Мне (не)комфортно

***

Стоило ли ожидать того, что, проснувшись, Сынмин начнёт жалеть о своих ночных решениях? Возможно, и стоило, но у него всё еще не было привычки сожалеть о том, что действительно было продиктовано его желаниями. Отрицать их наличие было бы глупо и не по-взрослому. К Чану тянуло — это тоже было бы глупо отрицать — и тянуло не как к другу. Сынмин точно не хотел бы почувствовать короткие ладошки Феликса на себе, а вот ладони Чана — очень даже. Всем этим психоанализом он занимается, пока пытается сориентироваться в пространстве и продрать глаза. — Мы опоздали даже к третьей паре, — осипшим голосом докладывает Чан, проверяя время на телефоне. Сынмин впервые не чувствует тревоги из-за того, что пропустил занятия, сейчас его беспокоят вещи посерьёзнее. Например, как быть с тем, что он лежит обнажённый в постели с другим обнажённым мужчиной, с которым они несколько часов назад обоюдно друг другу подрочили? И Сынмину понравилось. Он себя настолько опустошенным не чувствовал даже после первого в своей жизни секса. Сынмин держит глаза закрытыми, потому что изначально они сами не хотели разлепляться, а теперь он просто не хочет их открывать, чтобы не встречаться с жестокой реальностью. Сейчас ему хорошо — он лежит, придавленный горячим телом, пока собственное приятно покалывает от послесонной неги. Там, за закрытыми глазами, всё спокойно и хорошо, не нужно держать зрительный контакт с Чаном, как-то объясняться и принимать взрослые решения. Одно он пытается принять сейчас — нестерпимо хочется погладить Чана по бедру, но он не знает, насколько ему это дозволено. — Феликс спрашивает, знаю ли я, где ты. Что мне ему ответить? — тихо спрашивает Чан, и в его голосе нет издёвки, иронии, сарказма. Обычный ровный голос, как если бы Феликс спросил, пойдут ли они в столовую на большом перерыве. Продолжая держать глаза закрытыми, Сынмин недовольно ворочается, и когда Чан отстраняется, видимо, расценив его действия по-своему, то притягивает его к себе обратно и в конце концов укладывает ладонь на его бедро. От ощущения гладкой кожи хочется мурлыкать. — Могу написать, что не видел тебя с момента, как приехали в общежитие, — с осторожностью предлагает Чан. — Как проснёшься окончательно, сможешь придумать достойное оправдание, почему отсутствовал в комнате и на парах. Оправдание. Неудовлетворённый этим словом, Сынмин резко распахивает глаза и оказывается пойманным внимательным взглядом, неосознанно подмечая тот факт, что у Чана с утра глаза на несколько тонов темнее, а ещё что макияж полностью смазался — веки почернели от размазавшейся подводки. — Зачем мне оправдание? — голос не слушается: хриплый, ломаный, горло изнутри скребёт. — Чтобы обезопасить тебя? — растерянно моргнув, отвечает Чан. — Если я напишу, что ты у меня, возникнет очень много вопросов, тем более от Феликса. Уверен, что у тебя будут силы, чтобы на них ответить? Под прямым взглядом Сынмину неуютно. Он отворачивается, чтобы можно было осмыслить сказанное без зрительного давления. В голову приходит глупая, неприятно царапнувшая за рёбрами мысль, которую он сразу озвучивает. — Тебе не хочется, чтобы о нас пошли слухи? Чан молчит достаточно долго, чтобы Сынмин повернулся обратно и увидел, как тот кусает губы, сдерживая смех. Хватает короткого обмена взглядами, чтобы Чан сдулся и расхохотался во всю силу лёгких. Обомлев на секунду от странной реакции, Сынмин набрасывается на него с кулаками. Одеяло наполовину сползает от активных действий, прохладный воздух проникает внутрь, пуская по телу мурашки. Отсмеявшись, вытерев выступившие слёзы и схватив Сынмина за запястья, Чан дёргает его на себя, вынуждая замереть и убавить яростный пыл. — Мне всё равно на слухи, я уже тебе говорил об этом. Но не всё равно тебе, — в его голосе много заботливой нежности, останавливающей сердце. Сынмин внезапно смущается. — После одной совместной дрочки геем не становятся. Подумай, надо ли это тебе. — Почему ты на меня не злишься? — Сынмин дёргает руками, и запястья тут же оказываются свободными. Он упирается локтём в подушку, немного нависая над задумавшимся Чаном. — На тебя нет смысла. Я злюсь на себя. Потому что будь я более сдержан, то этого всего бы не произошло, а ты не стоял сейчас перед выбором. — Я тебя провоцировал. — О да, — усмехается Чан. Верхняя губа забавно дёргается, вызывая острое желание её поцеловать. — Но я не первый день гей и могу держать себя в руках. Но с тобой всё чаще теряю контроль. — Я особенный? — Сынмин ужасается тому, насколько самодовольно звучит. Чан коротко смеётся. — Это точно. Все предыдущие натуралы, которые побывали со мной в одной постели, убегали сразу же, стоило проснуться, и боялись смотреть в глаза при встрече. А ты до сих пор лежишь со мной в кровати и обвиняешь меня в том, что я буду стесняться слухов. Но стесняться будешь ты. Возможно, сейчас ты ещё под впечатлением от опыта и полученного удовольствия, но как только выйдешь за дверь, произойдёт неизбежная переоценка. И в моём случае я боюсь не слухов, а того, что ты начнёшь меня избегать. Его голос пропитан горечью, болезненно отдающейся в сердце. Чан говорит об этом не как о чём-то эфемерном, а как будто пережил подобное достаточно количество раз, чтобы знать, что будет дальше. Сколько раз его вот так, попользовавшись, бросали? Сынмину хочется его успокоить тем, что он не будет одним из таких неблагодарных людей, но проблема в том, что на самом деле он не знает, как поведёт себя, как только выйдет за дверь, где отрезвляющая реальность накроет его с головой. — Я… — он запинается под пристальным взглядом, сглатывает. — Я не уверен, что будет дальше, но избегать тебя я точно не буду. С кем ещё мне обсуждать всякие зашкварные кулинарные шоу? Сынмин неловко улыбается после попытки разрядить ситуацию. Чан смотрит на него без тени улыбки, и в его глазах странный ураган из чувств, которые вот так сходу не разобрать. — Знал бы ты, как я хочу тебя сейчас поцеловать, — шепчет он, пуская по Сынмину молнии электрического тока. — Целуй, — облизнувшись, выдыхает Сынмин и пискнуть не успевает, как оказывается подмятым и зацелованным до боли в губах.

***

Реальный мир оказывается не так жесток, как он себе представлял. Феликсу он отвечает сам, сославшись на то, что уехал к Вонён после того, как помог Чану добраться до общежития. Наличие тыла в виде бывшей девушки показалось ему хорошим инструментом для манипулирования чужими подозрениями. — Только не говори, что вы снова встречаетесь! — с раздражением рычит вернувшийся с университета Феликс. — Нет, конечно, — фыркает Сынмин. — С чего ты взял? — Да у тебя губы зацелованные. И засос на шее. Как мне это ещё расценивать? Сынмин стыдливо краснеет под полным осуждения взглядом и чудом останавливает себя от того, чтобы ринуться к зеркалу и проверить правдивость клеветнического заявления. Зато теперь ясен тот плутовской взгляд Чана перед прощанием. — Как то, что я хорошо провёл время. Как и ты, судя по всему, — переводит тему Сынмин, явно указывая Феликсу на место его ночёвки. Тот лишь раздражённо отмахивается. — Мы просто спали вместе. И под «спали» я имею в виду именно «спать». Сынмин молчит, не зная, как реагировать на внезапное откровение. Разве что похвастаться, что вот он не просто спал. Но Феликсу будто и не нужна ответная реакция: он обессиленно падает на кровать и продолжает свой рассказ оттуда. — Хотя мне казалось, что мы оба готовы. Но потом я струсил, а он, наверное, это почувствовал и струсил тоже. Ведь это я был инициатором близости, а сам пошёл на попятную. — Почему? — вырывается у Сынмина прежде, чем он осознаёт бестактность вопроса. Феликс пожимает плечами, нисколько этим не смущённый. — Не знаю, — тяжёлый вздох. — У меня ещё никогда не было ничего с парнями. То есть, я знаю теорию, посмотрел там кое-что, Криса поспрашивал, но когда дошли до дела, сплоховал. Чанбин ведь тоже не гей, и опыта у него нет. Мы тычемся друг в друга, пытаясь осознать, почему так тянет. И это всё напряжение… Это сложно. Но что-то делать надо. — Подрочите друг другу, — как само собой разумеющееся советует Сынмин, пожимая плечами. — Крис так же сказал, — с очередным тяжёлым вздохом Феликс переворачивается на бок, сгибая ноги в коленях, а ладошки подкладывая под щёку. — Но ему легко говорить, он дрочит парням лет… с пятнадцати? А я этим раньше не занимался. Сынмин кашляет, чтобы замаскировать смущение. Если так подумать, то с одной стороны Сынмину повезло связаться с опытным человеком, который знает, как дрочить другому. С другой, это будто оказывало сильное давление на психику, потому что когда один опытнее второго, то ты всегда чувствуешь себя глупым, неуклюжим утёнком. Ещё ему повезло, что с Вонён они были первыми друг у друга и многое познавали вместе. — Ничего не хочу сказать, но ты в целом как-то быстро переметнулся от девушек к парню, не испытывая по этому поводу каких-то душевных терзаний, — подмечает Сынмин, думая о том, что ему такие терзания как раз только предстоят. — Ты Чанбина вообще видел?! — округлив глаза, выпаливает подскочивший Феликс. — Пиздец, я не понимаю, как ещё весь университет не лежит у его ног. — Видел, — равнодушно отвечает Сынмин, фыркая. — Ровно. Обычный качок. — Это потому что ты его не трогал! — с пылом восклицает Феликс, вновь падая на кровать. — Эти руки… бёдра, а мышцы на груди… это пиздец, Сынмин. — Я не то чтобы испытываю желание трогать парней, — саркастично замечает Сынмин, немного кривя душой. Одного конкретного он бы всё же потрогал — ладони неконтролируемо потеют, когда тактильная память подкидывает ему ощущение голой Чановой кожи на бедре. — Очень зря. Это… Это… — комментирует Феликс и не может подобрать слов, задыхаясь. — Помнишь, как мы на занятиях в начале года мешали макаронаж вручную? Не в деже, а в огромном производственном чане. — Сынмин кивает. — Вот представь, как у тебя рука утопает во взбитом плотном белкЕ. Это такое странное, но кайфовое чувство! Вот в объятиях Чанбина так же. Вроде бы крепкий и твёрдый, но на ощупь та ещё плюшевая игрушка. — Я рад, что тебе нравится, — сухо отзывается Сынмин и пробует перевести тему в более безопасное русло. — Ты расскажешь, что на занятиях было, или так и будешь слюни пускать по неудавшемуся сексу? Феликс показывает ему язык, но рюкзак к себе подтягивает, чтобы выложить на стол кипу конспектов, подтолкнуть их к Сынмину, а самому вернуться на кровать и продолжить томно вздыхать по несбывшимся надеждам.

