Без права на выбор

Индржих вошёл в тёмный сарай, низкий, с прорехой в крыше, пропитанный запахом крови. Воздух был густ, неподвижен. Молча сняв с плеч трофей, бастард принялся за дело: сперва ловко подвесил заячьи туши, затем, с усилием, поднял на крюк косулю. Мышцы на руках вздулись, когда он подтянул тушу — и почувствовал, как с её тонкого меха скользнула тёплая капля крови прямо на его кожу. От неожиданности он едва вздрогнул и опустил свой взор ниже — невольно заглянув в глаза добыче. Остекленевший взгляд ещё отражал след того страха, что предшествовал последнему вдоху. Бастард даровал ей быструю смерть — и теперь пытался в этом утешиться. Кастелян Тальмберга велел доставить зверя без промедления — пани Стефания, носившая дитя, вдруг возжелала к ужину сердце в сметане. Да поскорее. Индржих провёл в лесу весь день — в слежке и тягучем выслеживании. Оставалось лишь одно: разделать тушу и снести её в замок. А заодно — ненавязчиво напомнить о плате за прошлую. Он вытащил нож — остро наточенный, чистый — и, не спеша, опустился на одно колено, чувствуя, как промозглая влага впитывается сквозь ткань, проступает к коже. Пол под ним был жёстким, слякотным. Клинок скользнул в плоть — с нажимом, будто гладил, нащупывая верный путь. Сосредоточенность его была глубже простого охотничьего навыка. Почти методичной молитвой. Не церковной, а своей, внутренней, помогающей отвлечься от тягостных дум. Мужчина оставил тушу отвисеться — как полагается — и вошёл в дом. У очага его встретил густой аромат: каша, оставленная на огне, едва слышно булькала. Он взял деревянную ложку и неспешно помешивал. Барбос, до этого лежавший в стороне, поднялся. Перевалился через лапы, зевнул, будто нехотя, подошёл ближе. Прилёг у ног, уткнувшись носом в сапог хозяина. Индржих часто впускал его в дом — с ним становилось чуть менее тихо. Чуть менее одиноко. Каша была готова. Он сел с миской на грубо тёсанную скамью. Ел медленно, не торопясь, позволяя теплу растекаться по груди, усыпляя внутреннюю настороженность, не отпускавшую его с самого утра. Барбос, вновь устроившись на боку у очага, вдруг дёрнул ухом и поднял голову. Прислушался. Резко вскочил, прыжком оказавшись на подоконнике, уставился в окно — напряжённый и молчаливый. Индржих, не прерывая трапезы, проследил за ним. Пёс зарычал низко и глухо. Потом спрыгнул. Подбежал к двери, прижал уши, вглядываясь в полотнище. Уперся в него лапами, выжидал. Затем всё же оглянулся — коротко, выразительно. Как будто что-то спрашивал у человека. Индржих поставил миску на стол. Ладонь накрыла нож с явной опаской. — Кто там? — негромко спросил он. — Кого занесло? Мужчина подошёл к двери, чтобы выпустить Барбоса. Щёлкнув засовом и приоткрыл. Воздух, пахнущий мокрой землёй и вином, ворвался внутрь. Индржих застыл на пороге. Пёс поднял морду — зарычал, ощетинился. Но, распознав знакомый запах, мгновенно притих. Тень в проёме принадлежала знакомцу. Барбос юркнул между ног гостя, и, помахивая хвостом, направился к двум псам, что ждали у панской лошади. Бастард остался в дверях. Солнце било в глаза, но он не отвёл взгляда. Ян молчал. Тишину нарушил сам пан: он оттолкнул его плечом — сухо, как отпихивают стул, вставший поперёк комнаты. Индро не успел и рта раскрыть, как гость уже миновал его, оставив за собой тяжелый запах вина, пота и долгой дороги. Только теперь удалось разглядеть лицо Яна — слипшиеся пряди, серые тени под глазами, рассеянный взгляд. Птачек направился прямо к полкам — шаткой походкой, будто пол под ногами качался. Движения были резкими и суетливыми: он рылся в припасах нарочито шумно, заглушая всё вокруг. — Ни капли нормального пойла... — проворчал шляхтич, не оборачиваясь. — Только крестьянская