Без права на выбор

Ян обошёл дом дважды. Заглянул в хлев, где вечерние сумерки ложились на ещё тёплые туши, в каждый закуток, пахнущий прелым сеном. Погладил собак. Те безмолвной тенью следовали за ним по пятам, точно часовые. Он умылся как мог — в мутной, тёплой воде бадьи. Провёл ладонью по лицу, по шее, смывая с себя запах крови и стыда. Но не всякая вода свята и не всякая берёт на себя грех. Когда терпение иссякло, пан постучал. — Входи, — глухо донеслось из-за двери. Внутри пахло травами, потом и кровью, заполняя нутро, как тягучая гуща. Пан поморщился. Индржих сидел у окна, неподвижный. Лицо его стало почти восковым, с побледневшей кожей, тонкими ссадинами и припухшими скулами. В глазах пугающее спокойствие человека, смирившегося с тем, что не мог изменить. — Надо успеть отвезти тушу в замок до темноты — произнёс Индржих так, будто речь шла о перемене ветра или сырой погоде. — Иначе грошей мне не видать. Ян кивнул, недоумевая, к чему тот ведёт. — Поможешь, — добавил ловчий уже с явным нажимом, будто растолковывая очевидное недалёкому. Птачек поморщился и с досадой выдохнул. — Ты серьёзно? Думаешь, я стану таскать падаль, как батрак? — процедил шляхтич. — Я — наследник этих земель, а не прислужник возле стола собственного вассала. Не смей даже... Но Индржих перебил его одним-единственным выдохом: громким, усталым, как будто воздух с трудом протиснулся сквозь его легкие. — Вашему благородию волочь и не надобно, — ответил Индржих, с кривым оскалом. —Только закинуть. А то ещё надорвётся родовая жилка. С одной рукой я никуда не гожусь. Воцарилось безмолвие. Ян сглотнул. Язык, ещё миг назад рвущийся ответить, оказался загнан обратно под зубы. Пальцы нашарили заусеницу, резко сдёрнули , оставив тонкую полоску боли. Он кивнул. Косуля была тяжела, податливо изгибаясь в руках. Верёвки заскрипели на луке седла, натягивались, подобно жилам под кожей. — Ещё не поздно, — выдохнул Индро, избегая поднимать взгляда, упершись куда-то ниже, где шея Птачека уже багровела алым пятном: след его собственной хватки, грубой и болезненной. — В Тальмберге найдётся еда и постель достойная дворянина. А завтра... отправишься в Раттае. И мы всё забудем. Бастард медленно поднял голову, позволив себе посмотреть на пана — с едва различимой, почти постыдной мольбой, предложением самого простого выхода. Спасение, не требующее от них мужества. О, если бы всё было так просто. Ян безмолвно устремил взгляд туда, где небо уже окрашивалось в медно-чёрные тона, приближаясь к горизонту. Вдали виднелась башня Тальмберга. Но он решительно тряхнул головой, прогоняя слабость. — Не могу я уехать, пока… — слова, не дойдя до сути, затихли у него в горле. — Пока не трахнешь меня? — закончил Индро, гладя кобылу. — Ясное дело. Бастард отвернулся, голос его стал тускнее. — Если не вернусь до темноты — ляжешь в комнате напротив кухни. Там постель. Чистая и сухая. Сам устроюсь на чердаке. Более он не обернулся. Шагнул прочь, ведя за собой груженную Сивку, что мягко ступала вслед. За ней потрусил Барбос, подобно верному стражу и две суки, доставленные Яном из Раттае. Даже те, казалось, выбрали сторону. Пан долго маялся. Распряг мерина. Нашёл в сенцах тряпку — сухую, но чистую на ощупь и принялся обтирать лошадь от шеи до самого крупа. Конь тихо всхрапнул, мягко ткнулся в плечо. Ян улыбнулся. Лошади, казалось ему, всегда превосходили собак. В них было меньше шума, но больше проницательности. Не в силах переступить порог дома, шляхтич бесцельно побрел, не глядя под ноги. Река, как и прежде, темная, полнокровная. В ней уже не отражалось небо — лишь отсветы уходящего дня. Те же воды, что текли у подножия Раттае, и потому в них теплилось нечто родное. Знакомое, как запах материнской шали, когда они встречались в последний раз, или шум голосов под окном покоев. Ян уселся в траву, плоские камушки