***

Сынмин решает, что если думать о прошедшей ночи в комнате Чана, как о ещё одном опыте, то эту действительность воспринимать значительно легче, чем пытаться осознать свою ориентацию в моменте. Да, потянуло. Да, на парня. Да, этот парень Чан. Но мир с орбиты не сошёл, а Сынмин получил удовольствие. Вот только мозг так или иначе подкидывал ему звуковые галлюцинации: стоило остаться одному и задуматься, как память тут же начинала работать против него и воспроизводила тот яростный диалог Чана, от которого Сынмин воспламенился, как бумага для фокусов. Он пробует подрочить сам себе, на пробу. Закрывается в комнате, точно зная, что Феликс не вернётся до ночи, и долго ищет что-нибудь, что его возбудит, впервые за долгое время вбивая в строку поиска порносайт. Естественно, идёт на гетеросексуальную вкладку, где находит отвечающее его запросу видео. Не то чтобы он возлагал сильные надежды, но всё же ждал, что получится достаточно расслабиться и возбудиться, чтобы кончить. Но толком возбудиться получилось лишь на третьем видео, а расслабиться не получилось вовсе. Слабо поласкав себя и не добившись нужного эффекта, Сынмин скрепя сердце переходит на вкладку с гомосексуальным контентом. Ему требуется немного времени, чтобы настроиться и пролистнуть дальше одного видео. На третьем, растеряв всякий запал, он быстро закрывает все вкладки, откладывает телефон и достаёт ладонь из штанов, брезгливо вытирая её затем салфетками. Может, стоит сосредоточиться на Вонён? Ведь она же когда-то очень возбуждала. Сынмин прикрывает глаза, делает дыхательную гимнастику и падает в воспоминания, где он молодой и пылкий, а Вонён горячая и податливая. Помогает на четверть. Возможно, потому, что Вонён больше не привлекает его в сексуальном плане, да и в голове крутится мысль, что они сейчас друзья, а дрочить на друзей низко. Чан вот тоже друг. Лёгкая дрожь проходит по телу от одной лишь короткой визуализации их совместной ночи. Отвратительно. Сынмину понадобилось три видео с красивыми стонущими женщинами, чтобы почувствовать тяжесть внизу живота. Картинке с Чаном перед глазами понадобилась секунда. — Нет, я не буду дрочить на Чана, — сам себе строго приказывает Сынмин и ударом кулака по кровати закрепляет сказанное. Не будет. Но рука непроизвольно проникает под резинку шорт. Сынмин гладит себя по впалому животу, дышит размеренно, медленно, прикрыв глаза. Фоном будто кто-то включает преследующий его пылкий монолог, и тело выгибается само собой. По плечам бегут мурашки, словно Чан стоит рядом и лично повторяет ему это на ухо, опаляя его дыханием. Сынмину стыдно до неприличия, но рука сама собой оказывается на члене — конечно, это совсем не то, как быть сжатым Чановой рукой, но так тоже хорошо. Пугающе, насколько быстро организм реагирует на простые картинки перед глазами и чистую фантазию. Он доводит себя постепенно, медленно, растягивая удовольствие, чтобы не кончить позорно за пару минут. Лежащий у подушки телефон коротко вибрирует через несколько секунд после яркой, иссушающей разрядки. Сынмин тяжело дышит, стараясь быстро перевести дыхание, перед глазами возникают и лопаются цветные круги. Ладно, он готов признать, что это было хорошо. Приведя себя в порядок, Сынмин берёт в руки телефон, открывая мессенджер. Одно сообщение от Феликса, в котором он просит скинуть адрес кафе, где они были в прошлый раз. Другое от Чана с лаконичным: «Ты в комнате?». Сначала Сынмин отвечает Феликсу и только потом переходит в соседний диалог. Сынмин: Да. Чан: Прогуляемся вечером? Сынмин кидает взгляд за окно, где уже розовато-персиковыми закатными облаками сгущается вечер. Сынмин: Я ещё не сделал задание по учётам. Чан: Это долго? Сынмин: Мне вернули мой расчёт, сказав, что я ошибся, но где — не сказали. Чан: Хорошо. Чан: Тогда удачи с расчётом :) Не настаивает. И от этого Сынмину становится паршиво. А если Чан подумает, что он его избегает? А Сынмин не избегает, ему действительно надо разобраться с ебучим расчётом, но время, которое он мог потратить на его пересчёт, он потратил на дрочку. Сынмин: Дай мне полтора часа. Чан: Там семь страниц таблиц. Чан: Полтора часа — это очень смело. Сынмин: Ты во мне сомневаешься? Чан: Никоим образом. Чан: Тебе не обязательно мне уступать. Сынмин: ? Чан: В плане, если ты не хочешь гулять, скажи об этом прямо. Сынмин: Ты продолжаешь упорно верить, что я могу делать что-то против своей воли. Сынмин: Совсем меня не знаешь. Чан: Согласен. Поэтому и зову гулять. Сынмин замирает с телефоном в руках, с ужасом уставившись на последнее сообщение. Вдоль позвоночника пробегает холодок. Это свидание? Щёки припекает. Сынмина ещё никогда не звали на свидание. Обычно он был инициатором, придумывая новые места, куда можно было сводить Вонён. Простые прогулки без цели она не любила и, как следствие, за свидание не считала, зато Сынмин любил гулять, не имея каких-то планов. Он давит желание плюнуть на расчёт и выйти сейчас, но прилагает все усилия для того, чтобы закончить в запланированные полтора часа. Выходит почти два, но Чан не напоминает ему о себе, поэтому Сынмин пишет сам. Сынмин: Я всё. Идём? Чан: Зайду за тобой через пятнадцать минут. Вечерний Сеул ужас как хорош. Особенно если заплутать в улицах подальше от центральных проспектов. Неловкость, появившаяся при встрече, длится до первого встречного бродячего кота, около которого Сынмин присаживается на корточки, чтобы почухать за ушами. Чан присаживается рядом, и кота они чешут уже в четыре руки. Завязывается разговор о домашних животных, которых у Сынмина никогда не было, зато у Чана в Австралии осталась собака. Сынмин заставляет показать фотографии и половину пути до парка с восторгом слушает рассказы о ней. В парке они берут себе по паровому пирожку и садятся на скамейку у фонтана, того самого, где однажды уже сидели, а Сынмин только осваивал такое понятие, как провокация. Оказывается, что за пределами кондитерки Чан очень интересный и разносторонний человек: Сынмин, открыв рот, слушает про его увлечение музыкой и школьную рок-группу, очень ярко представляя Чана-подростка в рокерской одежде, и про занятиями танцами, что в полной мере объясняет его пластичность. На его фоне Сынмин чувствует себя неинтересным и скучным, хотя Чан так искренне восхищается тем, что он когда-то ходил на занятия по вокалу и играл в бейсбол, будто это какое-то достижение. Чан вынуждает его подпеть уличным музыкантам и не смеётся, когда у Сынмина не получается правильно вступить. Неразогретый, сдавленный волнением голос не слушается и пару раз ломается, прежде чем Сынмину удаётся подстроиться. Пока слушатели аплодируют музыкантам, Чан громко аплодирует ему, вгоняя в краску. Вонён, с которой они вместе ходили на занятия вокалом, всегда говорила, что они оба поют довольно посредственно, а следовательно, звёзд с неба хватать никогда не будут. Но Чан сейчас смотрит на него так, будто Сынмин чёртова звезда. Такое внимание сильно льстит его эго, делая мягким. Они подходят к общежитию ближе к ночи, и Сынмину совершенно не хочется расставаться. Он бы прошёлся по прежнему маршруту ещё пару раз, лишь бы не прерывать очарование этого вечера. Взгляд падает на закуток у крыльца. Смог бы Сынмин затащить туда Чана и поцеловать? Людей вокруг нет, а вероятность, что они появятся, крошечная. Губы печёт от нарастающего желания, которое в то же время его сильно пугает. Свидания должны заканчиваться поцелуем, но Чан не обозначил их прогулку свиданием вслух, а Сынмин стыдится спрашивать и ставить его в неудобное положение. Они прощаются на пролёте второго этажа, договорившись утром пойти вместе на пары, и кидают вороватые взгляды друг на друга, не решаясь переступить черту. Чан, очевидно, не будет переступать границу первым, а Сынмин, несмотря на сильное желание, не готов её переступить сейчас. Алкоголь однозначно делает его смелее, но принимать решения будучи пьяным — такое себе. В комнате ждёт Феликс, удивившийся его позднему приходу. — Если ты снова скажешь, что был у Вонён, я отправлю тебя к психологу, — ворчит он, явно вспоминая, что так поздно Сынмин возвращался лишь от своей девушки. — Нет. Гулял с Чан-хёном. — О, — приготовившийся к поучительной тираде Феликс растерянно хлопает ресницами и не сразу находится со следующим вопросом. — С каких пор вы вместе гуляете? — С тех пор, как он меня позвал, а я согласился, — пожимает плечами Сынмин, снимая пальто. — Удивительно. Я думал, ты его стесняешься, — с ноткой подозрения тянет Феликс. — С чего бы? — Потому что он открытый гей, а ты натурал до мозга костей. Сынмин давит рвущийся наружу смешок. Ага, натурал, который целовался с парнем, а потом позволил ему себе подрочить, и наоборот. — Ты вон тоже слюни по Чанбину пускаешь. Мне теперь и тебя стесняться? — Ну я украдкой пускаю, — не совсем уверенно произносит Феликс, поджав губы. — И ты меня уже видел почти голым! Чего стесняться! Я внезапно на тебя не наброшусь. Ты меня не привлекаешь. — Вот спасибо, — саркастично отзывается Сынмин. — Чтобы привлечь тебя, мне надо будет нарастить мышечную массу? — Не думаю, — качает головой Феликс, глубоко задумавшись. — Крис вон тоже качок, но он меня не вставляет, как Чанбин. — То есть дело не в типаже? — И не в поле, — горько вздыхает Феликс и переводит тему. — Давай поедим? Сынмин закатывает глаза, но от ночного ужина не отказывается. На самом деле ему хочется задать очень много вопросов Феликсу, как единственному в его жизни знакомому, который внезапно поменял ориентацию и, кажется, не испытывал по этому поводу душевных мучений. Но он не знает, как подступиться к этой теме, чтобы ненароком не спалить собственный интерес, который всё ещё кажется ему несколько смущающим.