сивуха. Словно в свинарник пришёл. Индржих лишь медленно потянулся к крюку у двери, снял бурдюк с добрым вином, что берег на вечер. Молча сделал шаг вперёд, затем ещё один — и протянул мех. Ян оглянулся — перевёл взор, в котором скользнуло удивление. Принял мех, понюхал, пожал плечами. И отпил — прямо из горла, жадно, как человек, измученный жаждой. Его губы не отпускали мех до самого конца затяжного глотка. Лицо смягчилось. Самую малость. Не проронив ни слова, гость прошёл к скамье, тяжело опустился и, не спрашивая, подтянул к себе тарелку с остывающей кашей. Принялся есть. Пальцы подрагивали, но ложка всё так же точно находила рот. Индржих по-прежнему замер в тени, не сводя взгляда. Бровь его едва приподнялась от возмущения. — Я выехал ещё ночью, — пробормотал Ян, жуя. — Ни ел, ни спал. Так что не обеднеешь. Каша, правда, дерьмовая. Как и всё в этом доме. В голосе сквозила усталость, скребло раздражение — и горечь, спрятанная так глубоко. — А эти шавки… — он махнул в сторону окна. — За мной из самого Раттае. Сами увязались. Псы дурные. Не отстанут. Последние слова прозвучали тише. Словно речь шла не о собаках вовсе. — Гляжу, ты неплохо устроился, — произнёс Ян после затянувшейся паузы. Почти беззлобно, будто слова соскользнули с языка сами, не спросив его воли. Но в интонации таилось нечто иное — гадкое, как крысиный хвост под покрывалом. — Неплохо… для простолюдина. Индро криво усмехнулся, приподняв подбородок с холодным достоинством. Пан Дивиш платил честно, исправно. Столько, что бастард чинил этот старенький домик, вновь ел каждый день. Иногда даже спал без тревог. Без голоса в голове. Головная боль поутихла. Или перешла к тому, кто сидел сейчас напротив него. — Не жалуюсь, — ответил бастард. — Ценю, что имею. Ян доел кашу и наконец поднял голову. Индро не выдержал. — Что ты забыл здесь, пан? Птачек выдохнул сквозь зубы. Плечи дрогнули от бессилия. — А ты… будто бы не понимаешь, — выдохнул Ян. Выждал, провёл взором по Индро — с кончиков волос до самых пят, будто искал изъян, трещину. — Глянь на себя — спокойный, собранный. Тебя не корёжит и не трясёт. Спишь. Ешь. Живёшь. А я... Я каждый день чувствую, что умираю. Пан поднялся и подступил ближе. Пахнуло пойлом и страхом. Индро едва заметно отпрянул. — Как тебе это удалось? — Я ничего не делал, — прошептал Индржих. — Может, Господь решил, что с меня уже хватит. — Господь… — Ян ухмыльнулся. Тишина затрепетала, словно кто-то царапнул её изнутри. Шляхтич выдохнул: — Я готов. К тому, что ты предлагаешь. Индро нахмурился. — Что ты... — Не играй со мной, Индро. Сделаем всё, как скажешь. Я больше не вынесу. Пан вцепился в волосы — рвано, будто пытался вырвать боль с корнем, вытащить её из своего черепа. На мгновение Индро увидел: маска спала. Лицо Яна стало простым, беззащитным. Не осталось ни углов гордости, ни печати знатного происхождения. Только глубокая усталость почти надломленного человека. — Я больше не могу, Индро. Не могу. Прошу, помоги… — его голос треснул. Индро услышал эту мольбу — не приказ, а почти детский зов. Впервые Ян просил у него что-то по-настоящему. Не кичась властью и титулом. Но жалость не пришла. Вместо неё — тонкий, ледяной отклик под рёбрами, почти изящное удовлетворение. Бастард даже удивился, как легко то всплыло: удовольствие. — На колени, господин, — произнёс Индржих с ровной тенью в голосе. Следил, как по лицу пана, будто по водной глади, пробежала буря: изумление, страх, злость... — Но… для подпитки... — попытался уточнить Ян, надеясь, что понял неверно. — Это не для связи. Это для меня. Индро знал: будь Ян трезв, бодр и в своём уме — всё бы пошло иначе. Но сейчас шляхтич был податлив, как спелая слива с ветки, — мягкий