легли под самую руку. Пан швырял их один за другим, глядя, как круги расходятся по воде — всё шире и шире. Каждый круг словно день, обтекающий его одиночество. Одиночество ему не претило — он был знаком с ним с самого детства. Но это было иное. Как будто кто-то опустил руку и сжал его сердце до звона. Как будто грудь наполнилась мёдом и ртутью одновременно, тягучим теплом и отравляющей тяжестью. Он всё же решился вернуться в дом. Ступал осторожно, будто нарушая чей-то негласный запрет. Дом без пелены вина на глазах оказался вовсе не столь убог. В нём чувствовалась плоть труда: тяжёлая, но заботливая рука хозяина. Здесь, в этих стенах, могла бы поселиться простая, крепкая семья. Жена — грубоватая, но надёжная, с ладонями, пахнущими хлебным тестом и парным молоком, с вытертыми до гладкости рукавами и доброй улыбкой. Дети — трое, может, четверо, босоногие, шумные, с лохматыми чёлками и синими глазами, в которых угадывалась тень отца. И сам Индржих — муж. Молчаливый, самую малость суровый, но добрый внутри. А раз в месяц он приезжал бы в Раттае. К нему. Снимал перчатки. Раздвигал ноги. И уезжал бы еще до рассвета — по темноте и холоду. Все были бы довольны. Все — кроме Индржиха. Ян провёл взглядом по комнате, всматривался в чужую судьбу, к которой никогда не будет причастен. Тянуло старым пеплом, мужским потом и горькими травами. Перед отъездом Ян всё же оставил записку. Торопливо — но старательно, будто бы почерк, способен был выдать беглеца окончательно. Оставил её на краю тумбы, в спальне, где ещё держался сладкий дух соития. Хелена… Красивая, словно вырезанная из светлой ели. Тонкая. Хрупкая. Пахнущая мятой и свежестью. Мягкая, бессовестно мягкая везде. В голосе, в теле, в движении, в ожидании. И послушная. Ян знал: её можно было прижать против воли, не спрашивая. Она не умела читать, не могла возразить. В ней можно было бы заподозрить ангела — если бы не пристрастие к золоту, шелку и тонкому кружеву. Пан дарил ей всё это с щедростью. В надежде, что ткани способны заполнить ту пустоту. Хелена — алтарь без службы: возведённая для молитвы, но без вина в чаше и огня внутри. Яну, с его ядовитым высокомерием, нередко думалось: некоторым бастардам стоило бы у неё поучиться. Знать своё место, не рваться выше, чем велено, не желать откусить больше, чем способен прожевать. Как бы не хотелось обратного, но под столь хрупким восхищением, под жаром чресел, когда их тела сходились, Ян всё чаще признавался себе сквозь сжатые зубы: быть рядом с нею невыносимо. Ни одного часа, если они оба одеты. Ни одной минуты, когда она говорила. Прекрасна. Но пуста — до звона и отвращения. И эта пустота, выученная покорность, мнимая тишина — пугала его сильнее, чем самый острый выпад бастарда, которого он каждый день вновь изгонял их своей головы. Ян знал, что утром её тонкие пальцы коснулись письма, что она не способна была прочесть, и понесла его прямиком к дяде. А Гануш, ни строчки не вчитываясь. Подобно палачу с ключами, бросится на его поиски, поскорее вернуть пленника туда, где есть всё кроме свободы. Ян глубоко вдохнул и толкнул дверь кладовой. Там, в полумраке, под запахом затхлых круп, копчёного мяса и сушёных яблок, полки ломились от припасов. Всё было заботливо уложено. Но ни меха вина, ни бутыля эля, ни даже пустого сосуда не нашлось. Пан поднялся на чердак. Ступени скрипели под ним, сухо и нехотя. Здесь было тепло, почти удушающе. Дверь под скосом крыши, скромная, почти незаметная, вела наружу — прямо на задний двор. Он спустился обратно на кухню. Поколебался — и всё же не удержался: шагнул к сундучку. Крышка скрипнула, поддалась, и панич склонился над содержимым в поисках хоть капли хмельного утешения. Но вместо мехов — беспорядок. Тряпьё, книги, пара сломанных стрел — всё вразнобой. Пальцы вдруг скользнули по ткани, нащупали вышивку. Туника. Добротная, с