***

— Когда уже закончится эта осень?! — в сердцах рычит Феликс, набирая код от подъезда дома, где живёт Минхо. — Мне кажется, мы только и успеваем ходить на дни рождения. А жить когда? — Ты же любишь праздники, — усмехается удерживающий большую обвязанную бантом коробку Сынмин и юркает следом за ним. — Когда там у Хёнджин-хёна? В ноябре? — Не помню. Но Минхо-ши говорил что-то про следующий год. — Минхо-ши? Ты даже не при нём его так зовёшь? — Мне несложно, ему приятно, — усмехается Сынмин, нажимая на кнопку вызова лифта. Если так разобраться, то Сынмин согласен с Феликсом — количество дней рождения этой осенью зашкаливало, а ему ещё в начале ноября придётся съездить к Вонён. А сейчас они идут к Минхо, который решил праздновать дома. Сынмин думал, что они пойдут втроем, но Чан ушёл ещё в обед, чтобы помочь с готовкой. Минхо, как настоящий домохозяин, решил приготовить всё самостоятельно. Поэтому в итоге они тащили огромную подарочную коробку, в который были надёжно упакованы новые элементы для кошачьего домика, вдвоём с Феликсом. Его надежды на тихую спокойную пьянку не оправдываются сразу, как только дверь открывает не Минхо, а две смутно знакомые девушки. Пока они снимают верхнюю одежду, Феликс успевает ему шепнуть, что это нуны с курса Минхо и Хёнджина. А когда проходят в комнату, то сидящих там людей оказывается больше, чем нужно для камерной пьянки: Сынмин даже думает, что они все не поместятся. Но кошачий домик и комод были спрятаны в спальне, а диван и кресла максимально пододвинуты к стене, чтобы освободить пространство в центре. Оставив Феликса общаться с гостями, Сынмин улучает момент, чтобы улизнуть на кухню в надежде, что там людей поменьше. И не прогадывает: там обнаруживаются только суетящийся у стола Минхо, что-то помешивающий на плите Чан и подпирающий плечом холодильник Чанбин. Сынмин выдыхает, и это не ускользает от внимания Минхо, который довольно скалится и подмигивает. — Ну как? Успел оценить цветник? Сынмин успел оценить духоту помещения и прикинуть, сколько минут он сможет высидеть. Настойчивое желание Минхо с кем-нибудь его свести начинало напоминать одержимость. Он неопределенно ведёт плечом и встаёт рядом с Чаном. — Помочь? — Достань тарелки, — вместо Чана отвечает Минхо. — Вон из того шкафа. Большие белые, поменьше чёрные. Каждых по пятнадцать. — Чтобы в совокупности получился ваш возраст, Минхо-ши? — закатив глаза, спрашивает Сынмин и с неохотой отлипает от готовящего Чана. — Поостри мне ещё. Докину тебе в рагу перцовой пасты. — Люблю поострее. — И закрою туалет. — Есть кошачий. С лёгкой перебранкой дело спорится быстрее, и уже через двадцать минут, расставив всё на столе и дождавшись вечно опаздывающего Хёнджина, они усаживаются за стол. Сынмин хочет сесть рядом с Чаном и Феликсом, но Минхо настойчиво утаскивает его за собой и сажает между двух девушек, открывших им дверь. Сынмин смущённо улыбается обеим, прожигая Минхо ненавистным взглядом. Торжество начинается с громких поздравлений и вручения подарков. Минхо забавно румянится на каждое слово похвалы, поэтому Сынмин считает буквально своим долгом вернуть его с небес на землю и заострить внимание на его неприятном характере. На удивление Минхо и это засчитывает комплиментом, но руку жмёт с особой силой, больно сдавливая пальцы. В тесной комнате мгновенно становится жарко и очень душно. От мешанины запахов — алкоголя, еды, парфюма — Сынмина подташнивает и кружится голова, это при том, что он отказался в этот праздник от алкоголя и пьёт лишь сладкую газировку. Хочется сбежать либо на балкон, которого нет, либо закрыться в спальне и обложиться котами. Девушка справа, которую Сынмин помнит как Сохи-нуну, — приятная, миловидная и очень забавно смеющаяся с каждой шутки — постоянно облокачивается о него и почему-то хочет закормить, подкладывая на тарелку закуски Сынмин сильно завидует Феликсу, сейчас сидящему рядом с Чанбином. Конечно, глядя на них, не скажешь, что они встречаются или между ними отношения серьёзнее дружеских, но Сынмин подмечает редкие моменты заботы и ласки друг к другу — вовремя поднесенная салфетка, или поглаживание колена, или обмен быстрыми смущёнными взглядами. Сынмину бы тоже хотелось сейчас вот так привалиться к плечу Чана и избавить себя от чужого общества. От первых трёх игр Сынмину удаётся удачно отказаться, но Минхо, распознав его хитрый план, специально делает акцент на его ловких пальцах, утягивая в игру с костями. Сынмин даже не старается, но выигрывает раунд за раундом, вызывая бурную реакцию со стороны смотрящих. Он делает вид, что так всё и планировал сделать, но посмеивающийся Чанбин, играющий с ним финальный раунд, буквально видит его насквозь. Краем уха он слышит, как на них уже делают ставки. Сынмин выигрывает благодаря случайности (хотя игра в кости не основана на случайностях?) и неверяще глядит перед собой, пока рядом беснуется народ. Он поднимает голову, сразу находя Чана, и смотрит на него с растерянностью, а тот салютует стаканом и подмигивает. Фоном слышны стенания проигравшего Чанбина — Феликс успокаивающе гладит его по колену. — У тебя действительно ловкие пальцы, — говорят ему слева. Сынмин, подобрав кости, оглядывается. На него с хитрой улыбкой поглядывает вторая из открывших дверь нун — Миё. — Тут дело не в ловкости, а в удаче, — он пожимает плечами и удобнее располагается на своём месте. — Тогда ты везунчик. У тебя и пальцы ловкие, и удача на твоей стороне, — Миё, подмигнув, пихает его локтём в бок и выставляет руку с зажатой в ней банкой пива. — Выпьем? Сынмин чокается с ней бокалом с водой и удивительным образом оказывается втянут в очень приятный разговор, помогающий ему пережить большую часть вечеринки. Миё приятная, напоминающая чувством юмора Минхо и совершенно не предпринимающая попыток его завлечь, как соседка справа. — Ты красный весь. Сынмин давится воздухом, когда чувствует прохладную ладонь на своём лбу, и, кажется, краснеет ещё больше. Миё смотрит на него так серьёзно, будто она врач, а Сынмин — пациент при смерти. — Пошли выйдем, — она хлопает его по плечу и поднимается на ноги, лишая возможности отказать. Осушив бокал с водой, Сынмин поднимается следом, бросив взгляд напротив, и на короткое мгновение обмирает, заметив на себе пристальный взгляд Чана. Лицо его смурное и кажущееся грустным, несмотря на всеобщее веселье, но как только он замечает, что на него смотрят, то морщинки разглаживаются, и он натягивает улыбку. Совершенно неискреннюю. Сынмин улыбается в ответ, задумываясь о причине чужой грусти. Наверняка ему одиноко посреди гетеро-вечеринки. Ну почти гетеро. Впрочем, не то чтобы Чана это раньше смущало. Устал? Он ведь с обеда помогал Минхо, а до этого был довольно изнурительный учебный день. Тряхнув головой, чтобы не забивать голову безосновательными подозрениями, он идёт к выходу. На лестничной площадке прохладно и свежо — Сынмин с облегчением выдыхает, стоит закрыть дверь. Миё стоит за шахтой лифта с зажжённой сигаретой и протягивает ему пачку. — Не курю, — морщится Сынмин и останавливается в трёх шагах от девушки, чтобы не надышаться дымом. — Ещё и правильный, — беззлобно хмыкает Миё, пряча пачку в карман коротенькой курточки. — Здоровый образ жизни? — Нет, просто не нравится. Миё молча кивает, делает затяжку, выпуская тоненькой струйкой дым. Сынмин опирается спиной о стену, запрокидывая назад голову: такие вечеринки — сильно выматывающие для него мероприятия. Даже в баре на дне рождения Чана было не так тяжело. Может, потому что там можно было скрыться, уйти в другой зал от нозящих людей, а в тесной комнате такой возможности нет. — Ты хорошо играешь, — сделав последнюю затяжку и потушив сигарету о стену, произносит Миё, прячет руки в карманы куртки и с некоторым лукавством в глазах смотрит на Сынмина, добавляя: — А целуешься ты так же? Не успевший вставить и слова о том, что это не он хорошо играет, а кости так легли, Сынмин торопеет, глупо открыв рот, чем вызывает у Миё неконтролируемый приступ смеха. Она бьёт его по плечу. — Да ладно, расслабься. Я не собираюсь целовать тебя против воли. Но если ты не против, то я не против тем более. Сынмин смущён таким напором. Он бросает взгляд на её губы — полные, в виде аккуратного бантика, которые наверняка приятно целовать, но почему-то желания они в нём не вызывают. — Не уверен, что хочу продолжить наше общение именно таким способом, — собрав все мысли в кучу, формулирует свою позицию Сынмин. Приятное щекочущее чувство от того, что его бы хотела поцеловать такая красивая девушка, гладит эго, как если бы к сухому ванильному бисквиту добавить молочную пропитку и сделать его мягче и вкуснее. — А каким хочешь? — кокетливо подмигнув и толкнув его локтём под рёбра, уточняет Миё и, заметив растерянное смущение, хохочет уже в голос, падая на корточки. — Боже, ты такой забавный. — Она поднимает голову, глядя на него снизу вверх. — Всегда думала, что ты ужасный сноб. Ходишь такой, нос кверху, на лице вечная маска высокомерия и недовольства. А ты, оказывается, вполне себе нормальный. Сынмин возмущённо дует щёки — он никогда не думал, как его видят со стороны, но даже предположить не мог, что его могут посчитать высокомерным. Миё, кряхтя, поднимается, отряхивая колени от невидимой пыли, и переступает с ноги на ногу. — Ты решила, что я нормальный, потому что выиграл в кости? — со смешком уточняет Сынмин, скрещивая руки на груди. — Нет, потому что тебя Минхо пригласил на свой день рождения. Он абы кого не приглашает, а высокомерных людей и вовсе ненавидит, — Миё зеркалит его позу и опирается плечом о стену. Сынмину она кажется забавной. Вроде бы нуна, но сохранившая детскую непосредственность. — Мы с ним не в самых тёплых отношениях. — Думаешь? Ты в его доме, ешь приготовленную им еду, а ещё он позволяет тебе над собой шутить. Как ты там сказал? «Характер — важная составляющая личности человека. У вас, Минхо-ши, он ужасный». — Это была не шутка! — проглотив фразу о том, что еда была приготовлена не только Минхо, возмущается Сынмин. — Тем более. Немногие могут сказать Минхо в лицо, что он та ещё падла, и не получить за это кулаком в глаз. Сынмин не сдерживает саркастический фырк. Думать о том, почему Минхо к нему лоялен, совершенно не хочется. Миё, смерив его взглядом, подходит ближе. — Так что скажешь? Нравлюсь я тебе? Напор удивляет. И обескураживает. — Мне обязательно отвечать на этот вопрос? — невозмутимо спрашивает Сынмин, оценивая взглядом стоящую перед ним девушку. Приятная внешность, вздёрнутый немного веснушчатый нос, короткая стрижка, татуировка на шее и тяжелые на вид штаны карго делали из неё пацанку. Сынмин не удивился бы пирсингу в носу или губе, но проколов не видел. Миё была невысокого роста — едва доставала макушкой Сынмину до носа, но этой разницы не стеснялась и с вызовом смотрела на него. Или это было кокетство? Сынмин не разбирается. Привлекает ли Миё его настолько, чтобы хотелось поцеловать? Ответом ему служит громкий хохот, который, помноженный на эхо лестничной площадки, звучит поистине злодейски. Миё снова пихает его в плечо. — Ты нечто! Ладно, не буду настаивать. Пойдём обратно, — она снова подмигивает и уверенно шагает к двери. Сынмин, потирая ушибленное плечо, идёт следом. У него был отличный шанс попробовать начать отношения с девушкой, учитывая, что та подошла сама, а он замялся. Внутри словно бы стало жарче, чем было до их ухода, и громче. Сынмин усаживается на своё место, рядом плюхается Миё и тянет к нему руку с банкой пива, прося открыть. — Давай, мистер ловкие пальцы, покажи на что способен. — Уж дернуть язычок я вполне способен, — закатывает