Мне (не)комфортно

***

У Сынмина нет привычки сожалеть о совершённых поступках, особенно тех, которые были продиктованы собственными желаниями. За всю его короткую жизнь он сожалел лишь однажды, когда вывел из строя старую домашнюю духовку: пирог вышел с чёрной корочкой, но папе понравился. Зато объяснения с пожарными, которых вызвали переполошенные запахом горелого соседи, ему совсем не понравились. Впрочем, затем была куплена новая духовка, в которой и бисквиты получались пышнее, и безе сушилось идеально, без мокрых серединок внутри. О поцелуе с Чаном он тоже не жалел. Лишь переживал, что их отношения могут приобрести иную форму или вовсе охладеют, что было бы нежелательно. Чан — хороший человек и друг, и Сынмину в ответ тоже хотелось быть для него хорошим другом. Сердце дрожит лишь раз, когда на следующий день они пересекаются у аудитории, потянувшись вдвоём к ручке двери. Они замирают напряжёнными нервными комками, как в самых предсказуемых романтических дорамах, когда после необдуманных поступков герои испытывают лютую неловкость при взгляде друг на друга. Сынмин пялится в уголок губ с заедой, вспоминая, каково это было чувствовать её под своим языком. Воспоминание отзывается трепетной щекоткой в груди. Первым прерывает неловкое молчание Чан, указывая на его щёку. — Ты только встал, что ли? — М? — хлопает глазами Сынмин. — У тебя помятый вид, а на щеках следы от подушки. Вообще, да. Сынмин подлетел как ошпаренный, когда не добудившийся его Феликс смачно треснул его по затылку своей подушкой. У него было полчаса на сборы, десять минут из которых он протупил в умывальной, где пялился на свои губы и анализировал собственное поведение вчера. В итоге пришёл к выводу, что стыдиться ему нечего, как и сожалеть о чём-то. И что Чан хорошо целуется. — Проспал, — с досадой отвечает Сынмин, дёргая ручку. Дверь легко поддаётся. — Феликс избил меня подушкой, чтобы разбудить. Он пришёл позже меня, а свеж и бодр так, словно заснул в десять вечера. — Что с людьми творит любовь, — качает головой Чан, проходя внутрь вслед за Сынмином. — Мы досматривать «Dessert masters» когда будем? Я, правда, уже спойлеров словил, но, надеюсь, это не отразится на просмотре. В аудитории шумно и суетливо — как и всегда перед приходом преподавателя. Свободных мест не так много, а Феликса уже подперли с обеих сторон две девушки. Вздохнув, Сынмин идёт в пустующий угол. На самом деле он благодарен Чану за то, что тот тоже не стал придавать большого значения вчерашнему событию, не стал избегать Сынмина или прятать глаза, не стал углублять неловкость. — Можем сегодня. Завтра я уезжаю домой после учёбы. Не против? — Не-а. У тебя? — Чан идёт следом и садится рядом на свободное место, плюхая рюкзак на стол. Сынмин давит смешок: ввиду недавних событий вопрос звучит двусмысленно, хотя раньше такого подтекста не имел и они вполне могли провести вечер за просмотром видео или шоу в комнате Сынмина или Чана. — Давай у тебя. Феликс с утра намекнул, что мне надо будет где-нибудь походить часов до десяти. — Вау, он созрел пригласить Чанбина домой? Сынмин удивлённо распахивает глаза. — Кого?! Чан замирает, его лицо забавно вытягивается, он вжимает голову в плечи, оборачиваясь на Феликса, словно тот мог расслышать. Но Феликс занят активной беседой с одногруппницей. Чан облегченно выдыхает, падая на стул, и строго произносит, угрожая указательным пальцем: — Ты ничего не слышал. — Чанбина? Со Чанбина? С курса Минхо и Хёнджина? — игнорируя запрет, воодушевленно вскидывается Сынмин, воспроизводя в памяти образ третьекурсника, сводившего с ума многих девушек в университете своими мускулами. Интересно, Феликс тоже на них повёлся, или его привлекло что-то другое? — Не понимаю, о ком речь, — невозмутимо отзывается Чан, но красные уши выдают его с головой. Сынмин неверяще фыркает, но с расспросами больше не пристаёт, делая в уме заметку подсмотреть расписание третьего курса и пройтись мимо их аудиторий как бы между прочим. Занятия проходят в лениво-тоскливом темпе: возможно, виновато сонное состояние самого Сынмина, а возможно, начавшийся с утра дождь, из-за которого небо затянуло унылыми серыми облаками. В конце учебного дня Чан нагоняет его у дверей университета, где Сынмин стоит уже пятую минуту и бездумно пялится на пузырьки в огромных лужах. — Ты в общагу? Идём? — Я хотел сначала в кондитерскую, — грустно сообщает Сынмин. — У меня острая нехватка сахара в крови. — Мы буквально час назад слопали три вида муссовых тортов, — напоминает Чан. — Мне нужно больше. Они молчат с минуту, теперь уже вместе наблюдая за падающими каплями, пока Чан не пихает Сынмина в бок. — Тогда погнали. Бежать под холодным дождём — не самая лучшая идея в жизни. Без сладкого можно было перетерпеть или заглянуть в комнату на пару минут и стащить что-нибудь из стратегических запасов Феликса, который, будучи ответственным сладкоежкой, мухоморил разные упаковки с печеньем и кексами в самых неожиданных местах. Но бежать под холодным дождём, слушая подбадривающие крики Чана, — это другое. Будто бы и небо уже не кажется таким серым, да и Сынмин окончательно проснулся. Особенно когда с угла козырька кондитерской ему за шиворот, по ощущениям, вылилось не меньше литра воды. Витрина манит вкусными десертами: они подсвечены тёплым светом, что делает их ещё более привлекательными и вызывает неконтролируемое слюноотделение. Они набирают огромную коробку разных пирожных, Чан отдельно берет упаковку зеленого китайского чая с женьшенем и имбирём. Путь до общежития проходит бодрее — дождь ненадолго приостановился, дав им возможность горными козликами проскакать по тротуару и юркнуть в тёплые объятия знакомого коридора. — У меня хлюпает в кроссовках, а одежду надо выжимать, — недовольно ворчит Сынмин, поднимаясь по лестнице. Стопы заледенели, а ощущение мокрых носков не самое приятное чувство на свете. На площадке второго этажа Сынмин сгружает коробку с ценными запасами сахара Чану на руки, чтобы сбегать к себе и переодеться, но на второй же ступеньке его догоняет немного истеричное, судя по количеству рыдающих смайликов и восклицательных знаков, сообщение от Феликса, где он умоляет Сынмина не заходить в комнату ближайшие несколько часов. Сынмин: Дай мне пять минут! Сынмин: Я промок, и мне надо переодеться. Феликс: Сынмин! Тут решается судьба! Сынмин: Да! Сынмин: Моя! Сынмин: Если я не переоденусь, то свалюсь с пневмонией. Феликс: Сходи к Крису! Он уже должен был вернуться. Феликс: Одолжи у него одежду. Сынмин: Феликс! Мне нужна моя одежда! Феликс: Сынмин, умоляю. Сынмин ругается сквозь зубы, стискивая в кулаке телефон. За ушами стекают падающие с волос капли, мокрая прохладная одежда неприятно липнет к телу, в кроссовках всё ещё хлюпает. Сынмин: Будешь должен. Феликс: ЛУЧШИЙ! Конечно, Сынмин ещё не придумал, что конкретно Феликс будет ему должен, но он обязательно придумает. И мало тому не покажется. Он возвращается назад и нагоняет Чана у дверей. Тот даже не удивляется и охотно пропускает внутрь, пока Сынмин без зазрения совести костерит своего наглого соседа. Просить чужую одежду неловко, а стоит пару раз посмотреть на дверь, к которой ещё вечером прижимал Чана, то становится неловко вдвойне. — Можно полотенце? — голос неестественно скрипит, Сынмин кашляет в кулак, чтобы убрать скребущее ощущение в горле. От холода или от смущения? — Можно не только полотенце, — отвечает Чан, подавая ему старенькое розовое полотенце, домашние шорты, футболку и тёплые носки. Сынмин хочет отказаться, но раздражение от влажной холодной одежды сильнее, чем внезапная застенчивость. Спасибо, что трусы не настолько промокли, чтобы просить ещё и их. Быстро избавившись от промокшей флисовой рубашки с футболкой, Сынмин хватается за пояс штанов и торопеет. Стащив через голову водолазку, Чан спешно обтирается полотенцем. Вполне обычная картина в мужской комнате. Феликс частенько ходит в одних шортах или штанах, и Сынмин ни разу этого не смущался. Он и Чана сейчас не смущается, но почему-то подвисает на том, как залипательно двигаются мышцы под розовато-бледной кожей, как проступают позвонки, когда Чан нагибается. Он, оказывается, очень подтянут. Некстати вспоминается их разговор на кухне за мытьём посуды, когда часть воды попала Чану на футболку, прилипшую затем к рельефному животу. Хорошо, Сынмин готов признать, что Чан красив не только лицом. Наверняка многие ценители мужской красоты считают его сексуальным. Сынмин, наверное, тоже мог бы. Чан бросает полотенце на голову и делает пару активных движений, немного подсушивая волосы. А Сынмин силой заставляет себя оторвать взгляд, повернуться и быстро переодеться. Он так же промакивает волосы полотенцем, раздражённый тем, что после такой беспощадной укладки волосы топорщатся в разные стороны. Одежда Чана ему велика на пару размеров, зато носки идеально теплые, мягкие и комфортные. — Сначала чай. Сынмин не отказывается, тем более что его жажда глюкозы достигает поистине глобальных размеров. Чан заваривает тот, который взял в кондитерской, пока Сынмин аккуратно разрезает пирожные на две части. — Может, хотя бы по рамёну? — Нет. Хочу впасть в сахарную кому, — вертит головой Сынмин и, не дожидаясь, пока заварится чай, хватает половинку миндального круассана. Перед тем как отправить его в рот, замечает: — Ты в курсе, что у них крем с добавлением фундучного пралине? — Что? — спрашивает Чан, удивлённо оборачиваясь. — Ага. Патисьер, миндальная мука, фундучное пралине, — перечисляет Сынмин, смачно откусывая огромный кусок. Желудок сходит с ума от предвкушения, даже сердце бьётся сильнее. — Но они вкуснее, чем я пробовал у нас на проработках, когда добавляют миндальную пасту или