и бессильным. Стоит лишь надавить — и всё пойдёт по той дорожке, откуда уже не будет возврата. Пан колебался. Его тело разрывалось между тем, чтобы броситься прочь, и тем, чтобы броситься навстречу — шаг назад, шаг вперёд, остановка. Ян изучающе оглядел его — взгляд скользнул по волосам, в которых запуталась сухая листва, по пальцам с въевшейся под ногти засохшей кровью, по голенищам сапог, облитым сырой лесной пылью. Будто искал что-то знакомое, прежнее — за что мог уцепиться, чтобы не рухнуть. Но не нашёл. И опустился. Медленно. Словно на горячие угли. Колени коснулись пола с глухим стуком. Дворянин, выдохшийся, униженный, склонялся перед тем, кого совсем недавно называл ничтожеством. — Ну? — голос Индро был сух, ленив. — Чего ждёшь? Или велишь подать подушку под благородные колени? Ян не ответил. Скулы заострились, он скривился — и всё же подчинился. Руки сводило от напряжения, когда шляхтич потянулся к шнуровке шоссов. Верёвки тугие, запястья едва слушались, будто распутывали не ткани, а тяжёлые цепи. Индро наблюдал молча. И вдруг — ощутил. Связь ожила. Тягуче, подобно ужу после зимнего холода, она расползлась по груди. Это был Ян. Он, а не Индржих, дрожал. Его озноб, его тошнота — всё это прокатилось по венам бастарда, вовлекая во что-то пугающе личное. Пан чувствовал себя больным. Опустошённым. Он чувствовал себя ничем. Индро тихо усмехнулся — уже без злобы, но с хищным спокойствием, смотря, как этот когда-то блистающий юноша, пёстрый, шумный, недосягаемый — теперь стоял на коленях. Шептал не приказы, а только лишь тихую молитву. Птачек продолжал возиться с верёвками с досадной неуверенностью, мешая сам себе. Движения были резкими, суетливыми, как у зверя, попавшего в западню и ещё не решившего — биться или же сдаться. Индржих молчал, но чувствовал — ломоту, не свою, чужую, навязчивую. Она исходила от Яна, пульсировала где-то рядом, не касаясь, но обжигая. Не выдержав, он схватил Яна за волосы — резко и без пощады. Пальцы утонули в мягком золоте прядей, но были грубы. Ян вскинул лицо — вынужденно. И тогда Индро увидел. Всё. Отчаяние, глухо спрятанное под упрямой складкой бровей. Униженную ярость. Взгляд — мокрый, полупустой. Индро смотрел — и, к собственному удивлению, впервые не почувствовал торжества. Только звенящее, ясное до боли осознание: этот человек сломлен. Но всё равно — не сдался. А потому был опасен. Он знал это. Как воин, как охотник. Иногда лучше отступить, не давить дальше — выждать. Но язык, как всегда, оказался острее рассудка. — Долго ещё? — выдохнул Индро, глядя на него сверху вниз. Под кожей спокойствия шевелилось нечто тёмное. — Сколько мне ещё ждать, пока холёный пан соблаговолит наконец взять в рот мой крестьянский хер? Взгляд Птачека заледенел пуще прежнего. Бастард чуть склонился, приблизив лицо, и Ян ощутил его тёплое и терпкое дыхание. — Подпитаешься — и побежишь обратно к своей новой девчонке, да? Всю ночь будешь лихорадочно трахать её, лишь бы не помнить, что Господь не ошибся, что жаждешь другого. Что ты — чёртов содомит. В следующую секунду Ян резко оттолкнул его. Индржих не успел удержаться — тяжело грохнулся на дощатый пол, ударившись лопатками о жёсткие доски. Дворянин тут же навалился сверху, вцепился в ворот рубахи, сжав ткань до хруста в костяшках. Первые удары были неточными — почти вслепую, но в них было всё: злость, отчаяние, сгустившиеся до тёмной, слепой ярости. Индржих зарычал в ответ, подобно зверю. Вывернулся, перехватил руку, повалил пана под себя. Горло Яна оказалось у него под ладонью — сильной и жесткой, с кожей, пропитанной потом. Пан захрипел, извиваясь, но не сдавался: колотил наугад — по рёбрам, по плечам, по лицу, пока у бастарда не заплясали мушки