глаза Сынмин, поддевая пальцем колечко. — А мой язычок дёрнуть способен? — припадает к его плечу Миё. У Сынмина вытягивается лицо. Её хохот тонет в общем шуме. — Обожаю. Ты так смешно реагируешь на флирт! Сынмин, протягивая открытую банку, решает ступить на этот тонкий лёд. — Нуна, прекращай меня испытывать, — возмущённо шепчет он. — Иначе за язык тебя придётся дёрнуть вполне нефигурально. — О. Давай! — оживляется Миё и вываливает язык, пальцем указывая на него, мол, сделай что-нибудь. Не найдя лучшего варианта, как воплотить свою угрозу в жизнь и убедить в своих намерениях, Сынмин кончиками пальцев касается чужого языка. Миё визжит и бьёт его по руке, покатываясь затем от хохота. Сынмин отворачивается к столу и взгляд сам собой упирается в сидящего напротив Чана. Его лицо одновременно обескураженное и хмурое, он смотрит на смеющуюся Миё со странной смесью обжигающей злости и зависти, рождая в Сынмине желание извиниться за своё поведение. Они встречаются взглядами, и Чан быстро отводит глаза, поворачиваясь к Феликсу. Странная недосказанность скребёт горло изнутри. Вечер заканчивается хоровым пением старых песен. Гости прощаются и уходят один за другим, и Сынмин хочет приобщиться к уборке стола, как Миё ласково тянет его за руку наверх, вынуждая встать, чтобы потом прошептать на ухо низкое: — Проводи меня. Кожа на шее покрывается крошечными мурашками от тёплого дыхания. Не в силах отказать, он идёт за ней следом, чувствуя как горит затылок, словно кто-то сверлит его взглядом. Они спускаются вместе вниз, Сынмин терпеливо стоит рядом, пока Миё выкуривает сигарету. — Была рада познакомиться, — говорит она, делая последнюю затяжку, после которой тушит окурок о бордюр и выкидывает в мусорку. Их фигуры подсвечиваются фарами подъехавшего такси. Сынмин склоняет голову. — Мне тоже. — Ты приятный. Возможно, я бы даже хотела продолжить общение, если ты не против, — подмигивает Миё и делает шаг ближе. Её взгляд искрит плутовством и затаенной шалостью. — Я тоже не против, — улыбается Сынмин и не успевает больше сказать ни слова — Миё резко оказывается вплотную, поднимается на носочки, засовывая ладонь в карман его пальто, и прижимается к его губам напористым поцелуем. Не просто прикасается, а полноценно целует, вторгаясь языком в рот. Он пялится на неё обалдело, а в следующий миг они одновременно отпрыгивают друг от друга. Миё облизывается и довольно щурится. — Извини, не сдержалась, — без капли сожаления в голосе довольно отзывается она. — Ты классно целуешься. Мой номер у тебя есть, напиши, как будет свободное время. Она подмигивает и шустро садится в такси, не дав Сынмину и секунды, чтобы придумать ответ. Он пялится на отъезжающее такси и суёт руку в карман — салфетка с номером телефона и нарисованным сердечком в конце. Губы жжёт от недавнего поцелуя, он облизывает их. Удивительно, что этот поцелуй не принёс ему никаких эмоций, кроме обескураженности. Похоже на поцелуи с Вонён, когда они достаточно охладели друг к другу и поцелуи перестали выражать что-то, кроме обычного прикосновения. И в то же время совершенно непохоже на поцелуи с Чаном. Сынмин резко оборачивается, вглядываясь в окна восьмого этажа, силясь понять, куда выходят окна квартиры Минхо и мог ли Чан сейчас видеть его. Мысль о том, что он мог видеть этот поцелуй, отдаётся тупой болью за рёбрами. Он, спрятав салфетку обратно в карман, возвращается обратно и всё же присоединяется к уборке, краем глаза заметив сидящего в углу комнаты Чана — играет с выпущенными из спальни котами, как обычно сюсюкается, чухает за ушами, гладит по спинке, трётся своим носом об их, рождая в Сынмине жгучую зависть. Он бы тоже хотел вот так потереться своим носом о нос Чана. Феликс с Чанбином уходят последними. На посуду встаёт Сынмин, пока остальные разбирают столики и расставляют мебель. В итоге оказывается, что Хёнджин остаётся ночевать у Минхо, а Чан с Сынмином выходят вместе, попрощавшись со счастливым именинником, которому от веселья настолько крышу снесло, что он даже позволил себе обнять Сынмина на прощание и сказать смущённое спасибо. До общаги им — минут десять быстрым шагом, но Сынмин специально делает шаги короче, чтобы побыть с Чаном подольше. Правда, тот необычайно молчалив, и Сынмин, дважды потерпев крах в своих попытках завести разговор, тушуется и замолкает. Снова возникает сжимающее грудную клетку ощущение, что он сделал что-то не так. Что-то, что Чану не понравилось. В таких случаях Вонён раньше частенько наказывала его молчанием. Но как об этом узнать, когда тот ничего не говорит? Или Сынмин выдумывает, и на самом деле Чан просто устал? У Сынмина тоже в голове странная тяжесть и виски сдавливает, хотя к алкоголю он так и не притронулся за весь вечер: общая обстановка и без того была достаточно выматывающей, чтобы разум немного помутился. Они так же молча спускаются в подземный переход. Сынмин бросает взгляд на лампочку, отмечая, что в этот раз мошек в разы меньше. Ладошку жжёт от желания прикоснуться, он сдаётся и осторожно ловит Чана за запястье, ласково обвивая — сердцу мгновенно становится спокойнее. Хочется скользнуть ниже, обхватить ладонь полностью и переплести пальцы, как обычно делают парочки. Чан замирает под той самой лампочкой и недоумённо моргает, опуская затем взгляд на свою руку. Сынмин смущается вниманию, но запястье не отпускает, сжимая крепче, будто если Чан сейчас начнёт вырываться, то он будет стоять до конца и не даст им разъединить руки. Воздух вокруг наливается неприятной тяжестью, сгущается, становится липким. Направленный на Сынмина взгляд Чана такой же. Теперь видна его нервозность и — становится не по себе, пальцы сами соскальзывают с чужой руки — решительность. Та решительность, из-за которой обычно происходят какие-то перемены. Такую он видел у Вонён, когда она предложила ему расстаться. — Сынмин, — голос у Чана от долгого молчания скрипучий и очень низкий. — Я что-то сделал не так? — хмурится Сынмин, пряча ладони в карманы пальто. Под пальцы попадается салфетка с номером Миё, он сжимает её со всех сил, готовясь к худшему. — Что? — удивлённо хлопает ресницами Чан, сбиваясь со своей мысли. Он мотает головой. — Нет, это я сделал что-то не так. Нужно было сделать это раньше, намного раньше, но я… — он запинается, поднимает голову, устремляя взгляд к лампочке. — Теперь это будет сделать сложнее. Не хочу выглядеть эгоистичным ублюдком, но, кажется, другого выхода у меня нет, если я не хочу повторения ситуации. Чан говорит загадками. Сынмин хмурится сильнее, не понимая, о какой ситуации идёт речь. Он корит себя за то, что дотронулся до руки. Возможно, тогда и этого странного, тревожного разговора не было бы. — Хорошо, — тянет Сынмин. — Пояснишь, что ты имеешь в виду? Что ты должен был сделать раньше? Подземный переход не лучшее место для серьёзных разговоров, — а Сынмин отчего-то уверен, что разговор будет серьёзный, — но складывается ощущение, что если они выйдут наружу, не объяснившись до конца, то неотвратимо наступит что-то плохое. — Начнём с того, что я не должен был делать, — опустив голову, чтобы поддерживать зрительный контакт, и выделив погромче «не», произносит Чан. Сынмин готовится к худшему. — Я точно не должен был вестись на твои провокации. Окей, ладно поцелуй, но та ночь… Смутившись и сбившись с ритма, Чан замолкает, чтобы перевести дыхание. Почему он решил поговорить об этом сейчас? Сынмин чувствует, что в голове творится полный хаос, похожий на работу дражиратора, в котором в хаотичном и отчасти лихорадочном порядке сталкиваются, трутся, полируются до блеска друг о друга мысли-драже. Они же нормально общались и существовали рядом всё это время с той ночи. Не избегали друг друга, часто вечерами гуляли, переписывались не только на кондитерские темы и вопрос про то безумие никогда больше не поднимали. Сынмин был уверен, что Чан даёт ему время привыкнуть. Он слишком затянул? — А что с ней? — голос плохо слушается, и тон выходит грубый, с претензией. Чан морщится, словно ему неприятно вспоминать. — Я скажу как есть, — от открытого прямого взгляда у Сынмина дрожат колени, дрожь скатывается холодными мурашками с плеч до лодыжек, неприятно покалывая. — И, скорее всего, это будет нечестно по отношению к тебе, потому как я… вроде как дал тебе подобие надежды или… даже не знаю, как это выразить, а сейчас отберу. — Может, уже скажешь? Хватит воды, — раздражённо шипит Сынмин. Зажатая в кулаке салфетка становится мокрой от вспотевшей ладони. — Во-первых, извини за то, что я с тобой сделал, — выдыхает Чан, сокрушённо качая головой. — Во-вторых, я дал себе пару лет назад обещание больше никогда не связываться с натуралами. И успешно этого правила придерживался, пока не появился ты и всё стремительно не полетело в ад вместе с моими принципами. У Чана дрожит голос, выдавая волнение. Сынмин может только догадываться, насколько эта тема важна для него. Зато ему не нужно догадываться о своих чувствах после этих слов — немного вины, немного злости, по капле ярости и недоумения. — Я… у меня было несколько отношений с такими людьми, — продолжает Чан, а Сынмин почему-то остро реагирует на никак не выделенное «такими людьми», словно они какие-то отбросы. Но тут же мысленно даёт себе по голове, вспоминая, как и сам когда-то так называл Чана. — И я просто не хочу быть трамплином, посредником между человеком и его принятием себя. Первое время всё хорошо, интересно, любопытно попробовать, а потом от меня избавляются, как от переработанного материала. Мол, научил, можешь быть свободен. Не скажу, что у меня были сильные чувства к этим людям, хотя, наверное, в то время для меня они были самыми сильными из испытываемых. Конечно, с тем, что происходит со мной сейчас, они не сравнятся. И именно поэтому я хочу прекратить всё сейчас, пока не зашло всё слишком далеко. Пока я снова не стал трамплином, но уже для тебя, к осознанию своей ориентации. А ведь Сынмин просто взял его за руку. Как долго Чан носил в себе эти мысли? Думал ли он об этом в ту ночь, когда они засыпали вдвоём на его кровати, и потом утром? Думал ли он об этом во время каждой их прогулки по городу? Думал ли он об этом вчера, когда они смотрели онлайн-запись мастер-класса у Сынмина и чуть не заснули друг на друге? Сынмин думал, что Чан даёт ему время, но, оказывается, этого времени у него не было вовсе. — И всё же я что-то сделал, раз ты внезапно решил об это заговорить? — со злостью в голосе выпаливает Сынмин. Он чувствует себя потерянным, лишённым опоры. Слова Вонён о их расставании не так по нему ударили, как этот монолог. — Ты ничего не сделал, — спокойно и твёрдо отвечает Чан, уничтожая любое сомнение в своей неискренности. — Считай это озарением. Я понимаю твоё любопытство. Ты расстался с девушкой, с которой у вас были длительные отношения, тебя колбасит, гормональные качели никто не отменял. Возможно, тебе хочется пуститься во все тяжкие, а моя доброта и очевидная предрасположенность к тебе сыграла с нами обоими плохую шутку. Я должен был это понять раньше, а не позволить надеяться себе и обнадёжить тебя. Что-то кроется в этих расплывчатых формулировках. «С тем, что происходит со мной сейчас». «Очевидная предрасположенность к тебе». «Не позволить надеяться себе». Сынмин хмурится, пытаясь уловить мысль за хвост, вот только она ускользает от него. — Я хочу остаться тебе другом, — продолжает Чан, но боевой запал в его голосе значительно падает. — Но если тебе хочется попробовать с парнем, то давай без меня? Вспыхнувшие за секунду ярость и обида внутри Сынмина тушатся придавившим сверху осознанием. Ему хочется закричать, что Чан, весь из себя