пралине. Нет такого явного привкуса марципана. — Получается миндальный франжипан, но не совсем миндальный, — усмехается Чан, беря свою половинку. — Впрочем, многие кондитерские так делают. Да и мы тоже пробовали с разными пралине, но согласен, фундук будто бы привычнее. Слизывая с ладони хрустящие крошки слоёного теста, Сынмин согласно кивает и, облизнув губы, тянется к шоколадному эклеру. Имбирные нотки чая приятно согревают, и вот уже не хочется умирать и грустить из-за потерянного дня. Сынмин залезает с ногами на стул, опершись спиной о стену. Чан, включив новую серию шоу и подставив к телефону пустой стакан, чтобы тот не упал, зеркалит его позу. Они смотрят молча, изредка прерываясь на комментарии по поводу техники или сочетаний продуктов, и к концу, когда чай выпит, а половина пирожных съедена, перебираются на кровать — как всегда уютно заправленную. — Неужели его выгнали! — громко хлопает в ладоши Сынмин и вскидывает кулак в победном жесте. — Я ждал этого момента семь серий! — Эй! Ты всегда был предвзят к Дэну! Между прочим, очень милая подушечка получилась! — обиженно дует губы Чан. Сынмин качает головой и кривит губы в отвращении. — Ужасно. Правильно ему сказали, что у него получаются грязные и небрежные работы. Это кольцо выглядит отвратительно. Нас на первом курсе за такое за волосы бы оттаскали. — Он художник, и он так видит! И его десерт был явно лучше странного торта, где техника вообще почти не применена! — Она успела испечь и собрать три начинки! Три! А этот только успевал кривляться и заигрывать с твоим этим чуваком. — Ничего он не заигрывал! — с воодушевлением защищается Чан, замолкает и под взглядом Сынмина «ты серьёзно?» сдувается и тихо бормочет: — Ну, может, если чуть-чуть. Боже, а ты на нём сразу крест поставил! — По нему видно, что он несерьёзно ко всему относится. Улыбка ещё эта… бр, — Сынмин передёргивает плечами, почувствовав фантомный холод вдоль позвоночника. — Красивая у него улыбка! — Да, простите, я забыл, что ты по нему течёшь так же, как и по Гишону, — закатывает глаза Сынмин. — Йа! Ничего я не теку! Он объективно красивый, — вспыхивает Чан. Его щёки забавно розовеют. — Ну и да, кажется, гей. И знает, как привлечь мужчин. — Меня он не привлёк, — отрезает Сынмин. Его одновременно веселит то, как в попытке защитить понравившегося участника Чан взрывается, и раздражает, что тот готов его защищать, несмотря на значительные проёбы. Это гейская солидарность или что? — Я бы сказал, что ты не мужчина, но ты мужчина, просто не такой. Меня вот очень привлёк. — Серьгой в ухе? — саркастично выплёвывает Сынмин. Странного рода злость неприятно опаляет грудь. — В том числе, — кивает Чан, спиной опираясь о стену. — Да, согласен, воплощение у него хромает. Но идеи шикарны. — Серьёзно? — давится возмущением Сынмин и разворачивается так, чтобы смотреть прямо на недовольно поджавшего губы Чана. — Сделать подушку с кольцом, принести её судьям, подмигнуть этому чуваку и назвать десерт «Выйдешь за меня?». На корейском телевидении такое бы запретили моментально! — Хах, поэтому я отсюда и уеду, — запальчиво роняет Чан и, поняв, что сморозил лишнее, прикрывает лицо руками. — Что? — хлопает глазами Сынмин, мозг которого не успел перестроиться с перепалки на серьёзный лад. — То самое, — убрав ладони, вздыхает Чан. Его высохшие кудри распушились и забавно торчали в разные стороны, нос покраснел непонятно отчего, а в глазах затаилась грусть, казалось, даже уголки немного опустились. — Не хочу быть там, где меня ограничивают. Да, здесь хорошее образование и много возможностей для реализации потенциала, но прятать себя ради карьеры я не собираюсь. Поэтому отучусь и уеду в Австралию, где с этим намного проще. Сынмин не знает, что ответить на внезапную откровенность, и замолкает, чувствуя глубокую досаду и стыд по отношению к собственной стране. Он и сам-то ещё недавно был на одной волне с мнением правительства по поводу людей с нетрадиционной ориентацией, но сейчас у него появился Чан, и все жизненные установки в момент изменились. — У вас разрешены браки? — самое тупое, что мог спросить Сынмин в этой ситуации, но он спрашивает, не уточняя, какие. Но Чан его понимает. — Да. С этим тоже будет проще, когда соберусь жениться. Почему-то эта информация вызывает у Сынмина приступ тошноты, и съеденная последней малиновая тарталетка просится наружу. Как, интересно, проходят такие свадьбы? Чан, наверное, будет шикарно выглядеть в чёрном смокинге посреди арки цветов. Сынмину вот чёрные костюмы не сильно идут, зато белые, ввиду темной кожи, очень даже. Наверное, когда будет свадьба у него, то придётся серьёзно поспорить с невестой насчёт костюма. Вонён бы точно не дала ему одеться в белый. — Тебе здесь… — Сынмин запинается, подбирая слово, и в итоге говорит привычное им обоим: — некомфортно? — Не совсем, — пожимает плечами Чан, прикрывая глаза. Это даёт Сынмину возможность разглядывать его лицо, не боясь быть пойманным. Ему не нравится эта заломленная морщинка на широком лбу. — Корея — хорошая страна, но не то чтобы толерантная к таким, как я, хотя старается такой быть. Старается — это главное слово. Вы все тут «стараетесь». Стараетесь выглядеть в глазах других лучше, чем есть. И я не конкретно про тебя, — впопыхах добавляет Чан, смутившись. Сынмин улыбается, заметив вспыхнувшие розовые пятна на скулах. Отчаянно хочется оставить на каждой по поцелую. — А в целом у вас тут такой концепт: держать демонов за маской ангела. Мне с этим сложно, но явно легче, чем другим корейским ребятам, которые в такой среде выросли. Я рос свободным и привык к этой свободе, поэтому многие вещи меня не обижают, но я встречался здесь с теми, кто дрожит от любого косого взгляда в их сторону. И… на самом деле не могу их осуждать за это. Чан замолкает. А Сынмин ёжится, вспоминая, как сам был тем, кто бросал эти косые взгляды. Сердце часто и быстро стучит, разгоняя по венам кипящую кровь. На месте сложно усидеть. У Сынмина нет каких-то слов, и он в целом не знает, как реагировать на такие темы: эмпатия ему не чужда, а вот с её проявлением трудности имеются. Поэтому он не находит другого способа выразить сочувствие, как податься вперёд и обнять Чана, скользнув руками за его спину. Он скорее чувствует кожей, чем слышит удивлённый выдох. Чан робко обнимает его в ответ, укладывая голову на плечо. От него пахнет бисквитами, которые они пекли на практическом занятии, немного кофе — готовили полуфабрикаты для Тирамису и Оперы, немного порошком — от одежды, и совсем неуловимо самим Чаном — терпким, мужским ароматом, который ощущается скорее подсознательно. Наверное, если ткнуться носом в линию роста волос, то там он будет сильнее, но Сынмин не делает этого, чтобы не нарушить чужие границы, хотя хочется до невыносимого зуда в носу. Как от обсуждения итогов серии шоу они перешли к проблемам геев в Корее? И почему Сынмин чувствует сейчас острое желание выйти на какую-нибудь демонстрацию по защите их прав? Обнимать Чана очень приятно, как и чувствовать его объятия в ответ. Несмотря на то, что именно Чан сейчас уязвим из-за своей откровенности и нуждается в поддержке, это Сынмин чувствует себя безопасно в кольце его рук. Тепло тела приятно согревает, а взаимное молчание нисколько не напрягает. Кажется, он может просидеть так вечность. Чан отстраняется первым. Сынмин с сожалением убирает руки, складывая их на скрещенных ногах. — Спасибо, — улыбка выходит у него скорее вымученной, чем настоящей, но Чана можно понять, после таких тем не хочется радоваться жизни. — Пожалуйста, — вежливо отвечает Сынмин и специально добавляет, чтобы сбавить напряжение: — Но я всё равно рад, что Дэна выгнали! — Да боже! — всплёскивает руками Чан. Откинув голову назад, он сильно прикладывается затылком о стену, подпрыгивает, хватаясь за ушиб, и тихонько стонет, пока Сынмин довольно шепчет про карму и неумение выбирать фаворитов. Сообщение от Феликса приходит ближе к одиннадцати часам, когда они, досмотрев шоу и бурно обсудив итоги, пьют во второй раз чай (после того, как по настоянию Чана умяли по пачке рамёна). — Мне разрешено вернуться домой! Сынмин аж подпрыгивает на месте от радости. Он трогает развешенные на складной вешалке свои вещи — хорошо подсохшие за это время — и с сожалением думает о том, что придётся отдать чужие вещи хозяину. Одновременно с этим на его плечи ложится груз невыполненного домашнего задания, которое необязательно, но Сынмин слишком исполнителен. Он быстро скидывает футболку, ёжась от коснувшейся кожи прохлады. — Вернул бы завтра, — доносится до его ушей тихий голос Чана, но Сынмин отмахивается, стягивая с вешалки свои вещи. — Не успел бы. После пар сразу уезжаю, а вернусь потом только в воскресенье. — До воскресенья точно бы потерпел. Сынмин оборачивается, чтобы бросить что-нибудь укоризненное, но замирает, застигнутый врасплох пристальным, но в тоже время немного рассеянным взглядом, направленным на его обнажённую грудь. Стоит признаться самому себе, что он и вполовину не так хорош, как Чан: тощеват, угловат, про отсутствие накачанных мышц и вовсе стыдно говорить, но почему-то сейчас, под чужим взором, он неожиданно чувствует себя привлекательным — вряд ли Чан просто так завис бы. Ещё и эта непонятная тяжесть в его глазах, которая передаётся по воздуху и сильнее морозит тело Сынмина — как иначе объяснить набухшие соски, если не холодом? Чтобы избавить их обоих от неловкой ситуации, Сынмин быстро натягивает футболку, вздрагивая от влажного холода по краям рукавов, и тянется к шортам, отчаянно думая, как повернуться или как скрыться от стороннего наблюдения. Спрятаться негде, только если отвернуться, чтобы не замечать смущающего его