перед глазами. Индржих ослабил хватку — лишь на миг — и тут же сжал другую руку в кулак. Целясь в лицо. Прямо в нос. Ян зашипел — удар пришёлся метко, звонко. Шляхтич толкнул его ногами, перекатился и — не раздумывая — ударил. Раз, другой. Пинки были короткие, острые, уже точно выверенные, будто пан хотел выбить из Индро не только воздух, но и саму боль, что скопилась в нём за эти месяцы. Бастард заревел, вновь вцепился в панское горло, стиснув пальцы так, что под ногтями побелели лунки. Ян бил в ответ, брыкался, но захват был слишком крепок. Ещё секунда — и в пылу, на грани помутнения, рука пана сама потянулась к поясу. Холод металла. Вспышка. Клинок вошёл в плоть почти бесшумно. Индро застыл. Словно не сразу понял. Затем вздрогнул, ослабил хватку, попятился, глядя на рану — алая кровь, расплылась пятном по рубахе, пронзительно горячая. Он коснулся рукояти, но не выдернул. Лишь посмотрел на Яна. — Ты… всадил в меня нож, — выдохнул Индржих. — А ты хотел меня задушить! — хрипло бросил Ян, подрагивая всем телом. В голосе было лишь переутомление. От боли, от связи, от всего сразу. — Не стал бы, — просипел Индро. — Я хотел… усмирить. Остановить. — Усмиряют словами, а не удушьем! — сорвался Ян, откидываясь назад, будто опасаясь второго рывка. — Хоть кто-то тебя учил разговаривать? — Что мне было делать?! Ты бросился первый! — вскипел бастард, прижимая ладонь к плечу. — Это ты спровоцировал! — выкрикнул Ян. — Ты уже победил, унизил — зачем ещё усмехаться?! Зачем давить, когда я и так пал? — А сам?! Когда я был под тобой — ты молчал? Нет. Нашёптывал, давил, оскорблял. Тебе это было по вкусу! — То другое! — резко ответил Ян. — Ты — крестьянин! Грубый, безродный ублюдок! Что тебе знать о чести…достоинстве… — Может, и ничего, — голос Индро охрип, осел в груди, как пепел. — Но я ведь человек. Я твой спутник. А ты обращаешься со мной, будто я — грязь на подошве сапога. Ян дёрнулся, хотел возразить, но слова не покинули горло. Он закрыл рот, будто тяжёлый замок опустился на губы. Только дышал — резко, с надрывом. Тишина. И вдруг пан поднялся и шагнул ближе. Индро отшатнулся почти рефлекторно, пополз назад, вжимаясь в саму стену. Дыхание сбилось. Птачек замер. Стоял, не касаясь. — Успокойся. Я просто хочу помочь. Клинок нужно вынуть... и рану промыть. — Отправляйся в самое пекло со своею заботой, — прошипел Индро. — Не трогай меня. Я сам справлюсь. Он поднялся — с трудом, скособоченно, придерживая раненое плечо. Кровь стекала — густая, цеплялась за локоть, капала на пол. У сундука он навалился на крышку здоровым плечом, порылся в тряпье, нашёл настойку календулы и бинты. Прошёл на кухню. Опустился на скамью. Сжал зубы. Открыл пузырёк и ополоснул рану. Боль скользнула по лицу, но он не издал ни звука. Ладонь потянулась к кинжалу. Подушечки пальцев коснулись рукояти. Но остановились. Он замер. Лезвие словно приросло к телу. Нутро звенело от внутреннего бессилия. Птачек наблюдал. Видел, как чужая выносливость вдруг иссякла. Как треснула крепость. Осторожно присел рядом — чуть поодаль, чтобы не спугнуть вновь. — Давай я, — сказал просто, но без нажима. — Тебе неудобно одной рукой. — Спасибо, что заметил, — отозвался Индро, по-прежнему не глядя. Голос был выдохнутым. — Как думаешь, кто в этом повинен? Ян ничего не произнёс. Только осторожно обхватил чужое плечо чуть выше раны, второй — взялся за эфес кинжала и потянул. Лезвие вышло легко — кость была не задета. Но Индро рванулся от боли, не успев подавить выкрик. Бинты выскользнули из пальцев. Кровь брызнула на пол — почти чёрная. Он тяжело дышал, не открывая век. Птачек сидел рядом. Ближе, чем следовало. Но не дотрагивался. На крик вбежал Барбос. Сперва радостный, с поджатыми