такой красавчик, сначала завлёк его в свои сети, а потом вот так бросает. Но потом он вспоминает свою провокацию в парке, требование поцелуя, которого затем добился, практически вынудив Чана поцеловаться. Да и та ночь — он сам набросился, сам дал белый свет. Действительно, если Чан в чём-то и виноват, так в своей предраспол… Озарение болезненным уколом отдаётся в виски. Сынмин распахивает глаза, глупо приоткрывая рот. Лицо Чана размазывается из-за вдруг появившихся цветных пятен перед глазами. Чан всё сказал ему ещё тогда, когда Сынмин попросил, когда вывел его из себя, и тот сдал себя с потрохами. Это было настолько очевидно, что от собственной тупости хочется выть. Чан же достаточно ясно выразил, что бы хотел сделать с Сынмином, а до него только сейчас дошло — это всё не было специальными метафорами для запугивания, а настоящими, искренними, оголёнными, уязвимыми чувствами, выплеснувшимися наружу, потому что он его довёл. Где-то на подкорке сознания Сынмин думал о том, что он для Чана развлечение: глупенький гомофобный натурал, которого можно переманить на свою сторону. Студенческая интрижка, о которой он будет вспоминать, когда уедет в Австралию. Но правда оказалась больнее. Сынмин для Чана не просто привлекателен в том самом смысле. Сынмин для Чана очевидно намного глубже, чем обычная симпатия. От этого знания хочется сгореть. Раствориться сахаром в воде, испариться вместе с алкоголем из горячего сиропа, развеяться просеянной мукой по пространству. Его изнутри раздувает горячим паром, как раздувает под действием высокой температуры эклер. И если температура слишком большая, то эклер трескается, как трескается сейчас Сынмин. В глазах Чана плещется беспокойство и вина, а Сынмин не может как сообразить, что ответить, так и решить, что делать с той обидой — она проникает в его организм, как кусочек расплавленного пластика в кожу. Он потерян. Теперь, осознав чужие чувства, он не может понять свои. Его гнетёт то, что он, скорее всего, не сможет ответить Чану взаимностью, и то, что Чан, скорее всего, прав — им движет любопытство и желание понять, попробовать. Может, он действительно способен испытывать влечение как к девушкам, так и парням, и открыл это только сейчас, с появлением в его жизни человека, который показал ему, что нравиться может не только один гендер? Следовательно, дистанция, которую сейчас пытается выстроить между ними Чан, — самое правильное решение. И всё бы ничего, но его раздирает изнутри желание спросить у Чана напрямую — любит ли он его. Но боится, что не сможет адекватно воспринять ответ и потом с этим знанием жить. — Сынмин, или скажи что-нибудь, или ударь меня, но отомри, пожалуйста, — скуля, просит Чан, не решаясь к нему прикоснуться. Сынмин моргает, стряхивая пелену с глаз. Подземный переход, лампочка в мошках, взволнованный Чан — вон все губы искусаны, а на лице тень беспокойства. — Я тебя услышал, — кивает Сынмин, думая, что другого ответа найти сейчас просто не в силах. У него кружится голова, немного тошнит, а его способность к быстрому анализу ситуации испарилась, точно и не было. — Извини, что повёл некрасиво по отношению к тебе и надавил. Ты прав, мне стоит сначала разобраться в себе. Его лица едва ощутимо касается тёплый воздух — Чан с облегчением шумно выдыхает. Сынмину правда стоит разобраться в себе, но что делать с желанием касаться, обнимать или даже целовать, которое за это время он подавил в себе уже бессчётное количество раз? — Ты жалеешь о том, что между нами произошло? — вскинув голову, спрашивает Сынмин. — Пятьдесят на пятьдесят, — отвечает Чан, вновь не вызывая и процента сомнений в его искренности. — Мне было хорошо, но это было лишнее. Потому что мы сейчас здесь. Он тычет пальцем в пол, наверняка обозначая не подземку, а точку, к которой пришли их отношения. Раздавшиеся на лестнице громкие голоса не дают Сынмину ответить. Две девушки, заметив их, ненадолго замолкают, а потом быстро проходят мимо, переглядываясь друг с другом и тихо посмеиваясь. Их присутствие немного разряжает атмосферу. Сынмину нравится та честность, с которой Чан к нему обращается. Она безумно подкупает и убивает нервозную неопределённость. Такого доверительного уровня с той же Вонён он так и не смог достичь: она вечно путала карты, недоговаривала, громко обижалась. Чан же рубит такие ситуации на корню. И пусть сейчас Сынмину неприятна тема разговора и решение, к которому они пришли, но он готов ценить тот комфорт, который Чан создаёт, избавляя обоих от недосказанности. Впрочем, один вопрос Сынмин всё же задаст. — То есть тогда, в самом начале нашего знакомства, ты меня не обманул? Ты хотел со мной встречаться? На лбу Чана появляется глубокая морщинка — пытается вспомнить, и Сынмин вежливо ему напоминает. — О, нет. Хотелось тебя поддеть. Ты очень забавно возмущался! У тебя вообще очень живое лицо, когда ты не делаешь его высокомерным. — Да не делаю я его высокомерным! — взрывается Сынмин, подпрыгивая на месте и всплёскивая руками. Салфетка, которую он сжимал в руках, падает под пристальным взглядом обоих на пол подземки. — Зачем тебе салфетка? — удивляется Чан, наклонившись, чтобы поднять её. — Это Миё-нуна сунула. Попросила написать в свободное время, — отчитывается Сынмин, и от его внимания не ускользает, как на секунду дёргается уголок губ Чана. — Напиши. Она хорошая. Чан кладёт салфетку ему в карман, хлопает по нему и кивает в сторону выхода. — Идём? Они выходят из душной подземки на свежий ночный воздух, который заполняет слипшиеся лёгкие, раздувая их, как стеклодув выдувает игрушку из стекла. Чан идёт на шаг впереди, потому что Сынмин, засмотревшись на его затылок, раздумывает над тем, что ему стало значительно легче от того, что Чан влюбился в него не с первого взгляда.

***

Их общение меняется не самым кардинальным образом, но достаточно, чтобы Сынмин начал скучать. Но он не жалуется и довольствуется тем, что есть, чтобы не потерять и эти крохи. Оказывается, просто дружить и дружить с привилегиями — это разные вещи. И вот сейчас у них просто дружба. Прогулки сокращаются, Сынмин практически перестает приходить в комнату Чана, но на переписки это не влияет, как и на общение в университете. В целом им и так пришлось бы пожертвовать совместным временем, потому что одновременно с навалившейся учёбой Чан устраивается помощником кондитера в ресторан, а Сынмин возвращается на свою прежнюю подработку, да и в целом решает сосредоточиться на занятиях. Правда, на день рождения Вонён он в итоге сходил и сделал вывод, что они приняли верное решение расстаться. Вонён будто расцвела, стала более активной и не такой нудной, а ещё не стеснялась обсуждать своих ухажёров при Сынмине. Миё он так и не написал, но она частенько вылавливает его в коридорах университета просто поболтать. Сынмин чинно держится на расстоянии, но она так и не предпринимает больше попыток его поцеловать. Он набирается смелости, чтобы пригласить к себе на новогодние праздники друзей, включая Чана, но узнаёт, что тот собирается лететь в Австралию, а без него затея перестаёт иметь смысл. Поэтому выходные он проводит вдвоём с отцом, согреваясь лишь фотографиями из тёплого Сиднея. Вместе со всем Сынмин пытается и разобраться в себе и даже однажды посещает гей-бар, выбрав самый дальний, чтобы случайно не засветиться перед знакомыми. Он достаточно напряжён, чтобы там расслабиться, чувствует себя очень неуютно среди целующихся мужчин и всегда прячет взгляд, смущаясь проявлений такой интимности. Его внимание привлекает один парень, с которым в итоге он и разговаривает весь вечер. Честно сообщив, что он в той стадии, где не до конца определился, Сынмин ждёт, что от него тут же отойдут, но парень остаётся и будто загорается сильнее. Они уходят из бара вместе, но дальше мастурбации дело не заходит. Сынмин удостоверяется, что мужская рука на члене в целом его не смущает, как и мужское тело, но возбуждается он не то чтобы сильно и скорее догоняет себя фантазиями в голове, чем действиями партнёра. Телефонами они не обмениваются. Сынмин затем неделю избегает смотреть Чану в глаза, а тот, кажется, всё понимает и не донимает его вопросами и своим присутствием, давая привыкнуть. Третий курс начинается с того, что Сынмин теряет соседа — Феликс переезжает жить к Чанбину. — Хэй, Крис ведь тоже до сих пор один живёт. Может, съедетесь? Мысль эта достаточно приятная и очень хорошо чешущая Сынминовы желания, но он прекрасно понимает, что как только они съедутся, то дружбе конец. Пусть он до конца не определился со своим отношением к Чану, боясь признать, что симпатия у него отнюдь не дружеская, но не признавать появляющееся между ними напряжение, когда они остаются наедине, глупо. В голове периодически возникает мысль о том, что Чан через полтора года уедет в Австралию насовсем, лишив тем самым Сынмина возможности что-то начать. Но начинать это «что-то» страшно. Было так легко и просто в пятнадцать лет начать встречаться с Вонён, когда вы два неопытных подростка с кашей вместо мозгов. И так сложно, когда вы уже взрослые и осознаёте все риски и последствия, если что-то пойдёт не так. Стоят ли эти последствия, чтобы рискнуть и попробовать, насладиться моментом, держа в уме, что когда-нибудь это может закончиться? И пока достойного решения не было найдено, Сынмин просто наблюдает и вкладывается в учёбу до последней частички себя. Тяжелее всего со взглядами. Раньше Сынмин их не замечал, поэтому и жил спокойно, а сейчас буквально чувствует их на себе: на лице, на руках, на шее, на спине. Чан смотрит на него, думая, что Сынмин не видит. А он действительно не видит, но чувствует. Иногда Чан зависает так, что приходится пару раз щёлкнуть его по носу, чтобы отвис. Такое внимание Сынмину одновременно и льстит, будоражит, заставляя трепетать, и пугает, потому что чужой взгляд с каждым разом будто становится тяжелее — он придавливает, сковывает, проникает под кожу. Почти физически осязаемый, этот взгляд будто вынуждает повернуться, чтобы поиграть в гляделки, бросить вызов. Чану совершенно точно не нравится Миё, потому что его лицо всегда становится жёстче, когда она подходит к Сынмину поболтать. Сначала он думает, что показалось, но стоит пару раз специально задержать Миё, коснуться её плеч ладонью, громко посмеяться над шуткой, а потом украдкой бросить взгляд на Чана, и пазл складывается быстро и окончательно. Чужая ревность оказывается приятной. Как и забота. Неудачно подхватив вирус, первые две недели мая Сынмин проводит с высокой температурой, заложенным носом и слабостью во всем теле. Домой ехать он отказывается наотрез, чтобы не заразить отца, у которого иммунитет и без того слабый из-за возраста. И всё время болезни Чан готовит ему супы, ходит за лекарствами, периодически навещает, чтобы проверить состояние, приносит конспекты и рассказывает о том, что было на занятиях. Но лучше супа и лекарств помогает прохладная ладонь на горячем лбу — от неё Сынмин засыпает чуть ли не мгновенно. Или помощь в конкурсе, в который Сынмин ввязывается, чтобы проверить свои возможности и заодно удовлетворить амбиции, но не рассчитывает со временем. Чану хватает одного «плохо» на вопрос «как дела?», чтобы прийти к нему вечером в цех и помочь с оформлением. Про занимание столов на практике, помощь с перетаскиванием тяжёлых металлических чаш или огромных пластов слоёного теста, страховку от ударов дверцами духовок, настройку оборудования и прочее Сынмин и вовсе молчит. Это стало чем-то самим собой разумеющимся. И он не хочет быть эгоистичным, поэтому старается отплатить Чану тем же, особенно когда у того наступает черная полоса.

