-нибудь типа «руки распускать не было дозволено», но все мысли разлетаются шелухой от хорошо поджаренного фундука, стоит Чану облизнуть свои красные, припухшие от поцелуев губы. От его поцелуев. Враз охвативший всё тело жар (совсем как когда чёртова горелка почти взорвалась в руках) толкает Сынмина на бездумный поступок — с силой пихнуть Чана в грудь, вынуждая отступить назад и прижаться к закрытой двери. Он сам обхватывает его за шею — ладонь так правильно скользит по вмиг покрывшейся мурашками коже, пальцы утопают в коротких волосах позади. Сынмин стремительно сокращает расстояние — притягивается, словно они два разноимённых магнита. Чан успевает лишь коротко вдохнуть — и, кажется, всхлипнуть — перед ещё одним поцелуем. Более агрессивным, более продолжительным, более ненасытным. Потому что Сынмин голоден. Он понимает это сразу, как только проникает языком в горячий рот, и ему хочется напиться досыта, взять всё самое лучшее, запомнить этот момент до последнего вздоха. В предплечья впиваются пальцы. Сначала он думает, что для того, чтобы отстранить, и, недовольный этим, лишь вжимается в Чана сильнее; ощущать крепкое мужское тело, придавленное своим — это ещё один опыт, сметающий все старые предубеждения и предрассудки подчистую. И только когда ему не оказывают сопротивления, Сынмин понимает, что Чан скорее так держится, чем хочет оттолкнуть, и это знание его возносит к небесам — окрыляет, наполняет воздухом и вместе с тем горячим кольцом скручивается в паху. Оторвавшись на мгновение, чтобы передохнуть, а не чтобы закончить (Сынмин не закончил, он думал, что после одного поцелуя получит однозначный ответ, но в итоге появилось лишь больше вопросов), они пялятся друг на друга ошалевшими взглядами, одинаково сбито дышат и часто-часто моргают. Сынмину нравится то, как сейчас выглядит Чан в его руках, зажатый его телом. В прошлые разы, когда он видел Чана с парнями, тот казался уверенным, решительным, возможно, немного властным. Даже тогда, у общежития, когда инициатором поцелуя явно был японец, Чан выглядел увереннее, чем сейчас. На лице — подобие безмолвной мольбы, его зрачки лихорадочно двигаются, выдавая волнение, он растерян и его бьёт крупная дрожь — Сынмин чувствует её всем телом. А ещё Чан горячий, горячее любого огня. Ладонь, которая продолжает сжимать его шею, буквально пылает, но Сынмин не спешит её убирать, потому что ему нравится это ощущение, как и то, как льнёт к ней Чан, стоит пошевелить пальцами кудри на затылке. Это он сделал такое с Чаном? Или его так размягчил алкоголь? А может, ночь? Чан вроде говорил, что хочет спать, а в предсонном состоянии мозг способен на многое. Сынмин чувствует, как на шее пульсирует вена, губы адски пересыхают и он их облизывает — быстро верхнюю и, заметив прилипший к языку взгляд, медленнее нижнюю. Он видит движение чужого кадыка, слышит задержку дыхания. Можно ли считать достижением, что Сынмин нравится геям? Или конкретно Чану? Последний вариант ему нравится больше, потому что не то чтобы он согласился целоваться с каким-то другим мужиком чисто ради эксперимента. Да и будут ли у них такие же губы, как у Чана — мягкие, податливые, вкусные? Их даже пивной привкус нисколько не портит — у Сынмина, скорее всего, такой же. — Можно ещё раз? — зачем-то спрашивает он, хотя по одному виду Чана заметно, что тот не против. Дождавшись кивка, Сынмин припадает к его рту вновь, но уже со всей нежностью, как если бы целовал понравившуюся девушку. Он начинает с коротких чмоков, языком касается чёрствой корочки заеды и соскальзывает внутрь — его ведёт от того, как Чан позволяет ему делать всё, что заблагорассудится: он податлив, как эластичное песочное тесто, принимающее любую форму, которую ты ему задашь; его губы мягкие, как самый воздушный мусс, лопающийся пузырьками во рту и стекающий нежностью в горло; он горяч, как только что вытащенный из формы фондан, с хрустящей корочкой снаружи и обжигающий внутри. Приятно обжигающий. Съел один, хочется ещё один и ещё, пока не насытишься до конца. В этот раз поцелуй прекращает Чан. — Нам надо остановиться… Сынмин рыкает недовольно в попытке сфокусировать расплывающийся взгляд на лице перед ним. — Почему? Чан отводит взгляд — его ухо цвета всё той же спелой вишни — и молчит. Непонятно. Он устал? Или ему не нравится, как Сынмин целуется, и всё это время он терпел, чтобы ублажить его хотелки? Или… Он навскидку делает движение бёдрами и последующий за ним сдавленный выдох и ощущение чего-то очень твёрдого в области чужого паха говорят сами за себя. Сынмин не отскакивает только потому, что не хочет обидеть своей реакцией Чана. Ну и потому, что ему интересно и отчего-то ни капли не противно чувствовать бедром упирающийся в него член. Сынмин для Чана привлекателен в том самом смысле. Эта истина ворохом мурашек собирается за воротником. — А ты хочешь продолжить познавательный экскурс в гейскую жизнь? — усмехается Чан, но голос звучит совсем не весело. — Боюсь, для этого мы оба не готовы. Я физически, а ты плюсом к этому — психологически. Да и не нужно тебе это. Врожденная вредность побуждает прямо сейчас возмутиться и опровергнуть сказанное, но толика адекватности в его голове шепчет, что Чан прав. В каком-то смысле Сынмин получил тот опыт, на который рассчитывал, и далее задерживать Чана и пользоваться его добротой невежливо. Но. Что делать со стояком, который он, чёрт побери, чувствует, и который будто с каждой секундой становится всё твёрже и твёрже? Сейчас Сынмин уйдет, а Чан себе подрочит, чтобы успокоиться? Будет ли он кого-то представлять в этот момент? Кого? — Сынмин, — с плаксивыми нотками зовёт Чан, надавливая на его плечи ладонями. — Мне некомфортно. Сынмин тут же отлетает в сторону. Ситуация почти зеркалит ту, что была у него в комнате дома, с той лишь разницей, что у Сынмина не стояло. У него не стоит и сейчас, но щекотное возбуждение уже ворочается неповоротливым зверем внутри. — Надеюсь, ты удовлетворил своё любопытство в полной мере, — вздыхает Чан с некоторой толикой горечи в голосе. Сынмин ощущает её, как горечь гвоздики, с которой он однажды переборщил в рождественском печенье. — Да, — это «да» звучит неуверенно, поэтому он повторяет уже более решительно, пряча вспотевшие ладони в карманы штанов. — Да. Спасибо. Глупое «спасибо», но будто бы других слов для благодарности найти сходу не получается. Сынмин очень старается не смотреть ниже лица, но выходит откровенно плохо. Благо Чан круто разворачивается и открывает дверь, намекая на то, что пора и честь знать. Правда, свою Сынмин потерял где-то между его красными пухлыми губами.

***