интереса в свою сторону, но Сынмин не хочет лишать себя этого интереса. Стоит всё-таки окончательно признать, что это ему приятно, но разве честно будет так поступать с Чаном? И вообще! Мог бы сам отвернуться! С этой мыслью Сынмин уверенно спускает шорты вниз, обнажая ноги, аккуратно складывает их на кровать. Штаны подсохли не так хорошо, как футболка, но ему и бежать всего пару пролётов и потом метра три до комнаты. Он быстро впихивает себя в штанины, подпрыгивает на месте, и когда подтягивает две половинки пояса, чтобы застегнуть пуговку, слышит шумный выдох, отдавшийся сотнями мурашек вдоль спины, сбившихся затем в левой ягодице. Ещё недавно ёжившемуся от холода Сынмину вдруг становится очень жарко, будто кто-то открыл разогретую до двухсот градусов печь, и оттуда вылетело облако разгоряченного воздуха. Пуговицу он всё-таки застёгивает, шаркает молнией, подхватывает рубашку, а потом и рюкзак с пола. — Носки отдам в воскресенье. Они мне сильно понравились, — нагло заявляет Сынмин и нисколько не кривит душой — в них и правда тепло и удобно. — Можешь оставить себе, — дёрнувшись как ото сна, заторможенно отвечает Чан. Сынмин так и сделает. Брать футболку или шорты — это чересчур, а вот носки — расходный быстротечный материал. Чан встаёт, чтобы проводить, и терпеливо ждёт, когда Сынмин обуется. Тишина, заполняемая только треском лампочек, давит на виски, а ещё сильно напоминает о том, что было вчера. Эксперимент, который слишком запал в душу. — Ликсу привет, — со смешком бросает Чан на прощание. Сынмин кивает и на долю секунды зависает на полных губах: он помнит, какие они мягкие, нежные и чувственные. Интересно, а если поцеловать Чана сейчас, то поцелуй будет со вкусом фисташки — как у последнего съеденного профитроля, или тёмного шоколада — как у глазури на этом профитроле? А может, всё вместе? Он в шаге, чтобы попробовать. Но. Права на поцелуй больше нет. Если так считать, вчера они поцеловались трижды, а сейчас был бы четвёртый — многовато для просто друзей и эксперимента. — Спасибо за одежду, — с благодарной улыбкой отзывается Сынмин и выпархивает за дверь прежде, чем его умный мозг найдёт лазейку для того, чтобы таки прижаться поцелуем к чужим губам.

***

Родной город встречает Сынмина последождевой свежестью, вечерними огнями и тоской по прошлому. Он ведь был тут совсем недавно, но почему-то ностальгия решила нагрянуть именно сейчас. Дома сухо и тепло, вкусный ужин приятно наполняет желудок, папа суетится на кухне, перепроверяя по нескольку раз продукты для завтрашнего ужина — Сынмин просил не готовить много, но, кажется, его просьба не была услышана. Большую часть следующего дня Сынмин тратит на генеральную уборку и разбор кладовки, попутно принимая поздравления с днём рождения. Самыми первыми ему пишут Феликс и Вонён, затем Чан, несколько одногруппников. В обед приходит сообщение даже от Минхо с лаконичным: «С днём рождения. Береги людей от себя». Хёнджин записывает ему голосовое. После обеда приходит сообщение от родителей Вонён. Сынмин приятно взволнован и смущён таким количеством поздравлений. На каждое отвечает вежливое «спасибо». На ужин приходит старый папин друг, провозившийся с Сынмином большую часть его детской жизни. Втроём они прекрасно проводят время за разговорами и едой, которой, конечно, оказывается наготовлено так много, что треть они насильно впихивают несчастному гостю, обещавшему вернуть все контейнеры. Разобравшись с посудой и уборкой, Сынмин, воткнув наушники, сбегает из дома, чтобы прогуляться по городу. Прошлый свой день рождения он отмечал с Вонён. Точнее, сначала у её родителей, а потом они уехали на квартиру к Вонён, где сначала смотрели какой-то романтический фильм, а потом долго целовались, разнеженные едой и выпивкой. Думал ли он тогда, что через год будет праздновать день рождения будучи в свободном статусе? Слишком много событий произошло за один год, и главным он считал появление Чана в своей жизни — не со времен совместного проекта, а раньше, ещё когда Чан помог ему сдать экзамен, одолжив тарталетки. Хотелось бы знать Сынмину, что им двигало в этот момент. Под тихие звуки играющих в ушах баллад он доходит до набережной и садится ровно туда, где они сидели с Чаном в прошлый раз. На небе светит почти полная луна, а стрекочущих сверчков значительно меньше, возможно, из-за наступающих холодов. Наверное, Сынмин был бы не против познакомиться и подружиться с Чаном в школе, чтобы у них было больше времени для общения. Почему-то ему кажется, что они бы сразу нашли общий язык. У Сынмина язык не поворачивается назвать Чана родственной душой, но он очень близок к этому понятию. Как-то так и случается лучшая в жизни дружба, когда вы совместимы больше чем на пятьдесят процентов. У Сынмина никогда не было лучшего друга, и он немного завидовал отцу, у которого тот был с детства. Это здорово — иметь кого-то настолько близкого рядом. А Чан… А Чан через два года уедет в Австралию. Сынмину заранее грустно, потому что он не верит ни в любовь на расстоянии, ни в дружбу. Мелодия вдруг крякает вместе с короткой вибрацией телефона. Чан: Мы тут спорим. Торт ты испёк себе сам или купил? Сынмин: Кто спорит? Чан: Я и Феликс за то, что испёк сам. Чан: Минхо — купил. Чан: Хёнджин — торта не было. Сынмин: Выиграл Хёнджин. Чан: ЧТО Чан: Как может быть будущий кондитер без торта в др? Сынмин: Папа наготовил много еды. Придавливать это всё тортом не захотелось. Чан: Вкусно, да? Твой папа шикарно готовит дакторитан! Сынмин: Он был :) Чан: Надо было напроситься с тобой в гости! Сынмин: Если что-то останется, а скорее всего останется. Сынмин: Привезу тебе контейнер. Чан: Идеально. Сынмин глупо улыбается экрану телефона, перечитывая переписку — Чан за еду готов работать или продаться в рабство. Ему в мужья нужен шеф-повар, чтобы смог утолить невероятных размеров голод. Ветер становится сильнее, сидеть на холодной земле — неприятно. Сынмин рывком поднимается на ноги, отряхивается и, погипнотизировав жёлтый диск луны, будто пытаясь выведать у него ответы на незаданные вопросы, разворачивается и идёт в сторону дома. Его день рождения подходит к концу, но почему-то он не испытывает по этому поводу сожалений, считая его одним из лучших в своей жизни. Воскресенье становится вторым лучшим днём в жизни. Он возвращается вечерним поездом в Сеул и после разбора сумки первым делом спускается к Чану, держа в руках контейнер с дактоританом. — Что это? — указывает Сынмин пальцем на почти плоскую продолговатую коробку бежевого цвета. — Подарок, — отвечает Чан с затаившейся чертовщинкой в глазах. — Чей? — Твой. Сынмин аккуратно ставит контейнер на угол стола и осторожно забирает коробку из рук Чана. Тот подозрительно светится и нетерпеливо переступает с пятки на носок. Коробка достаточно увесистая, и у Сынмина ни одного адекватного предположения, что там может быть внутри. Он не ждал подарка, и сам факт, что он есть, создаёт приличное количество трепета в груди. Книги? Тетради? Банально. Силиконовый коврик для выпечки? Глупо. Набор ножей? Дорого. — Мне открыть сейчас? — Можешь в комнате, — пожимает плечами Чан, но, судя по опустившимся уголкам глаз, ему бы этого не хотелось. Сынмин, удерживая коробку снизу одной рукой, второй аккуратно поддевает крышку и тянет наверх. Содержимое его удивляет. Удивляет настолько, что он чуть не опрокидывает коробку, успевая подхватить её обеими руками, но крышка всё же падает. — Это что… китель? — хрипит Сынмин, огромными глазами рассматривая белоснежную ткань, черные оторочки и вышивку со своим именем. — Ну, твой весь прожжённый карамелью, — кашлянув в кулак, поясняет Чан. Он выглядит смущённо-восторженным. — Я подумал, что ты будешь не против заменить его на новый. Сынмин не против. Он вообще хотел сам подкопить и купить новую форму, потому как да, старый был прожжён карамелью и доставлял Сынмину неудобства, правда, скорее эстетические, чем практические. — Хён, это очень дорогой подарок, — бормочет он, пальцами касаясь ткани. — Вернуть его вряд ли получится. Или, думаешь, найдём другого кондитера с твоим именем? — щурится Чан. Сынмин, положив коробку на стол рядом с контейнером, стремительно подходит и обнимает Чана, инициируя уже второй тактильный контакт за несколько дней. Для него это нонсенс. Удивлённо выдохнув, Чан робко обнимает в ответ, укладывая тёплые ладони на поясницу. Лучше бы это были книги или тетради. Что-нибудь попроще и побанальнее, потому как китель — это слишком личное и драгоценное. Сынмин не знает, как достойно на такое реагировать, как и не знает, чем ответить Чану, у которого день рождения через полторы недели. Изначально Сынмин хотел подарить книгу, но теперь он не уверен, что это будет равноценно его подарку. На следующее практическое занятие Сынмин надевает новый китель и чувствует, как увеличивается процент уверенности в себе от Чанова подмигивания и задранного украдкой большого пальца. Они снова вместе за столом и готовят заварной крем для Эстерхази, в конце приготовления которого Сынмин отдаёт Чану право заняться декором и конкретно подвисает. Есть что-то завораживающее в том, как Чан осторожно сжимает бумажный корнет и аккуратно выводит линии тёмного шоколада на белой глазури. Будь у Сынмина в руках фотоаппарат, он бы точно сфотографировал этот момент, потому что выглядит слишком эстетично: сильные мужские руки с проступающими от силы давления венами и почти потерявшийся в них корнет. У Чана всегда выходят ровные, прямые линии, а у Сынмина часто трясутся руки, потому что он не всегда может распределить силу и избавиться от неуверенности. Чан не боится ошибиться, а Сынмину страшно сделать что-то непоправимое. Как в десерте, так и в жизни.