***

Сынмину смешно от того, как Чан старается делать вид, что ничего не происходит. Но что-то определённо происходит. После первого семестра их вновь распределяют по организациям. Сынмин попадает в элитную кондитерскую, до которой добираться с двумя пересадками на метро, под предводительством одного из знаменитых шефов Кореи. Чан — в ресторан в районе Каннам, который славится своей кухней и отвратительным характером владельца. Изменения Сынмин начинает замечать со второй недели стажировки, когда из обычно жизнерадостного и бодрого Чана словно выкачали эту самую жизнь и окунули в серые краски. Можно подумать, что тот устаёт на работе, но Чан был одним из самых выносливых и сильных людей, которые только встречались Сынмину. Подозрения коснулись семьи и здоровья, но Чан лично ему сказал, что ничего не произошло, а причиной плохого настроения и уныния были сложные задания на стажировке. В целом Сынмин ему поверил, но не до конца, потому как сутью этих заданий с ним так и не поделились. А Чан был одним из тех, кто любил разбирать интересные задачки, продумывать несколько вариантов, подбирать новые решения — это основная тема всех их вечерних разговоров и переписок. Так что что-то определенно происходит. Редко дающая сбой интуиция чуть ли не пузырится медовой карамелью, стоит кинуть взгляд на вернувшегося со стажировки разбитого Чана. Прояснить ситуацию удаётся только благодаря случайно подслушанному разговору. Сынмин этим не гордится, но уж как получилось. Вечером он спускается к Чану, чтобы в очередной раз проверить его состояние и принести еды: Сынмин частенько забывал, что живёт один, а не с Феликсом, и продолжал готовить на двоих. А чтобы не пропало, таскал контейнеры к Чану, который в последнее время не успевал готовить. Дверь в комнату, из которой доносился разговор на повышенных тонах, была неплотно закрыта. Сынмин честно не хотел подслушивать и собирался толкнуть дверь, как замер, услышав своё имя. — Я прекрасно понимаю, что у тебя проблемы, которые так просто не решить, — в свистящем, чуть надрывающемся голосе узнаются нотки Минхо. — Я сам не знаю, как поступить в этой ситуации. Но почему ты боишься сказать об этом Сынмину? — Зачем ему это знать? — у Чана напротив голос тихий, уставший. Бледный. Всё же при Сынмине он старается казаться бодрым, хотя эта фальшь будет слышна даже незнакомому человеку. — Затем, что у он у меня каждый день спрашивает, знаю ли я, что с тобой происходит, — недовольно отзывается Минхо. Сынмин морщится. Ну не прямо каждый день, может, раз в два дня. — Мне несложно ему соврать, но смотреть на его мучения уже невыносимо. — Ты же любишь смотреть на его мучения, — хохотнув, отвечает Чан, и хохот этот неловкий и сильно наигранный. Сынмин крепче сжимает контейнер с рагу в руках. — Не спорю — он забавный, когда злится и страдает, — далее следует секундная пауза, и голос Минхо теряет в громкости пару делений, окрашиваясь усталостью. — Но всё же он беспокоится о тебе, и, как друг, заслуживает знать, что с тобой происходит. Тебе было бы нормально, случись у него похожая ситуация, из-за которой он бы стал мёртвой версией себя и молчал? — С ним такая ситуация не случится, — в голосе появляются стальные жёсткие нотки. — Конкретно твоя, возможно, и нет, но от скотского обращения никто не застрахован. Сынмину надоедает слушать и не понимать, о чём идёт разговор. Он без стука толкает дверь и заходит внутрь. Минхо и Чан одновременно вздрагивают, оборачиваясь к нему. Лицо Минхо разглаживается от облегчения, в то время как у Чана оно темнеет от испуга. Становится до скрежета в горле обидно. Не от того, что Минхо знал и не рассказал, а от того, что Минхо Чан открылся, а Сынмину — нет, очевидно, не посчитав их отношения достаточно доверительными. — Я принёс еду. Много приготовил, — покачав контейнером, бесцветно произносит он, под гробовое молчание проходит дальше и ставит его на стол. Ему хочется разразиться гневной тирадой, но горло сдавило от сильных эмоций. Кажется, сейчас он сможет только плеваться. Причём в обоих. Жаль, что его слюна не ядовита. Под всё ту же звенящую тишину он идёт обратно к двери, замирая от протяжно-жалобного: «Сынми-и-ин-и». — Я ушёл, — спохватывается Минхо и огибает застывшего Сынмина, напоследок заглянув ему в глаза и тихо произнеся: — Прости. Он закрывает за собой дверь, оставляя их вдвоём. — Это рагу? — спрашивает Чан, указывая на контейнер и неловко почёсывая затылок. Закрытая поза, застывшее лицо, преувеличенно бодрый голос — всё говорит о том, как ему сейчас неудобно. Вместо ответа Сынмин хватается за ручку двери, чтобы выйти. — Нет, подожди! — запальчиво кричит Чан. Позади слышны шаги, а потом раздаётся обречённое: — Давай поговорим. — Мне не нужно делать одолжение, хён. Если ты не хочешь рассказывать о том, почему уже третью неделю ходишь своей тенью, и не просишь никакой помощи, значит, так тебе комфортно, — холодно произносит Сынмин, но оборачивается. Ссутулившийся, словно на его плечи уронили блоков сто замороженного сливочного масла, Чан вызывает неуправляемый приступ жалости. Хочется подойти и обнять, прижать к себе и защитить от всех проблем этого мира. Вот только Сынмину такое право не дали. — Я всё же расскажу. Сядешь? Они садятся за стол. Между ними стоит контейнер с рагу, Сынмин считает пузырьки на запотевший крышке, лишь бы не сверлить Чана взглядом и не добавлять ему неудобств. Сердце тревожно бьётся, уши закладывает от стучащей в висках крови. Раздражение и обида вырождаются в злость, от которой припекает грудь. Сынмин скрещивает руки. — Я не хотел отвлекать тебя пустяками, — начинает Чан, и Сынмин, не сдержавшись, тут же перебивает: — Пустяками?! Хён, ты себя видел? У меня ощущение, что ты на каторгу ходишь, а не на стажировку. — В каком-то смысле так оно и есть, — невесело улыбнувшись, выдыхает Чан и протирает лицо ладонями, испещрёнными мелкими шрамами и ожогами. Сынмин хмурится, заметив это только сейчас. Аккуратность и осторожность — два принципа, которых Чан всегда придерживался. Это скорее у Сынмина будут все руки в порезах, потому что ему периодами свойственна нетерпеливость. Как, например, сейчас, когда от невозможности усидеть на одном месте он подрывается и начинает мерить шагами комнату под тихий рассказ. — Ничего сверхъестественного и ужасного нет. Я на самом деле даже ждал, что когда-нибудь меня это догонит. Я думаю, ты в курсе, что шеф Ю, в ресторане которого я сейчас работаю, достаточно жёсткий и принципиальный человек. — Сынмин кивает. — У него на кухне идеальная дисциплина и атмосфера, как на бойцовских рингах, где из тебя высасывают всё, на что ты способен, и в ответ вместо «Ты молодец» говорят «Ты ужасен» вне зависимости от результатов. Сынмин наслышан о таких шефах, и шеф Ю не единственный в Корее, кто использует такой подход в работе. Неужели он настолько зверь, что ушатал даже выносливого и стойкого к задачам Чана? — А ещё он гомофоб, — выдыхает Чан, и Сынмин замирает с поднятой ногой, не успев сделать шаг. Кровь отливает от лица, в груди горячая злость меняется леденящим страхом. — Очень ярый гомофоб, которому в первый же день кто-то доложил о моей ориентации. Он спросил прямо, я ответил честно, за что и поплатился. Работаю на самых грязных позициях, к кондитерке меня вовсе не допускает, если не считать пересчёта полуфабрикатов. Он вечно недоволен тем, как я готовлю, заставляя переделывать по несколько раз. Про крики, издёвки и неприятные высказывания типа «Пойдешь обедать после нас», «Не стой рядом со мной, мне противно» или «Трахать мужиков, значит, тебе нравится, а мыть котёл от масла не нравится?» я уже молчу. Непонятно, от чего Сынмину было в жизни больнее: от ожога карамелью или от этого пропитанного отчаянием рассказа. На смену страху приходит неистовая ярость, она охватывает тело пламенем, побуждает пойти бороться с несправедливостью и бить мудакам морды. Чан же, договорив, подтягивает к себе ноги, упираясь стопами в сиденье, и закрывает лицо руками. Сынмин преодолевает расстояние между ними в пару шагов и крепко обнимает, позволяя Чану упереться лбом себе в плечо. Некогда сильный и уверенный в себе человек сейчас выглядит уязвимым, потерянным, слабым. Ярость в Сынмине буквально клокочет, сжигает адекватные мысли, ему становится жарко от одной лишь мысли, что кто-то в современном мире ещё может позволить себе так обращаться с работниками, высмеивая даже не способности и потенциал, а чёртову ориентацию. Какая ему, нахуй, должна быть разница, кого любит его сотрудник, если тот хорошо выполняет свою работу? А в том, что Чан такой, Сынмин нисколько не сомневается. — Почему ты не сказал мне об этом раньше? — тихо шепчет он, касаясь губами холодного уха. Конечно, Сынмин не сможет никак повлиять на ситуацию, вряд ли сейчас у них получится заменить организацию, да и, насколько он знает, этот ресторан давно сотрудничает с университетом и вероятность того, что они пойдут на уступки, крайне мала. У шефа Ю — авторитет и слава, у Чана — студенческий билет. Но зато Сынмин точно мог бы поддержать его, утешить, чтобы Чан не оставался один на один с собой, не замыкался в себе и не верил в слова, которые произносит поганый рот. — Ты всё равно ничего не изменишь. Я буду любить мужчин, шеф Ю будет любить унижать людей. Я не хотел тебя нагружать своими проблемами. Сынмин чувствует, как шевелится футболка на плече от движений губ. — Разве мы не друзья? — Друзья, но… — Чан глубоко вздыхает и отталкивается, выпутываясь из объятий, глаза красные, но слёз в них нет. — Не хочу, чтобы ты видел эту сторону моей жизни. Да, она сложная, да, мне приходится