тонкой золотистой каймой. Память коснулась Яна, как ветерок — легко, но почему болезненно. Он вздрогнул. И почти сразу скривился. Вспоминать не хотелось. Резко отшвырнул тунику обратно и уже потянулся, чтобы захлопнуть крышку — но не успел. За спиной раздался голос: — Вылезай оттуда. Кто тебе дал право рыться в моих вещах? Ян вздрогнул, ударившись головой о крышку и выругался сквозь зубы: — Сакра... Все же заплопнув сундук, пан обернулся. — Я не рылся. Роются крысы и бродячие коты. А я просто искал... чего-нибудь выпить. И, к слову, ничего не нашёл. — И не найдёшь, — отозвался Индржих, подходя ближе, шаги его были вялы. Он присел на скамью. Бледный. Обессиленный. — Хмельное держу лишь в дорогу. Всё, что было, ты уже осушил. Он не смотрел прямо. Аккуратно прикрыл пятно на рукаве — кровь вновь сочиналась. Ян видел, как пальцы Индржиха мелко подрагивают. — Тебя бы перевязать. — Уже, — тихо качнул бастард головой. — Зашёл в купальни на обратном пути. Местный цирюльник сделал, что мог. Теперь остаётся только ждать. Ян ничего не ответил. Солнце скатилось за край холмов, и сумрак залил окна мягкой тенью. Напряжение дня медленно растворялось. Птачек чувствовал, что тело его давно уже налилось тяжестью, голова плыла, мысли путались. — Раз моя помощь тебе не нужна… — начал он, поднимаясь. — Я устроюсь сам. Ян толкнул дверь в соседнюю комнату — и замер, как вкопанный. — Это не постель, — поднялось возмущение.— Только сено под тряпкой. Ты ведь говорил, здесь будет кровать. — Это она и есть, — глухо прозвучало в ответ. — Ваша милость позабыла, что находится в доме ловчего. Не нравится — ступайте в Тальмберг. А лучше сразу скачите в Раттае — там Вас примут с желанным вином и периной. Ян выдохнул через нос — злобный, как пёс перед укусом. Взгляд метнулся в сторону Индржиха, стремясь прожечь в нём дыру. Но слов не последовало. Только краткий жест — шаг, захлопнутая дверь. Тяжёлое полотно, вставшее между ними стеной. *** Ян не спал. Под боком кололось сено, простыня сбилась и путалась под лопатками, а тело, измотанное необъяснимой тревогой, всё никак не находило покой. Мысли гудели под кожей. Ночь была безмолвной, и тишина не казалась отдыхом, а скорее предвестником неизбежного, от чего сжимается сердце. А когда, наконец, дремота смилостивилась и позволила сомкнуть веки — что-то сразу выдернуло его обратно. Он открыл глаза. Мир будто бы вздрогнул вместе с ним. Тело наполнилось тяжестью, словно под кожу всыпали горячего пепла, а кости перетянули проволокой. Голова гудела, веки жгло. Он провёл по ним ладонью — и мираж отступил, оставив за собой пульсацию страха. Это был не его жар. Не его дрожь. Ян поднялся, босыми ступнями осторожно ступая по скрипящим половицам. Слепо, на ощупь, отыскал лестницу, ведущую вверх. Чердак встретил его запахом старой пыли и сухого дерева. Где-то в углу коптила сальная лампа, обдавая медным светом. Ян приблизился, сумев разглядеть в сумраке Индржиха. Тот лежал, свернувшись в ком, укутанный с головой в потертый меховой плед. Мелко дрожал, подобно хворому зверю в самый лютый мороз. Он присел рядом. Осторожно притронулся и почувствовал: от кожи шёл неестественный жар, липнущий к его пальцам. Лихорадка. Отшатнувшись, пан на мгновение завис в нерешительности. Нужно было звать кого-то. Седлать коня и скакать в Тальмберг. Искать помощи. Но стоило лишь сдвинуться, как Индржих неожиданно вцепился в него мертвой хваткой, грубо стиснув запястье. — Ромашковый… отвар, — прохрипел тот, едва шевеля губами. — Что? — Ян склонился ближе, почти приник ухом к его лицу. Губы Индржиха вновь шевельнулись, медленно, с трудом: — В сундуке… ромашка… Принеси мне… Голос Индржиха был еле слышен, каждый слог выталкивался, обжигая горло. Ян прищурился — не разобрал с первого раза. Походило на бред. Лихорадочный, путающий сон и явь. Но всё же… Он взял лампу и спустился