***

Бар, в котором Чан собирается отпраздновать день рождения, находится чуть ли не на окраине Сеула, и Сынмин сильно переживает, что его подарок может не доехать. По крайней мере, одна его часть точно. Всю предыдущую неделю он потратил на отработку одного десерта, который, как ему помнится, Чан всё мечтал попробовать. Достать в октябре свежий ревень, цена которого не стремилась бы в небеса, оказалось той ещё задачей со звёздочкой, учитывая, что Сынмину нужно было в несколько раз больше обозначенного в рецепте количества. Ещё пришлось договариваться о пользовании студенческой кухней — Сынмину разрешили при условии, что одна порция десерта достанется преподавателю. И вот за почти сутки до вручения он узнаёт о баре и сначала хочет разрыдаться, понимая, что как минимум мороженое точно не доживёт, а без него всё остальное бессмысленно. Вместо слёз он за час до выезда без стука заходит в чужую комнату и под удивлённым взглядом застигнутого врасплох Чана, который в этот момент вытирал голову полотенцем, торжественно дефилирует к холодильнику. — Это твой подарок. Откроешь, как вернёшься, — важно заявляет Сынмин, пихая одну коробку — невысокий широкий квадрат — на верхнюю полку, а вторую — круглую, плотно прикрытую бумажную баночку — в морозилку. — От кого? — отмирает Чан, подходит ближе и с любопытством суётся внутрь, но дверь холодильника с оглушительным грохотом закрывается, чуть не прищемив ему нос. — От меня. — Ты не идёшь? — недовольно насупившись, уточняет Чан. — Я — иду, а подарок не идёт. Он попросту не выживет, — терпеливо объясняет Сынмин и, бросив взгляд на расползающуюся на чужих губах самодовольную улыбку, смущённо вспыхивает и быстро топает к двери. — Ты мне приготовил десерт? — слышится вслед. — Узнаешь, как вернёшься, — отбривает Сынмин и выскакивает за дверь, через секунду просунув голову в щель и вежливо бросив: — И да, с днём рождения! Решив, что не будет уделять много внимания выбору одежды, в отличие от того же Феликса, перелопатившего их совместный гардероб на предмет чего-то стоящего, Сынмин зависает на добрые минут десять, разглядывая свой немногочисленный набор. Возможно, с одной стороны, он хочет приодеться, потому что вдруг рядом будут красивые девушки, на которых он сможет отточить мастерство флирта, с другой стороны, не хочется выделяться. Было и ещё кое-что, но об этом он не думал, и в конце концов отдал предпочтение прямым джинсам и тонкому серому свитеру, чтобы не брать всякий раз в гардеробе пальто, если захочется выйти подышать на улицу. Всю дорогу до бара Сынмин ковыряет кутикулу и надеется, что Чан не сорвался и не залез в холодильник. Впрочем, подарок вручен, и владелец сам должен решить, когда его открыть, но Сынмину по необъяснимой для него причине хочется, чтобы его подарок был последним, который Чан откроет в этот день. У дверей бара их встречает миловидная девушка с ярко-сиреневыми волосами, интересуется о бронировании и ведёт к угловому столику, где уже сидят Минхо и Хёнджин. Поздоровавшись, Сынмин садится к Хёнджину на диван, а Феликс — на стул рядом. Почему-то он нервничает на порядок сильнее, чем в общежитии. Чан появляется минут через десять в обществе ещё одного человека, и причина нервозности Феликса становится слишком очевидна. — Со Чанбин, — представляется невысокий коренастый парень с короткой стрижкой. На вкус Сынмина, он выглядит забавно в своём желании казаться крутым, но всякий раз, когда его взгляд упирается в Феликса, Чанбин, стараясь замаскировать смущение, становится до смешного комичен. Зато наблюдать за Минхо, который наконец сложил весь пазл в голове и теперь лихорадочно переводит взгляд с Феликса на Чанбина и обратно, глупо хлопая ресницами, оказывается в каком-то роде по-садистски приятно. Его праведное возмущение от того, что он узнал всё последним, было как самая сладкая вишенка на торте. Рассевшись по местам и выпив за встречу, все одновременно оказываются вовлечены в очень важный разговор о прошедшем конкурсе третьекурсников, а Сынмин, сидящий прямо напротив именинника, вдруг замирает, осознав одну истину. Не ту, что Чан красивый (с этим он уже смирился и принял как данное), а ту, что даже среди приглушенного барного освещения Сынмин замечает на нём макияж — неброский, спокойный и лёгкий. Он подчёркивает глаза и немного выравнивает тон лица, а губы блестят неестественными розоватыми оттенками. Не считая знаменитостей, Сынмин видел, как пользуется косметикой Феликс, который при своей внешности имел достаточно низкую самооценку, но у того это были всякие тональные крема и уходовые средства, не более. И Сынмин не может сказать, что Чану не идёт. Чану очень даже идёт, особенно с открывающей широкий лоб укладкой на выпрямленных волосах, сейчас небрежно рассыпанных. Но это было необычно и непривычно. Вообще в целом его внешний вид, учитывая тёмную водолазку в облипку, кожанку и неприлично узкие джинсы, можно назвать роковым. Мог ли Чан так одеваться при посещении гей-баров и клубов? Было некрасиво вот так пялиться и разглядывать человека, которому захотелось в свой день рождения чего-то особенного, но Сынмин пялился и не знал, как перебить своё внимание. Интересно, Чан справился с макияжем сам, или кто-то помог? Мог ли это быть Чанбин, учитывая, что они приехали вместе? Сынмин косит взгляд, но у Чанбина из краски на лице лишь румянец — то ли от местной духоты, то ли от того, как близко к нему сидит Феликс. Как не умеющий хорошо танцевать, Сынмин пропускает все танцевальные брейки, а в один из таких, когда остаётся один за столом, решает размяться и оглядеться вокруг. Заглядывает в туалетную комнату и удивляется её чистоте, осматривается в двух других залах, один из который ему нравится свой спокойной атмосферой, в то время как второй пугает творящейся там вакханалией с караоке и количеством не умеющих петь людей, и в итоге находит себе пристанище у барной стойки в своём зале. С его места хорошо виден их пустующий столик и танцпол, где под громкий микс современных хитов отрывается человек двадцать за раз. Феликс и Чанбин скорее больше разговаривают, чем танцуют, просто переминаясь с ноги на ногу. Хёнджин в центре вытворяет любопытные пластичные элементы, Минхо и Чан с противоположного края устроили какой-то междусобойный баттл. — Можно тебя угостить? — Сквозь дикую долбёжку слышит Сынмин прямо у своего уха и дёргается в сторону, впиваясь пальцами в столешницу, чтобы не навернуться с высокого стула. Рядом стоит парень примерно его возраста и роста, с собранными в пучок волосами, огромными оленьими глазами и максимально обворожительной улыбкой. Сынмин хмурится, отодвигаясь. — Нет, спасибо. Парень запрыгивает на стул рядом и, кажется, не собирается прекращать попытки познакомиться. В плечо тычут пальцем. — Эй, я видел, как ты ходил по залам, а сейчас тут сидишь один. Могу составить компанию. — Не нуждаюсь, — отрезает Сынмин, дёргая плечом и чувствуя себя в крайней степени неуютно. Это к нему так подкатывают? Вряд ли таким образом завязывается дружба. — А я вот в компании нуждаюсь, — грустно вздыхает парень и растекается по столешнице плаксивой лужей. — Поговори со мной о вечном. — О том, что нельзя приставать к незнакомым людям, когда они очевидно не хотят общаться? — иронично уточняет Сынмин, нехотя ловя себя на мысли, что этим самым вопросом как раз продолжает общаться, а мог бы просто уйти. — Хотя бы, — с готовностью подскакивает парень, упирает локоть в стол, чтобы подпереть кулаком щёку, и кидает оценивающий взгляд. — Ты красивый. — О боже, — закатывает глаза Сынмин и презрительно фыркает. — Во-первых, отвратительно банально. Во-вторых, я не гей. — Я тоже, — с энтузиазмом отвечает парень, так радуясь, словно они нашли точку соприкосновения. Под неверящим взглядом Сынмина он немного сдувается. — Правда. Я — би. — Рад за тебя, — сухо отвечает Сынмин. Он всматривается в танцпол, чтобы пересчитать друзей. Не видно только Хёнджина. — Ну раз ты меня сразу не отшил, значит, у меня есть шанс? — нагло спрашивают позади, и когда Сынмин оборачивается, чтобы послать прилипалу далеко и надолго, то лицо прилипалы оказывается очень близко к его — между их носами сантиметр. Сердце, дрогнув, падает куда-то в пятки от чужой близости. Неприятной чужой близости. Сынмин со всей силы отталкивает парня от себя, зло рыкнув. Вена на его шее взволнованно пульсирует. — Я же сказал, что не заинтересован. — Разве не в том самом смысле, когда хочешь, чтобы тебя заинтересовали? — не сдаётся упрямый парень. Сынмину хочется ему врезать, но он не уверен, что тогда его отсюда не выпнут, а омрачать Чану день рождения хочется меньше всего. — Не заинтересован, значит, не заинтересован, — отрезает Сынмин и спрыгивает со стула, чтобы вернуться за их столик, который видится ему безопасной гаванью от всяких мудаков. — Даже если хорошо подумать? Его ловят за руку и тянут на