бороться с общественным мнением и прогибаться под таких гомофобов, как шеф Ю, но это мой выбор, следовательно, и ответственность за него несу я. — Молодец, неси. — Сынмин подтягивает стул к себе и садится рядом, укладывая ладони на холодные стопы Чана. — Почему ты отказываешь мне в сопереживании? Почему я не могу тебя поддержать? Разве легко справляться с травлей в одиночку? Довёл меня до того, что мне пришлось общаться почти каждый день с Минхо! — У Чана вырывается тихий смешок, Сынмин внутри себя ликует. — Я словно вернулся в свои семнадцать-девятнадцать лет, когда мы жили в том районе Сиднея, где геев не признавали как человеческий вид. Родителям пришлось переехать, а мне — свыкнуться с мыслью, что не все рады видеть меня таким, какой я есть. — Я рад, — пылко произносит Сынмин. — Поначалу же нет, — его грустная усмешка режет Сынмина без ножа. — Ты боялся меня, а может, презирал. Не разговаривал, на занятиях отсаживался, если я садился рядом. Наверное, только совместный проект как-то смог тебя переубедить на мой счёт, хотя я очень сильно боялся, что ты откажешься от меня. От слов Чана возникает ощущение, словно тебя лицом макают во что-то неприятное. Сынмин морщится. Он вспоминает то занятие, где объявили пары на проект, вспоминает, какое открытое и доброе было лицо у Чана, который, оказывается, в этот момент его боялся и сильно нервничал, но ни единой морщинкой не выдал себя. — Но меж тем ты всё равно был ко мне добр. Сделал за меня тарталетки, помог добраться до остановки… Чан пожимает плечами. — Ты был потерянный. Тебе хотелось помочь. — Доброта тебя погубит. — Она уже, — туманно отвечает Чан и переводит взгляд на контейнер. Его лицо разглаживается, в глазах появляется тепло. — Его можно есть сразу или нужно подогреть? — М? — забывшись в своих мыслях, дёргается Сынмин, следит за его взглядом и кивает. — Оно ещё тёплое, можно не греть. — Составишь компанию? — Конечно. Сынмин не разрешает Чану встать и хозяйничает в его комнате, доставая тарелки, палочки, ставя чайник и подготавливая заварку. Остаточные эмоции после разговора продолжают бурлить и распалять ярость, от множества неприятных мыслей начинает болеть голова. Становится легче, когда, внимательно понаблюдав за Чаном, Сынмин видит, как топкое напряжение покидает его, как разглаживается лицо, как уходит покраснение с глаз, как на губах появляется робкая, но искренняя улыбка, как расправляются плечи. — Я сейчас приду, — предупреждает Сынмин и выходит за дверь. Он собирает у себя в комнате вещи: пижаму, сменное бельё, одежду на завтра, рюкзак, накладывает ещё контейнер с рагу, берёт термос и принадлежности для умывания — и только потом спускается вниз. Под недоумённое молчание Чана он раскладывает свои вещи на пустующей кровати. — Сплю сегодня у тебя. — Зачем? — Захотелось, — пожимает плечами Сынмин, сам до конца не осознавая свой порыв. Ему просто хочется быть рядом. Да, не в его силах как-то повлиять на то, что происходит на стажировке, но зато точно в его силах попытаться поддержать друга. Чан никак не комментирует его желание. Они вместе моют посуду, также вместе умываются и затем переодеваются в пижамы — Сынмин придирчиво оглядывает чужое тело, заметив несвойственную ему худощавость. Кровать узкая, и Сынмин вполне отдаёт себе отчёт, чем может аукнуться его нежелание оставлять Чана одного. Одно неверное движение, вздох, взгляд — и держать себя под контролем будет сложно. Чан берёт себе тонкий плед, мотивируя тем, что в комнате жарко, а он и так почти всегда спит без одеяла, которое отдаёт Сынмину. Спасибо, что хотя бы спать будут не под одним. Чан отворачивается к стенке, а Сынмин, недолго подумав, обнимает его со спины. Сбившийся между их телами комок одеяла мешается и неприятно давит под рёбра, но убрать его — значит прильнуть ближе, вжаться, почувствовать чужой жар и раствориться в нём. У них было не так уж и много тактильных контактов, но Сынмин до одури соскучился по близости и ощущениям, которая она дарила. Он засыпает сразу после того, как слышит, что прерывистое, тяжелое дыхание Чана становится тихим, размеренным, спокойным.

***

— Ты переехал к Крису? — округляет глаза Феликс. Коктейльная трубочка вываливается из его рта. Сынмин невозмутимо мешает ложкой чай. Говорить о переезде не хотелось, но Феликс заглянул вечером, чтобы забрать остатки своих вещей, до которых с полгода не мог добраться, и очень удивился тому, насколько пусто выглядит половина Сынмина — будто нежилая. И Сынмину пришлось рассказать. — Да. — А почему все вещи не перевёз? — недоумённо моргает Феликс. — Я ненадолго, пока не закончится его стажировка. А она должна была закончиться на следующей неделе. Кажется, Сынмин ждал этого дня даже больше, чем Чан, который заметно приободрился с того времени, как они стали жить вместе. Точнее, ночевать, потому что виделись только ночами — их графики не совпадали. — А что с ней? — Сам спроси. Я сплетничать не буду. Там достаточно серьёзная ситуация. — И ты переехал к Крису, чтобы что? — хлопает ресницами Феликс. Его лоб разрезает задумчивая морщинка, как всякий раз, когда он пытается решить какую-то задачу. — Чтобы оказать ему поддержку, — с той же ноткой невозмутимости отвечает Сынмин. У него ощущение, будто он балансирует на краю пропасти под названием «неискоренимое любопытство Ли Феликса» и вот-вот туда упадёт. — Какого рода? — Дружеского. Морщинка на чужом лбу становится глубже, в глазах сгущается сомнение. Дружеского. Конечно. Того самого дружеского, когда Сынмину приходится просыпаться на полчаса раньше, чтобы одуплиться и быстро встать, не выдав неоднозначную реакцию своего тела на совместный сон. Первое утро они встретили, лёжа в обнимку — Сынмин чуть не умер от жара его тела, но и сдвинуться с места не смог, посчитав, что эта смерть могла бы быть приятной. Член его, видимо, посчитал так же. Сынмин варился в этом сладостном сиропе из бесстыжего возбуждения и щекотливой опасности быть застигнутым, пока спящий Чан не решил закинуть на него повыше ногу. Он резко проснулся, а Сынмин так же резко слетел с кровати и едва успел впихнуть себя в тапочки, чтобы не выбежать за дверь босиком. Эту ситуацию они замяли, не обсудив, а Сынмин теперь предусмотрительно ставил будильники, чтобы не попасть врасплох. Тело реагировало на близость в одном случае из трёх — в зависимости от общей усталости на смене. Ему совершенно не нравится та искра внезапного осознания, которая мелькает в глазах Феликса. Вот и зачем он согласился пойти с ним вечером в кафе? Пил бы сейчас спокойно чай в комнате и ждал возвращения Чана со смены. — Только не говори, что он перетягивает тебя на свою сторону! — выпаливает Феликс, запинается, смущаясь, и быстро исправляется. — Нашу. Сейчас уже, получается, нашу сторону. — Блядь, Феликс, — не сдерживается Сынмин. Выпущенная из ослабших пальцев ложка громко звенит о борт чашки. — Ни на какую сторону он меня не перетягивает! — от резанувшего воспоминания о разговоре после дня рождения Минхо становится больно. Сынмин ядовито бормочет, сдаваясь. — Скорее наоборот, делает всё, чтобы я туда не затянулся! — Что?! Феликс аж подскакивает на месте, всплёскивает руками, чудом не задевая бокал, и воззряется на него так, будто тот умер и минуту назад воскрес. Сынмин прячет пылающее лицо в ладонях. Обидно, что вот так поддался на слабую провокацию, которая не то чтобы ей и являлась. Наверное, складывающаяся ситуация, в которой он варится уже значительно количество времени без возможности с кем-то обсудить то, что происходит, и получить мнение со стороны, его порядком выматывает. Сам он разобраться не в силах, Чан не то чтобы спешит помочь, очевидно, тоже боясь сделать что-то не то, а Феликс… Феликс всегда был на его стороне. В плане дружеской, а не гейской. Отодвинув кружку с чаем в сторону, Сынмин складывает руки на столе и начинает рассказывать: его буквально выворачивает словами, мыслями и эмоциями. Лицо Феликса, как экран телевизора, транслирует всё то, что он испытывает от рассказа — даже не нужно уточнять мнение. Когда Сынмин замолкает, Феликс ещё с пару минут молча пялится пустым взглядом перед собой и за один глоток выпивает свой потеплевший молочный коктейль, слизывая пенку с губ. После рассказа становится легко. Будто провёл ревизию в холодильнике и выбросил всё ненужное, а нужное упорядочил и красиво расставил по полкам. Наверное, давно надо было поговорить хоть с кем-нибудь, а не пытаться выбраться из этого болота в одиночку. — Наверное, когда-нибудь, — начинает Феликс, отбивая пальцами дробь по столу, — я пойму, почему Минхо-хён всегда оказывается прав. — Он-то тут при чём? — Потому что он уверен, что ты играешь за обе стороны. — Ага, поэтому сводит меня каждый раз со своими подружками, — фыркает Сынмин и закатывает глаза. В груди что-то тревожно сжимается — неужели он настолько очевиден для кого-то? — Получилось? — Нет, конечно. Они меня не привлекают! — А Крис привлекает? — хитро улыбается Феликс и от того, как резко вытягивается у Сынмина лицо, бесстыже громко смеётся, рождая желание побить его за издевательство. — Хах, — он вытирает выступившие слёзы пальцами и хитро щурится. — Вообще, это в стиле Криса — сначала упасть, а потом подумать и всё отрубить. И я на самом деле понимаю, почему он тебе тогда это сказал. В ожидании продолжения Сынмин молчит, а Феликс вперивает немного остекленевший взгляд в стол, набираясь смелости для рассказа — откровенность за откровенность. — Ну, я когда понял про Чанбина, сразу — почти сразу — к Крису побежал. Во-первых, он хохотал надо мной минут пять! — возмущённо надув щёки, рычит Феликс. — А