ушами и виляющим телом. Но, в один краткий миг уловив запах крови, застыл. Загудел в груди низким рыком. Пёс медленно пошёл вперёд — пригнувшись. — Отзови его, — выдохнул Ян. — Иначе он вцепится мне в ногу. — Заслужил, — отозвался Индро, не меняя интонации. Но спустя миг бросил: — Барбос. Место. Пёс зарычал ещё раз — с неудовольствием — и, неохотно, отступил. Остался в углу, глаз не сводя с Яна. Шляхтич взял марлю, прижал к ране — крепко, до боли, чтобы остановить кровь. Оглядевшись, он понял — перевязать нечем. Тогда взглянул на себя. Не колеблясь, поддел кинжалом подол туники. Ткань поддалась легко. Несколько быстрых надрезов — и он дорвал всё рукой. Индро глядел, не мешая. Ещё чуть — и бастард бы перегрыз ему горло. Без слов и сожалений. Ян завязал повязку крепко и туго. Кисти сводило от истощения, стыда и слабой ниточки боли, тянувшейся по их связи. Он устремил взор на кинжал. Тот лежал на столе, поблёскивая в чужой крови. Ян отвернулся. Даже взглядом прикасаться к нему не хотел. Они просидели так ещё с добрый десяток минут. Молчание тянулось вязко. Драка осталась позади, но тело ещё помнило — каждое движение отзывалось тупой болью. Пан ощущал саднение в горле — с каждой минутой оно становилось отчётливее. Он понимал: стоило вернуться в Раттае — и вопросы последуют. Неловкие и личные. С намёками, домыслами. Он поглядел на Индро. Тот сидел вполоборота, отвернувшись к стене. Рот сжат, дыхание прерывистое, плечо зажато в собственной руке, как если бы хватка могла успокоить боль. Ян вздохнул. Всё могло быть иначе. Можно было остановиться. Сдержать тот кулак. Проглотить обиду. Но теперь уже поздно. Слово вылетело, удар пришёлся. Вернуться было некуда. Индро, не глядя, заговорил: — Уже к вечеру клонит. Тебе бы отправиться в Тальмберг. Там и переночуешь. Он сглотнул. — От меня ты сегодня уже ничего не получишь. — Я предпочел бы остаться, — тихо сказал шляхтич. — Если ты не против. Мне не спится... а ты ранен. Надо проследить – вдруг станет хуже. Ян ощутил, как боль, мучившая его столь долгое время вдруг отступила. Он вдохнул полной грудью. Кривая усмешка тронула благородные губы. — Пёс твой, конечно, умен. Но звать лекаря — не его дарование. — У моего пса, — отозвался Индро устало, — больше ума, чем у тебя.–мужчина замешкался, но всё же добавил, — Мы справимся. А ты езжай. Бастард наклонился, хватая кинжал. Осмотрел его мельком и убрал за пояс. — По крайней мере, это я оставлю себе, — проговорил Индро,— Меча у тебя всё равно нет. Что, выполз из-под очередной юбки посреди ночи и так спешил, что клинок позабыл? Ян хлопнул себя по бедру — и только теперь осознал: меча действительно не было. Пальцы скользнули по пустому поясу. Он напрягся, словно пытаясь выудить из тумана последних часов хоть крупицу смысла, но в голове всё смешалось: вкус вина, глухой стук копыт, невыносимая злость… и та пустота, что тянулась за ним, как тени. Он не помнил, как оказался у этого дома. Не помнил, что именно гналось за ним в темноте. — Всё равно останусь, — повторил шляхтич негромко. — С твоей шавкой договоримся... Индро поднял на него тяжёлый взгляд — усталый и мутный. В уголках глаз уже поблёскивала влага. — Делай что хочешь. Только меня оставь в покое, — резко бросил ловчий. — Свою порцию ты уже съел, так что иди. Прогуляйся, умойся — от тебя несёт бабьими духами. Дай мне тишины хотя бы на полчаса. Ян не стал спорить. Поднялся и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Но лишь шагнул за порог, как за спиной, сквозь стену и щели в брусьях, донёсся едва уловимый всхлип — короткий, будто случайный. Потом ещё один, глубже. А затем — сдавленное рыдание. Словно всё внутри наконец дало трещину, позволив боли выйти наружу.