себя. Разозлившись, Сынмин со всей силы бьёт ребром ладони по чужому запястью и даже не чувствует укола совести, когда слышит болезненный вскрик. Не посчитав нужным что-то объяснять, он быстро уходит, теряется в толпе и оглядывается только один раз, чтобы проверить, что за ним не идут следом. А когда поворачивается, то в него кто-то врезается. — Ты в порядке? — в знакомом голосе отчетливо слышны обеспокоенные нотки. Сынмин потирает саднящую от столкновения грудь и, пойманный внимательным взглядом, быстро не находится с ответом. — Всё хорошо, хён. Он меня с кем-то спутал, — успокаивает он Чана и делает шаг вперёд. — Пойдём. Чан идёт следом за ним, и Сынмину до отвратительного хорошо ощущать его присутствие. Затылок горит так, словно его прожигают взглядом, и он лишь надеется, что это не тот мудак у барной стойки. Ему самую малость приятно, что Чан, заметив его ситуацию, — неужели тоже следил за его перемещениями? — пришёл на помощь. Другую малость ему обидно, что Чан не посчитал, что в его силах расправиться с пристающим пьяницей. За столом уже сидит скучающий Минхо. Весь красный и вспотевший от активных танцев, он сразу обращается к Сынмину: — Хэй, Сынмин-а, у меня к тебе дело. Я видел двух одиноких девушек на танцполе. Есть предложение разделить приятное с полезным: каждому по одной, и уйдем отсюда счастливыми. — Это как-то… — Сынмин зависает, не в силах подобрать правильное слово. Неправильно? Смущающе? — Не дрейфь. Я тебе помогу подкатить, — машет рукой Минхо и, залпом выпив своё пиво, встаёт и хватает не успевшего сесть Сынмина за руку, оттягивая в сторону танцпола. Сынмин едва успевает обменяться взглядами с оставшимся у столика Чаном. Сынмин смотрит с мольбой о спасении, но вот что за тень в глазах Чана, разобрать не может. Девушки оказываются вполне симпатичными и лёгкими на общение. Минхо и уж тем более Сынмину даже стараться не надо, чтобы вовлечь их в разговор. Минхо выбирает себе правую, с милыми пухлыми щёчками и живой быстрой речью, оставляя Сынмину вторую — немного застенчивую, но активно борющуюся с этой застенчивостью. А когда оказывается, что они из одного города, то нужда во флирте и вовсе отпадает. Минхо уходит со своей дамой, подмигнув на прощание, а Сынмин комфортно располагается за столиком, продолжая одну из самых приятных бесед за этот вечер. Из странного — только украдкой кидаемые на него взгляды и всё чаще увеличивающиеся паузы, словно девушка ждёт от него какого-то шага. До него доходит, какого именно, только когда слышится вопрос: — А ты живёшь один или… Она мило закусывает губу и чуть краснеет, когда прячет взгляд за чёлкой. Сынмин торопеет, осознав намёк. Но, во-первых, он живёт не один, хотя есть вероятность, что Феликс останется на ночь у Чанбина, а во-вторых, Сынмин не чувствует к девушке того самого влечения, которое стало бы причиной для проведения совместной ночи. Вот совсем, ни капли. Дружеский интерес — да, сексуальный — нет. — Я живу с соседом, правда, не думаю, что он сегодня придёт ночевать, но… — слова вдруг смешиваются, путаются, ускользают. Становится очень душно, щёки припекает стыдом. — О, я поняла, — с каплей разочарования тянет девушка, но в улыбке нет этого разочарования, скорее безграничное понимание. — Я тоже это самое «но». Юри сказала, что мне обязательно надо с кем-то замутить. Мол, пару раз обольстительно улыбнёшься, игриво проведёшь языком по губам, коснёшься колена, и всё — мужчина твой. Сынмин глупо моргает, силясь вспомнить всё вышепроизнесённое, и, видимо, его лицо настолько забавное в этот момент, что девушка громко хохочет. — Вот, а ты даже не заметил этого, — без укора и с весельем в голосе произносит она и бьёт его кулаком в плечо. — Невнимательный оппа! — Извини, я был сосредоточен на беседе, — сконфуженно отвечает Сынмин. — Если честно, я и сама в какой-то момент сильно отпустила ситуацию. С тобой приятно болтать, — нисколько не обидевшись, машет рукой девушка. — Хотя меня задевает, что я тебя не привлекаю. Проскальзывает мысль о том, что, может быть, стоит уточнить, что Сынмин недавно расстался с девушкой и, возможно, поэтому пока не может обращать то самое внимание на других девушек. Но меж тем красоту Чана он сегодня отметил. Может, это происходит, если установить более длительный контакт с человеком? — Не вздумай за это извиняться! — перед носом оказывается указательный палец с заострённым ногтем. — Расстроишь меня сильнее. Ладно, будем надеяться, что у Юри лучше получилось охмурить твоего друга. Они расстаются на более весёлой ноте, чем могли бы после этого разговора, и даже обмениваются телефонами, потому что Сынмину действительно понравилась беседа, и в целом можно было бы встретиться когда-нибудь в родном городе. Перед тем, как вернуться за свой столик, он стоит некоторое время в углу бара, наблюдая за танцующими или стоящими рядом девушками, пытаясь понять, сможет ли хоть одна вызвать у него влечение. Он скользит взглядом от одной к другой, подмечает их красоту, привлекательные фигуры, засматривается на завораживающие движения, но не чувствует ничего, пока в поле зрения не попадает Чан. Он танцует с краю вместе с незнакомым Сынмину парнем — и танцует очень и очень хорошо. Оказывается, он пластичный, и тёмная в облипку водолазка лишь выгодно подчёркивает каждый изгиб тела. Вместе с мыслью о гибкости в голову приходит мысль о том, не жарко ли Чану танцевать в своём наряде. Сынмин вот не танцует, а ему всё равно почему-то очень жарко, хотя свитер тончайший и оверсайз. Музыка становится медленнее, по краям танцпола приглушают мощность прожекторов, напустив интимной атмосферы. Как в замедленной съёмке, Сынмин видит, как Чан запрокидывает голову назад, подставляя лицо одному из немногочисленных лучей, подсветивших его покрывшийся капельками пота лоб; как красиво вытягивается длинная шея; как тело плавно, волнообразно изгибается от груди до бедёр, вскидываемых в конце. Дыхание задерживается само по себе, а тело охватывает тем самым пламенем влечения, которое он искал, рассматривая девушек. Ужасно. Сынмин трясёт головой и быстро уходит к их пустому столику, где залпом опрокидывает в себя потеплевший коктейль и сметает половину тарелки с закусками, почувствовав неожиданный голод. До его ушей доносятся крики ведущего, которые затем сменяются знакомым голосом — Минхо отвоевал себе микрофон и просит всех громко поздравить его друга с днём рождения, указывая рукой на зардевшегося то ли от внимания, то ли от энергичных танцев Чана. Публика взрывается аплодисментами и совместным поздравительным гулом, пока Сынмин чувствует себя некомфортно, будто бы изолированным от общего веселья. Впрочем, такие шумные места никогда не были его сильной стороной. Он отвлекается на телефон, проверяет новости, пишет папе сообщения, пока за столик постепенно возвращаются друзья. Все, кроме Минхо, который, по словам Хёнджина, ушел с какой-то красивой девушкой домой. — А ты? — спрашивает Феликс у Сынмина, тот качает головой. — Не срослось. Чан приходит последним и устало плюхается на стул. Его макияж чуть размазался, волосы напоминают скорее распотрошённую мочалку, а по лицу и шее течёт пот. Впрочем, как и у Хёнджина, который уже которую минуту не может отдышаться и влил в себя целый графин воды. Время давно перевалило за полночь, и ещё никогда Сынмин не радовался тому, что у них отменили первые занятия из-за занятости преподавателей на конкурсе. Сейчас он не уверен, что смог бы после такого энергозатратного мероприятия встать к восьми. Они сидят вместе ещё некоторое время, подъедая остатки и допивая напитки. Сынмину не нравится, как Чан со странной улыбкой пялится в экран телефона, а потом, когда Хёнджин уточняет, чему тот так радуется, и Чан отвечает, что пришло поздравление от шефа Ито, и вовсе мрачнеет. Хёнджин цепляется к Феликсу и Чанбину третьим, мотивируя тем, что ему в одну сторону с ними, что не нравится ни Чанбину, ни тем более Феликсу. — Ты поедешь со мной или, — Сынмин сглатывает, неопределённо кивая в сторону. Он помнит, как Чан ещё недавно отплясывал с каким-то парнем. — Или у тебя другие планы? — С тобой, конечно, — воодушевленно отвечает Чан, расплачиваясь по счёту. — Мне не терпится посмотреть подарок. — Ты его не посмотрел? — дыхание отчего-то перехватывает. Сынмину ужас как приятно. — Ты же сказал: «узнаешь, как вернёшься». Значит, нет, — тоном «я понимаю с первого раза» отвечает Чан и подхватывает свою кожанку. Перед самым выходом кто-то ловит Чана за руку — Сынмин видит только светло-русый ёжик волос и хищную улыбку, — целует его в щёку и что-то просовывает в задний карман джинсов. Сынмин очень надеется, что это сдача, и нерасторопный официант отправил кого-то из гостей их догнать. Чан смущённо трёт щёку пальцами и идёт вперёд, избегая смотреть в сторону Сынмина. И это даже хорошо, потому что адекватно объяснить отразившуюся на лице злость Сынмин