в глухую темноту дома. Дышалось трудно, будто его собственные лёгкие плавились вместе с телом бастарда. Скрипучий сундук открылся туго. Внутри с десяток склянок, тусклое стекло, запылённые пробки. Ян перебирал их вслепую. Одна была помечена: белый цветок с золотой сердцевиной. Он сжал ее крепче. Индржих всё также лежал неподвижно. Влажная кожа поблёскивала. А губы шептали что-то почти беззвучное, как треск инея под ногами. Ян мог поклясться, что среди соскальзывающих слов расслышал собственное имя. Опустившись рядом он медленно поднёс склянку к губам бастарда. Несколько капель стекли, обожгли, сорвали с Индржиха беззвучный кашель. Ян подхватил его под плечи, приподнял. Глоток. Ещё один. Медленно. Он не заметил, как сам стал читать безмолвную молитву. Когда склянка опустела, пан уложил его обратно — осторожно, будто мог разбить. Сидел молча, сгорбившись. Мысли ходили по кругу: везти ли его? Сейчас? В ночь? И куда? Тальмберг? Или остаться, дождаться хотя бы рассвета? Но пока он колебался, что-то вдруг переменилось. Будто бы жар, ещё мгновение назад стелившийся по груди, начал отступать. Мысли, гулкие и спутанные, медленно выравнивались. Туман, ещё державший его мысли в тисках, рассасывался. И воздух становился легче. Он остался. Просто сидел и глядел на Индро. Час. Может, больше. Ночь растянулась, остановилась, и всё вокруг наконец-то затихло. Индржих дышал — ровно, глубже. Спокойно. В углу чердака Ян натаскал кучу сена, разложил себе постель прямо на голых досках. Лёг поодаль. Вновь мельком глянул на Индро — тот крепко спал. Ян задержал взгляд всего на секунду. И с тем усталым, почти раздражённым выдохом, каким отмахиваются от навязчивой мухи, откатился подальше. Подальше от его тела, от его сна, от всего, что пульсировало между ними. Потому что связь... всё ещё зыбкая. Тянущаяся от груди к спине, от ладони к щеке, не прося, а умоляя, шептала: подойди. Прикоснись. «Ну что ж, — подумал Ян, глядя в узкие прорези между досками крыши, где виднелись звёзды. — Не мне быть первым, кто загубил свою родственную душу. И, к несчастью, не мне быть последним». *** Очнулся Ян от толчка в бок, под самые рёбра. Моргнул, приоткрыв веки: рассвет серыми пятнами растекался по чердаку. Над ним склонилась фигура, закутанная в мех. Сутулая, мрачная, но настойчивая, носок чужого сапога вновь упёрся в его бок. — Подъём. Дел сегодня по горло. Ян не возразил. Лишь тихо выдохнул и сел, чувствуя, как ломкая тяжесть ночи ещё расползалась по плечам и хребту. Потянулся, расправил спину, страхивая остатки сна. Внизу, у очага, уже стоял Индржих. Он лениво, без спешки помешивал кашу. Когда он спустился, Индржих уже был внизу, у очага. Он не спешил, лениво, размеренно мешал деревянной ложкой густую кашу, и пар клубился над котлом. Птачек сел, и скамья жалобно скрипнула под его весом. Утро пахло просто и грубо: зола, варево и тонкие сухие травинки, запутавшиеся в волосах. — Мы могли бы поехать к пану Дивишу, — произнёс Ян тихо. — Он пошлёт за лекарем для тебя, если я попрошу. — Не стоит, — отозвался Индржих, не поднимая взгляда от котелка. — Рана чистая. Края ровные. Всё, что мне нужно — отвар, покой и, желательно, твоё скорейшее исчезновение. Он зачепнул ложкой кашу, пробуя. — Меня мутит от одной лишь мысли, что твоё лицо будет первым, что я вижу поутру, — добавил Индро, и в словах слышался лёгкий яд. Ян собрался было ответить тем же — едкой насмешкой — но живот предательски заурчал. Дворянин бросил жалобный взгляд на котел, затем глянул на Индро; но бастард не смотрел на него вовсе. — Можешь есть, — проговорил Индржих спустя долгую паузу. — Псов твоих я тоже накормил. Хотя сомневаюсь, что ты о них хоть вспомнил. Ян уже занёс ложку, но рука дрогнула и застыла в воздухе. Слова повисли тяжёлым укором. — Спасибо, — выдохнул он наконец, сухо, вяло, и сам понял — слишком поздно.