во-вторых, спустил с небес на землю. Мол, чувства — это хорошо, но мир вокруг не будет ко мне расположен. Как человеку, выросшему в более свободной стране, мне легко признать факт того, что мне нравится парень. А вот Чанбину, который вырос в Корее, будет сложно. Да и нужно ли ему это? Понятно, что мы не собирались ничего выпячивать, но всё равно так или иначе обществу может показаться это подозрительным. Плюс семья, и это всё очень сложно, — Феликс вздыхает. — Он своей чёртовой рациональностью отрубил мне крылья на мгновение. Я подумал, что действительно своими чувствами могу сделать хуже Чанбину и перестал с ним общаться, подумав… ну переболею. А Чанбин, — на его губах расцветает мягкая улыбка. — Он сам потянулся, искал встреч, обеспокоенный тем, как я резко исчез. Ну я ему и сказал прямо, и о том, что чувствую, и о рисках, и о проблемах. — А он? — выдыхает завороженный историей Сынмин. Живот трепетно подрагивает. — Сказал, что не против попробовать, — пожимает плечами Феликс и улыбается ярче полуденного солнца в июне. — У меня это впервые, у него впервые. Мы оба ничего не теряем. — Везёт, — беззлобно хмыкает Сынмин. Он ведь, по сути, тоже ничего не теряет, зато теряет Чан. — А мне вот не повезло связаться с опытным, у которого уже есть определённый груз за плечами. — А ты бы хотел попробовать? — интересуется Феликс с любопытством заглядывая в глаза. Сынмин отчего-то краснеет — он только об этом последние полгода и думает. — Я понимаю Криса, который не уверен в твоих чувствах, но зато он в тебя влюблён как волк, — усмехается Феликс, а Сынмин вскидывает голову. — Что это значит? — Это значит из разряда «раз и навсегда». И на самом деле видно очень сильно. — Феликс усмехается снова. — Я осознал это ещё с того мастер-класса в прошлом году, когда он к тебе сорвался. Это же такая мелочь, он мог отдать коробку мне, я бы привёз её в общагу, а на следующий день ты бы вернулся и попробовал. Но Крис поехал сам, ещё и был весь мастер-класс в очень подавленном состоянии. А когда тебя карамелью обожгло? К нему преподаватель боялся подойти, настолько он был обеспокоен и зол, пока держал тебя до приезда скорой. А про его: «Сынмин-и такой милый и забавный, когда дуется», или «А вы знали, как хорошо у Сынмин-и получается шоколадный декор», — передразнивая голос Чана, пищит Феликс. У Сынмина предательски краснеют уши. — Я вообще молчу. Мы собирались тогда без тебя, ты уезжал к отцу, и половину вечера он трещал о тебе, пока Минхо-хён не приказал ему заткнуться, иначе он всё тебе расскажет. Эх… мне кажется, Чанбин на меня и вполовину так не смотрит, как смотрит на тебя Крис. Не понимаю, как ты ещё не сгорел. Сынмин горит прямо сейчас. Кровь приливает к лицу, ладони резко потеют, лёгкие сжимаются от осознания, как долго длится эта канитель. — Точнее, раньше я думал, что ты не замечаешь, потому что… ну, — Феликс мнётся, указательным пальцем задумчиво трогая нижнюю губу. — Потому что тебе всё равно. Тебя привлекают девушки, и поэтому ты не воспринимаешь интерес с мужской стороны. — Я стал замечать после того разговора, — перебивает Сынмин, ерзая на стуле. — Но не знаю, что с ними делать. Чан выразился достаточно понятно, что ему не нужны отношения на попробовать. А я не знаю, как мне определиться, если не попробую. Как я могу дать какие-то гарантии, когда сам не знаю, что со мной происходит и что мне нужно. Окей, я попробовал с другим парнем, в целом это было… ну нормально, но не так, как было с Чаном… — Ты пробовал с другим? — выпаливает Феликс, распахивая в ужасе глаза. — Крис в курсе? — Напрямую я не говорил, — морщится Сынмин. — Но, думаю, он понял — я его избегал неделю, — он делает глоток остывшего чая. — У нас договорённость не переступать черту, но как мне оставить его одного, когда на стажировке творится дичь? Не делай такие глаза, я всё равно не скажу, — качает головой Сынмин, а Феликс недовольно дует губы. — Но и спать каждый раз вместе… это выматывает. И распаляет одновременно, увеличивает желание чаще касаться, даже невзначай, даже когда оно того не требуется Чану, но так требуется душевному равновесию Сынмина. — Но зато он стал спокойнее и перестал напоминать смерть. Ты видел его руки? У меня ощущение, будто там бьют кнутом! — Спрятанная где-то глубоко ярость вновь охватывает Сынмина своим пламенем. — Понятно, что работа на реальной кухне — это не то же самое, что у нас на студенческой, но там совсем перебор с дисциплиной. Они же высасывают из него жизнь! Иногда он приходит настолько изнурённый, что приходится впихивать в него еду силком! Он сильно похудел и осунулся. Ненавижу этот ебучий ресторан и конкретно шефа Ю! — со всей злостью выплёвывает Сынмин, до побеления костяшек сжимая ручку чашки. Феликс напротив почему-то улыбается — так блаженно и ярко, будто пригревшийся кот на солнышке. — Жаль, что Крис не слышал всего того, что ты сейчас наговорил. Наверное, тогда бы он изменил свое решение и дал вам шанс. — Ты вообще слышал, что я сказал?! — Да, я слышал, как ты сильно беспокоишься за Криса, переживаешь за его эмоциональное и физическое состояние, и что тебе очень сильно хочется набить морду подонку, который с ним это совершил. Я бы чувствовал то же самое, если бы подобные вещи происходили с Чанбином. Сынмин бы хотел, что подобные вещи ни с кем никогда не происходили. Это аморально, неэтично, убивает всю мотивацию работать и творить. Их вечерний ужин приходится прекратить после того, как у обоих одновременно вибрируют телефоны. Феликсу пишет Чанбин с просьбой вернуться домой, а Сынмину пишет Чан, оповещая, что он спустился в метро. С недавнего времени, когда у Сынмина был выходной, он встречал Чана у станции. Они прощаются у дверей кафе, расходясь в разные стороны. Сынмин благодарен Феликсу за то, что тот не только выслушал, но и адекватно воспринял ситуацию: не бросился защищать кого-то одного, а постарался трезво оценить происходящее. Слова о том, что Чан влюблён, как волк, грели Сынмина всю дорогу до станции. Может, действительно стоит перестать сомневаться и решиться сделать первый шаг к сближению? Чан до сих пор его любит, а Сынмин… Сынмин, наверное, тоже. У него расплывчатое понятие этого чувства после отношений с Вонён. По крайней мере, он точно знает, что его настроение зависит от настроения Чана, что ему хочется проводить с ним всё свободное время, хочется заботиться и чувствовать присутствие рядом. Чан делает его жизнь стабильной и наполненной смыслом. Возможно, это оно и есть? В конце концов, заголовок одной статьи на сайтах про принятие себя гласил, что мы любим не гендер, а человека. От размышлений стоящего у афишной тумбы Сынмина отвлекает хлопок дверей подземки и выбежавший наружу Чан. Он вскидывает руку, чтобы махнуть, но тут же её опускает, заметив за Чаном другого парня — ему незнакомого, но зато хорошо знакомого Чану. Парень миловидный, сверкающий улыбкой, он часто касается Чана — то ударит в плечо, то погладит по локтю, они активно общаются, и Сынмину становится больно, когда он видит на лице Чана искреннюю счастливую улыбку. Он такой не видел достаточно долго, а какому-то невнятному прощелыге парой предложений удалось её вызвать. Обернувшись назад, Чан замечает его, машет рукой и прощается со своим знакомым, крепко того обнимая. У Сынмина пригорает. Как пригорает заварное тесто, которое ты вернул в сотейнике на плитку и выпариваешь из него остатки воды до маслянистой корочки внизу. Пригорает, как пригорает бисквит в духовке с неправильно выставленным таймером. Пригорает, как густой заварной крем к стенкам кастрюли. — Привет, — здоровается Чан, подходя ближе. Сынмин хмуро ему кивает. — Кто это был? — в голосе ощутимо чувствуется претензия и плохо подавленное собственничество, но Чан, кажется, не обращает на это внимания. — Это Ли Минги. Он работал в том году в «GaruHaru», когда я проходил стажировку. Сейчас неожиданно встретились и разговорились. Оказалось, он в своё время проходил стажировку там, где прохожу я сейчас. — Он тоже гей? — Да, — кивает Чан и в следующую секунду хватает Сынмина за локоть, отталкивая в сторону. — Осторожно, Сынмин-и, лужа же. Сынмин тупо лупит на лужу, в которую чуть ли не наступил — настолько ревность затуманила его внимательность, огибает её и равняется с Чаном, вставая плечом к плечу. То, что этот Ли Минги оказывается геем, нисколько ситуацию не облегчает. — Пожаловались друг другу на шефа. Минги настрадался так же, как и я. Кто-то спалил его ориентацию на третий день, а потом полилось говно по бочкам. Стажировка закончилась продолжительной депрессией, но он это преодолел и сейчас работает в хорошим ресторане с нормальным шефом. Предложил встретиться, как закончится моя каторга. — И ты согласился? — ревниво выпаливает Сынмин и тут же жалеет. Не его дело, с кем и куда будет ходить Чан, но, чёрт, как же горит всё в груди огнём от несправедливости! — Почему нет, — пожимает плечами Чан. У Сынмина длиннющий список аргументов, почему, но он молчит, упрямо поджимая губы и яростно шагая — наверняка от его горящих стоп на асфальте остаются горелые следы. Больше они не разговаривают: Чан погружается в свои мысли, а Сынмин боится сказать что-нибудь лишнее и грубое. Оказавшись в комнате, он уходит на кухню подогревать еду, а когда возвращается, то застаёт Чана за столом и с телефоном в руках. Он думает худшее, пока Чан не говорит, что переписывался с мамой — это немного остужает пыл ревности. Они засыпают, отвернувшись друг от друга: Чан — привычно к стенке, а Сынмин, посчитав, что не сможет себя сдерживать, если обнимет — ему и так сложно находиться в одной постели — к противоположному краю.