вряд ли бы смог. В такси они садятся на заднее сиденье, Чан облегчённо выдыхает и широко расставляет ноги. Прорези на коленках привлекают внимание, от них взгляд скользит выше к лежащим на бёдрах рукам, а потом выше к часто вздымающейся груди, далее к запрокинутой назад голове, останавливается на провокационно торчащем кадыке. Сынмин неосознанно сглатывает и отворачивается. От Чана несёт мощной энергетикой. Сынмин тонет в ней, поддаваясь её силе. Ему невыносимо сильно хочется как прижаться к человеку рядом, так и убраться от него подальше, чтобы не туманил рассудок. Память услужливо подкидывает факт, что в этот день у него могла быть сыграна свадьба. Они бы расписались с Вонён, возможно, устроили бы какую-то фотосессию, а потом бы их ждал ужин с родственниками. Сынмин мог бы стать сегодня женатым человеком. А вместо этого он сидит в такси с человеком своего пола, к которому чувствует что-то явно более сильное, чем просто дружеское влечение. Когда его жизнь изменилась настолько кардинально? Ответ на вопрос не находится до конца поездки. Он осторожно трогает Чана за плечо — вдруг заснул, но тот быстро распахивает глаза, словно только их прикрыл, расплачивается с водителем и стремительно выходит. Сынмин думает попрощаться на пролёте второго этажа, понимая, что ему сейчас нежелательно оказываться наедине с таким Чаном в комнате, но его против воли утягивают за собой. Ладонь у Чана горячая и влажная, но от прикосновения приятно, а не мерзко. — Так, давай! Чан с воодушевлением достаёт из холодильника и морозилки коробки, пока Сынмин снимает пальто и немного подворачивает рукава свитера, чтобы не заляпать. — Там ничего сверхъестественного. Всё больше думаю о том, что ты разочаруешься. Сынмин не кривит душой, а действительно так думает. Он ещё в баре посмотрел на подарки, которые вручали за столом — от Феликса и Чанбина красивый браслет, от Минхо новые полноразмерные наушники, от Хёнджина оплаченный на три месяца абонемент в бассейн, — и подумал о том, насколько же сильно пролетел со своим. — Закроешь глаза или будешь смотреть? — тоскливо спрашивает Сынмин, чтобы напустить хоть какую-то интригу. Избавившийся от кожанки и усевшийся на стул, будто прилежный ученик, Чан с готовностью закрывает глаза. Сначала Сынмин ставит греться чайник и только потом аккуратно нарезает квадратный тарт на прямоугольники, один из которых сразу выкладывает на тарелку, проверяя, чтобы ничего не скатилось. Конечно, было бы хорошо подать его сразу свежим — из-под ножа, но они довольствуются тем, что есть. — Пахнет клубникой, — тихо бормочет Чан, Сынмин молча кивает. Между томлёным ревенём и тонким пластом миндального бисквита — слой клубничного конфи. Наливает кипятка в кружку и греет там столовую ложку, после вытирая о сухую салфетку. Открыв круглую баночку, осторожно формирует горячей ложкой из мороженого толстенькую каплю и выкладывает рядом с тартом. Преподаватель, с которым Сынмин по договорённости поделился частью десерта, остался в восторге. Остаётся надеяться, что Чану тоже понравится. — Открывай, — выдыхает Сынмин, ставя перед ним тарелку. Сердце стучит сильнее, чем на экзамене. — Это что, ревеневый тарт Уиттона и мороженое с перцем?! — восклицает Чан, обалдело уставившись в десерт перед собой. — Ага, — пожимает плечами Сынмин. — Ты всё не мог добраться, и я решил сделать его за тебя. Найти здесь хороший ревень оказалось той ещё задачей. — Я могу пробовать? — Можешь. Чан хватается за ложечку. Сынмина обуревает сильный трепет. Сильнее, чем когда приготовил отцу свой первый торт. Сильнее, чем при выпуске из колледжа. Сильнее, чем когда устроился на подработку в кондитерскую. Сильнее, чем при защите совместного проекта в прошлом семестре. От волнения он не может сесть и стоит напротив, мнёт ладони в ожидании реакции, которая не заставляет себя долго ждать. Чан довольно облизывается после каждой съеденной порции и так удовлетворённо стонет, что спина покрывается мелкими мурашками. — Это лучшее за сегодня, — хрипит Чан, жмурится котом и, доев последние крошки, сует нос в коробку, спрашивая с неподдельным детским восторгом: — Это всё мне? Сынмин не сдерживает смешок. — Конечно, ведь этот день только начался. И да, это всё тебе. Там ещё осталось немного мороженого на кухне в университете. — Ты понял, о чём я, — облизнув ложку, Чан с укором направляет её на закатившего глаза Сынмина. — Офигенно. Я предполагал, что это вкусно, но не думал, что настолько! Ревень в меру мягкий, но не потерявший свою волокнистую текстуру, а клубника совсем его не перебивает. И кремю сверху… там вербена? — Сынмин кивает. — Ва-а-а. Она идеально вписывается. Но если есть с мороженым — это отвал всего. Честно! Мне казалось, я проглочу язык от того, насколько это вкусно! А Сынмину кажется, что он сгорит на месте от огромного количества похвалы. Волнение из-за возможной реакции на подарок растворяется под причмокивающими звуками. Чан с наслаждением облизывает ложку, приковывая внимание к этому простому действию. Пухлые губы мягко обволакивают сталь, немного сжимаются и с отвратительно громким хлюпом отпускают ложку, давая языку нежно пройтись по поверхности и собрать остатки. Сынмина вновь охватывает то чувство, когда суёшься в разогретую до двухсот градусов духовку. Кажется, пора поблагодарить Чана за вечер, поздравить ещё раз с днём рождения и быстро выскользнуть за дверь, пока зарождающееся в паху возбуждение не вышло ему боком. — Я… — Спасибо. Смутившись, Сынмин замолкает, не решаясь продолжить. Искренняя благодарность отзывается приятным теплом в груди: не зря потратил нервы и деньги на ингредиенты. Реакция превзошла ожидания, и Сынмин, как будущий кондитер, чувствует некоторую гордость за свой десерт. Конечно, он не совсем его — концепция взята из шоу, но он вложил всю душу в его проработку. Повисает неловкая пауза, Сынмин дёргается в сторону двери, но Чан оказывается быстрее — вскакивает и крепко обнимает его, прижимая к себе. Выдох застревает в горле, Сынмин каменеет, не успев быстро сообразить, что лучше сделать — обнять в ответ, или похлопать по плечу, или отстраниться, потому что Чан… Чан слишком давит на его и без того свистящую нервную систему сейчас. Скорее всего, он сам этого не осознаёт, и его порыв обнять — одно из самых безобидных действий, что он может себе позволить, но Сынмин не воспринимает его безобидным. Он пугается реакции собственного организма. Тело практически пульсирует, соприкасаясь с другим — горячим, мощным, сильным. А если прикрыть глаза и вспомнить, что это тело может быть гибким, что если прикоснуться к спине или бокам, то Чан может выгнуться дугой… Сынмина коротит настолько ярко, что он чуть ли не в ярости отталкивает от себя Чана и крупно дрожит, чувствуя, как колотится в груди сердце. Он довёл себя до истерики за полмгновения объятий. — О, извини, — виновато тянет Чан и куксится, потирая затылок. Очевидно, думает о том, что Сынмину некомфортно с ним обниматься. И Сынмину некомфортно. Но в другом смысле — неизведанном, новом, странном. От этих ощущений подгибаются колени, они побуждают толкнуть Чана ещё раз — к столу или шкафу, прижать его своим телом, провести ладонью по животу, сжать пальцами рельефную грудь, губами провести по бьющейся на шее венке. Он сходит с ума. От мыслей, от ярких картинок в голове, от собственных желаний, от Чана. Чана, который смотрит на него сейчас по-пёсьи преданно. — Я пойду, — отступает Сынмин и хватает пальто с вешалки под напряженное молчание. Каждый шаг даётся с трудом — его тянет назад с невообразимой силой. Но её нужно преодолеть, чтобы не совершить непоправимых поступков. — Ещё раз с днём рождения. Уже прошедшим. Он вылетает за дверь, дождавшись неуверенного кивка, и чуть ли не бежит до лестницы, останавливается у окна пролёта и, упершись руками о подоконник, всматривается в тёмную синь ночного города. В груди что-то с треском рвётся, ломается, в животе вновь ворочается голодный зверь, взывая к совести. Насколько ужасно сейчас будет закрыться в собственной комнате и подрочить на друга? В голове мысль звучит до мерзкого ужасно, член же реагирует приятным импульсом, дёргаясь. Сынмин никогда не дрочил даже на Вонён, он вообще с этими делами закончил ещё в школе. Но сейчас так отчаянно хочется повторить этот опыт. Только если раньше перед глазами стояли соблазнительные нуны, сейчас будет стоять определённое мужское тело. Ужасно! Он со всей силы бьёт кулаками по подоконнику, злясь на себя, на Чана, на ситуацию, перехватывает удобнее пальто и возвращается обратно. Разумного в этом решении ноль, он действует на чистых инстинктах, которые сейчас говорят ему вернуться. Чан не успел закрыться на замок — дверь открыта, и Сынмин влетает в неё яростной фурией, откидывая пальто в сторону. Снимающий с себя водолазку Чан испуганно замирает, наполовину стянув её с себя, а после громко ойкает, когда в пару шагов подлетевший к нему Сынмин пихает его со всей силы в сторону шкафа и следом прижимает собой, впиваясь в губы поцелуем. Грубым, агрессивным, кусающим. Ладони как-то очень быстро и правильно находят себе место на обнажённых боках, крепко их сжимая — если надавить ещё сильнее, пальцы могут встретиться. Чан выдыхает ему в рот и вроде бы пытается что-то сказать между поцелуями, но Сынмин не слышит из-за громко стучащей в висках крови. Он чувствует себя тем самым облаком меренги, которое со всех сторон обжигает пламя горелки. Наверное, температура его тела стремится в бесконечность, поэтому так и потряхивает лихорадочно. — Сынми-и-ин, — протяжно стонет Чан, когда Сынмин, оторвавшись от губ, присасывается к кадыку, вспоминая своё желание в такси. Кусает, целует, лижет, чувствуя биение венок под языком. Огладив ладонями подрагивающий живот, он скользит выше, забираясь под ткань не до конца снятой водолазки, вдавливает пальцы в упругую грудь и глухо стонет Чану в основание шеи. Как это вообще, блядь, работает? Ему нравилась маленькая, аккуратная, но очень мягкая грудь Вонён, увенчанная крошечными подрагивающими сосками, нравилось её посасывать, мять, нравилась реакция Вонён на ласку. У Чана грудь вообще, блядь, не мягкая. Она и в ладонь не укладывается, да и вообще её как таковой нет, но почему же тогда Чан, стоит Сынмину коснуться пальцем его соска, хрипит от удовольствия — он бы сполз по дверце шкафа вниз, если бы не Сынминово колено между его ног, а самого Сынмина вставляет от этого сильнее, чем когда-то было с Вонён. В нос ударяет аромат парфюма и лака для волос и терпкий запах мужского вспотевшего тела. В любой другой момент Сынмин бы сморщил нос и брезгливо отодвинулся, но сейчас это сочетание сносит ему крышу окончательно. Он по-звериному рычит, когда встряхивает Чана, прикладывая того затылком о шкаф, и вжимается в него сильнее. Слишком сильно. Слишком близко. Слишком. У Чана в одно мгновение распахиваются глаза, он удивлённо выдыхает, а Сынмин прячет лицо у него на плече, потому что стыдно. Тереться своим стояком о его бедро не стыдно, а посмотреть в глаза стыдно. У Сынмина так крепко стояло последний раз очень давно, когда не закончился период тотального подросткового спермотоксикоза, когда хотелось получить разрядку чуть ли не несколько раз за день. Как не вовремя его накрыл кризис. — Сынмин? — волнение в голосе Чана осязаемо. Он аккуратно гладит Сынмина по голове. Не отталкивает, не кричит про личные границы, не называет извращенцем. Только волнение и будто бы толика понимания. Но никакого осуждения. — Почему я тебя хочу? — тихо выдыхает Сынмин ему в шею, ощущая губами чужие мурашки. Его разрывает от желания снять с Чана всю одежду, огладить ладонями каждый сантиметр тела и оставить там по поцелую. Ему хочется раствориться в сильном теле и чтобы Чан обнимал его всю ночь напролёт, хотя до утра у них осталось не так уж и много времени. Встанет солнце, и весь сладостный туман исчезнет. — Я не знаю, — рассеянно отвечает Чан. И это логично. Откуда он должен знать, что творится в голове Сынмина? Сынмин сам не знает, что там творится. Это просто наваждение? Это алкоголь? Это слишком тесная дружеская связь? Это атмосфера бара? Он снова ведёт бёдрами, чтобы немного потереться и дать члену долгожданную стимуляцию и, почувствовав значимую реакцию чужого тела, замирает, отстранившись от плеча Чана. Чан замирает вместе с ним, затравленно вглядываясь в его лицо. — А почему ты… хочешь меня? — выдавливает Сынмин, опуская взгляд вниз. Он краснеет, заметив выпуклость на его джинсах. Конечно, с его стороны достаточно самоуверенно думать, что Чан его именно хочет, а не просто возбудился от его действий, потому что геи, наверное, должны возбуждаться от действий других мужчин. — Потому что это ты, — глубоко вздохнув, отвечает Чан. Он не отводит взгляд, когда Сынмин поднимает голову, смотрит прямо, честно и в самую душу. Не врёт. И эта простая истина выбивает у Сынмина почву из-под ног, голова кружится от количества нахлынувших эмоций и страха. Эмоции — приятные и поддерживающие внутренний огонь. Страх — леденящий и пугающий последствиями. Сынмин нравится Чану в том самом смысле. И, кажется, Сынмин сейчас поступает очень низко по отношению к Чану. Вернее сказать, пользуется им, преследуя собственные мотивы, не задумываясь о том, как это может быть неприятно второй стороне. Стоит этой мысли сформироваться в его распалённом сознании, как он в момент отпрыгивает от Чана и смотрит на него со смесью стыда и никуда не исчезнувшего вожделения. — Извини… я… извини. Есть ли оправдание собственному скотству? — Что ты? Чан отлипает от шкафа и делает шаг в его сторону. Сынмин тут же отступает назад, стараясь сохранить дистанцию. Так не чувствуется напряжение — если не считать внутреннее, раздирающее изнутри когтями. — Я не должен был так делать. Это некрасиво с моей стороны, — бормочет Сынмин. От полоски обнажённого тела Чана оторвать взгляд не получается. Он помнит, какое оно на ощупь. — Не делать что? Чан на него специально давит или что это? Сынмин теряется и оступается, когда делает ещё один шаг назад. У него получается сохранить равновесие, но в следующее мгновение он чуть не падает — Чан рывком снимает с себя водолазку и отбрасывает в сторону. Сынмин должен скривиться и сказать что-то вроде «фе, тут же люди», но язык не поворачивается — он разбухает от ужасающего своей пошлостью желания прикоснуться к рельефным мышцами. Вернуться сюда было большой, очень большой ошибкой. — Я могу же переодеться, пока ты придумываешь ответ? — насмешливо спрашивает Чан, и Сынмин понимает, что тот смеётся над ним вполне заслуженно. Он осторожно кивает. — Отвернёшься, или я могу снять штаны при тебе? Чан хватается за пояс джинсов, Сынмин в ту же секунду стремительно отворачивается. Это ёбаный абсурд. Его щёки печет так, словно кто-то ударил его разогретыми блинными сковородками. Что-то внутри него скулит, умоляя обернуться, но смотреть на чужой стояк выше его сил. Он не слышит за спиной звуков снимаемой одежды и всё-таки оборачивается, чувствуя себя обманутым. — Иди к себе, Сынмин. Разочарование. И усталость. Два оттенка, которыми окрашен хриплый голос Чана. — Зачем? — Глупее вопроса он задать не мог. — Не знаю, — всплёскивает руками Чан. — Выпей воды, сходи в душ, подрочи себе, в конце концов. Выпусти напряжение. Зря не воспользовался предложением Минхо и не склеил себе девчонку. — Не думаю, что у меня с ней что-нибудь получилось бы. Чан вперивает многозначительный взгляд в его промежность, рождая у Сынмина желание прикрыть её руками. Спасибо, что джинсы просторные, и его возбуждение не так заметно. Впрочем, это неважно. Чан его буквально чувствовал совсем недавно. — Тебе пора исправлять свою низкую самооценку, — качает головой Чан. — Главное, чтобы стояло, а там разберётесь. — Оно не стояло, — честно отвечает Сынмин. — Встало только на тебя. Возникает неловкая пауза, сбавляющая градус хрустального напряжения. — Мне это должно польстить? — Чан выгибает бровь. — Нет. — Мне льстит, на самом деле, но… — Ты считаешь меня красивым? — перебив, выпаливает Сынмин. — Я уже отвечал тебе на этот вопрос, — после паузы говорит Чан — Нет, прямо сейчас. Я красивый? — благодаря странному приступу непонятно откуда взявшейся смелости Сынмин расправляет плечи и делает шаг вперёд. — Привлекательный? — ещё один шаг. — Хотел бы ты меня сейчас? — ещё шаг, почти вплотную к вмиг ставшим растерянному Чану. — Если да, то что конкретно бы ты хотел со мной сделать? — Сынмин, — тяжело вздыхает Чан, глядя то в левый, то в правый глаз. — Для тебя это всё эксперимент, интересные новые впечатления, азарт, риск. Хэй, хочется попробовать что-то новое. А для меня это чувства, и я бы не хотел, чтобы ты с ними так играл. Потому что ты удовлетворишь любопытство, наиграешься и будешь таков, а мне надо будет как-то жить. — Я задал другой вопрос, — ледяным тоном произносит Сынмин. Впервые за долгое время он видит, как Чан становится злым, в глазах появляется яростный огонь, не предвещающий ничего хорошего. — Готов ли ты услышать на него ответ? Ты, который, я напомню, ещё недавно был гомофобом. Сынмину бы встрять и защитить свою честь, но он молчит, потому что Чан прав. Был. А теперь мир перевернулся ровно на сто восемьдесят градусов. Это как с предпочтениями в еде: живёшь, например, всей душой ненавидя марципан, кофейные десерты или пасту из красной фасоли, а лет в двадцать что-то щёлкает — и вот ты уже не представляешь жизнь без этих продуктов и буквально готов тоннами есть их каждый день, чтобы восполнить недостаток. — Если я задал вопрос, значит, я готов услышать на него ответ, — ровно отвечает Сынмин, держа спину прямой, хотя коленки ужасно трясутся. Он выдерживает пронзительный взгляд, вскрикнув только тогда, когда Чан, подлетев, сжимает в кулак его свитер и тянет на себя — они сталкиваются носами. — Что я хотел бы с тобой сделать? Сынмин, такие вопросы натуралы не задают геям! — разъярённо рычит Чан. На скуле дёргается нерв. Сынмин весь обмирает, подавленный волной его ярости и силы. — Что я хочу сделать? С тобой?! — он встряхивает его как тряпичную куклу. Сынмин хватается ладонью за его кулак. — Я радовался, что ты не умеешь читать мысли, но раз просишь сам, то пожалуйста. Озвучу. Чан дёргает его на себя, щекой прижимаясь к его щеке, губы касаются мочки. Сынмин умирает от количества мурашек, атаковавших его тело. Ему внезапно становится страшно, словно он выпустил на свободу очень дикое и опасное животное, и этот контраст одновременно его пугает и возбуждает сильнее. Он знает только доброго, смешливого, хорошего Чана, но не знает, какие демоны у него внутри — те самые, которых он сейчас выпускает одним своим вопросом. Стоило быть дальновиднее. — Если бы ты мне только позволил, я бы целовал тебя днями напролёт. Целовал твои губы, твоё лицо, твои широкие плечи. Мои губы побывали бы везде. Сынмин мелко дрожит, как наяву представляя сказанное. — Я бы облизал тебе ухо, я бы тёрся о тебя, как сумасшедший, я бы наоставлял тебе сотню засосов, хотя не уверен, что на твоей медовой коже они бы проявились, чтобы каждый в этом грёбаном городе их увидел и понял, что ты принадлежишь мне! Коленки подгибаются от жаркого гневного шёпота, пропитанного удушающим собственничеством. — Я бы доставлял тебе удовольствие круглосуточно, каждую свободную минуту. Я бы хотел быть тем, кто снимет с тебя китель и возьмёт на столе в студенческой кухне. Я бы хотел облизать тебе не только ухо, я бы вылизал тебя там… Чан понижает голос до глухого хриплого баса. Член Сынмина реагирует соответствующе на произнесённую ласку. Он едва сдерживает стон и практически повисает на кулаке. Мозг отказывается работать; ему кажется, что они стоят в искрящимся вихре тайфуна. — Я бы подарил тебе такое наслаждение… Ты бы умолял меня повторить. Я бы хотел, чтобы твои длинные красивые ноги лежали на мои плечах, пока я бы доказывал тебе силу своего желания. Я бы хотел осыпать твои лодыжки поцелуями, хотел бы играть с сосками и трогать тебя всегда и везде без предупреждения. Я хотел бы, чтобы ты задыхался стонами, чтобы ты скулил, умолял, кричал моё имя… Сынмин готов крикнуть его сейчас. Чан разжимает кулак, отпуская. Сынмин, потеряв опору, цепляется пальцами за его бока, но голову не отнимает, продолжая слушать и предательски дрожать. — Я хотел бы, чтобы ты взял меня на этой кровати, хотел бы кричать твоё имя и чувствовать твои губы и язык на своём теле. Я хотел бы ощутить твою ладонь на своём члене, а твои пальцы в себе. Я хотел бы кончать, глядя тебе в глаза, и марать тебя своей спермой. Я хотел бы, чтобы наше удовольствие было взаимным. Я хотел бы сгореть и воскреснуть, чтобы снова сгореть. Его запал исчезает к концу, он замолкает, но Сынмин не слышит тишину: у него в ушах бешено бьётся кровь и прячутся отголоски сказанного, выворачивая его наизнанку, оголяя, делая уязвимее, распаляя желание. Кружится голова. Снова это странное ощущение наполненного кондитерского мешка — надави и лопнет. Сынмин трещит по швам, тлеет угольками на выжженной словами Чана земле. Как же ему хочется ощутить на себе всё, что было произнесено. Ему хочется, чтобы его любили так, как сказал сейчас Чан — всего и без остатка. — Я удовлетворил твоё любопытство? — тихо рокочет Чан — в голосе больше нет ярости, только ледяное отчаяние. Наверное, после таких слов обычно рушится дружба, потому что это нихера не дружба, где один мечтает сделать с другим такие вещи, которые не каждые возлюбленные делают. — Полностью, — хрипит Сынмин. — Тогда свободен. Чан отталкивает его от себя со странной то ли брезгливостью, то ли пренебрежением и отворачивается. Его плечи ходят ходуном, уши ярко горят, как и часть шеи. Ему сейчас больно? Противно? Пусто? Слышит ли он так же, как и Сынмин, как трещат по швам их дружеские отношения? Самым правильным решением сейчас было бы действительно покинуть эту комнату и больше никогда с Чаном не пересекаться. Но Сынмин уже принял сегодня одно неправильное решение, которое привело его в эту точку, и сходить с пути он не намерен. Он не до конца осознаёт, понимает и принимает свои чувства, но конкретно сейчас думает, что оттолкнуть Чана будет ещё более фатальной ошибкой. Поддев пальцами кромку свитера сзади, Сынмин аккуратно стягивает его с себя, ёжась от коснувшейся распалённой кожи прохлады. Определённо, он идиот. Ему хватит чести это признать, но он не хочет, чтобы Чан считал идиотом себя, как и не хочет, чтобы тот из-за него страдал. Эксперимент? Наверное, да, поначалу это действительно было им. Но нельзя отрицать, что эксперимент вышел из-под контроля; да и был ли он вообще, или Сынмин прикрывал этим понятием собственные желания, на тот момент неосознанные, но зато прекрасно осознаваемые сейчас? Он подходит к Чану со спины и обнимает, сцепив ладони в крепкий замок на его груди, и тяжёлый выдох скорее чувствует, чем слышит. Чан уже чёртову кучу времени без водолазки, но его кожа горит. Как же тогда он пылает внутри? — Сынмин. Просьба. Мольба. — Тебе некомфортно? — спрашивает Сынмин, потому что если Чан ответит «да», он отойдёт. Чан говорит спустя минуту, тихо и обреченно: — Мне не может быть некомфортно рядом с тобой. Мне комфортно всегда. — Мне тоже, — в тон отвечает Сынмин, касаясь его уха губами. С рыком раненого зверя Чан поворачивается в объятиях, сразу находя его рот своим, и целует до искрящихся звёзд перед глазами. Или это Сынмин успел заплакать, поэтому всё так сверкает? Они меняются местами, потому что теперь Чан толкает его к шкафу и налетает сверху, прижимая. Чан исследует ладонями его тело и трясётся над ним так, словно ему достался драгоценный камень. Чан оставляет дорожку мокрых поцелуев на его шее и кусает за кадык. Чан трётся своим нисколько ни упавшим стояком о бёдра Сынмина. Они стонут в унисон. Сынмин тонет в ощущениях. Растворяется в запахе. Плавится под горячими ладонями, как плавится шоколад под тёплыми сливками. Кончается, как личность, когда Чан подхватывает его под ягодицами — он едва успевает обхватить его шею руками и скрестить лодыжки за спиной, и, не прекращая целовать, несёт на кровать. — Блядь, мы оба не готовы, — стонет Чан, когда, уложив Сынмина на кровать, целует его живот, в который затем упирается лбом. — Ты физически, я психологически? — вспоминает Сынмин, насмешливо улыбаясь. Но сердце предательски дрожит, наверное, действительно именно к сексу он ещё не готов. Хотя тело ходит ходуном от затопившего его густого, вязкого, горячего возбуждения, оно звонко вибрирует и просит что-то сделать — удовлетворить, наполнить, взять, захлебнуться жаром. — Мы оба физически. А психологически ты, кажется, готов лучше меня, — хрипит в живот Чан, пуская короткую вибрацию по телу. Сынмина выгибает дугой от острого наслаждения. — Подрочи тогда, в конце концов, — огрызается Сынмин. — У тебя, блядь, было столько на меня планов! И что? Это всё были пустые слова? Он намеренно провоцирует, отчего-то зная, что Чан поведётся, и опасный блеск в глазах напротив это только подтверждает. Сынмин действительно будет кричать имя Чана, но тихо и в подушку, чтобы не распугать соседей. Ему будет странно держать в руках не свой член первые несколько секунд, пока он не увидит, как Чана буквально размазывает от одного лишь прикосновения, ему понравится контролировать чужой оргазм, понравится, как Чан будет скулить и хныкать, прося сделать уже хоть что-нибудь. Ещё более странно и необычно чувствовать не свою руку на собственном члене — Вонён всегда нежно обхватывала его своими тонкими пальчиками и аккуратно медленно надрачивала. Мужская рука ощущается иначе — крепкая, горячая, шершавая, она плотно обхватывает член и двигается резче, но значительно приятнее. Хотя Сынмин точно не знает: это потому, что рука именно мужская, или потому, что это рука Чана. Все ли мужчины могут так дрочить другому мужчине? Сколько партнёров было у Чана, раз он настолько хорошо отточил это мастерство? Его мозг не справляется с количеством вопросов, которых с каждым движением и реакцией становится всё больше. Сынмин, содрогнувшись всем телом, кончает с тихим вскриком и утягивает Чана в поцелуй — мягкий и нежный. — Если хочешь уйти, я не обижусь, — хрипит Чан ему на ухо, накрывая своим телом — чуть потным, горячим и тяжёлым. Сынмин дуреет от того, насколько ему приятна эта тяжесть. Он не уйдёт. — У меня сейчас так сильно дрожат ноги, что, боюсь, я упаду сразу, как встану, — отвечает Сынмин. Он вдруг чувствует себя уставшим, вымотанным, выжатым до последней капли. Но усталость эта приятная, освобождающая, удовлетворённая. — Тогда спи. Последнее, что он чувствует, это короткий поцелуй в висок и тёплое прикосновение ладони к обнажённому бедру.

***