Без права на выбор

Едва Ян отправил в рот последнюю ложку постной, почти оскорбительно невкусной крестьянской каши, как Индржих, не поднимая взгляда, хрипло бросил: — Лекарственных трав почти не осталось. Я покажу, какие нужны. Он вывел панича на крыльцо, указал пальцем на стебли в старой вязанке — ломкие, подсохшие, с тусклым ароматом. — Шалфей. И ромашка. Желательно не мятая. Ян молча кивнул. Его взгляд был сосредоточен, чуть хмур. Он вглядывался в прожилки, касался лепестков осторожно.Затем развернулся и ушёл, растворяясь в зелёной тени деревьев. Вернулся он нескоро. Солнце уже поднялось над кронами, и лучи, пробиваясь сквозь листву, ложились на его плечи. В одной руке нёс охапку шалфея — резкого, тягучего, от которого чесался нос, во второй — пучки ромашек, влажных от росы. Индржих ждал его. Сидел на грубой скамье, сутулый, с тяжёлыми плечами. Лишь приподнял глаза, когда тот приблизился. Принял травы без слов. Размотал верёвку, подвязывая пучки под навесом — ловко, одной рукой, будто повторял уже в сотый раз. Лишь после, едва заметно, кивнул в сторону груды дров, наваленных под стеной. Ян промолчал. Пошёл было за топором, но не успел сделать и двух шагов, как за спиной раздалось: — И ещё... натаскай воды. Лошадям. Птачек резко остановился. Обернулся. Лицо его потемнело, брови сдвинулись, как грозовые тучи перед бурей. — Я что, подёнщик тебе? — процедил шляхтич. — С какой стати я должен всё это делать? Может, мне ещё козу подоить? Огород вскопать? Или сапоги тебе вылизать? Но Индржих не шелохнулся. Сидел всё так же, упрямо прямой, с усталым лицом и всё той же синевой под глазами. — Делай, что нужно, — ответил он, не повышая голоса. — Благодаря тебе я едва стою. А от вёдер меня теперь в могилу скрючить может. Так что заткни свою благородную пасть и делай, о чём просят. Индржих чуть туже натянул верёвку на последнем пучке — стебли с хрустом поддались его злости. Что-то в Яне оборвалось. Щёлкнуло — глухо, меж рёбер. Птачек сжал кулаки, до белых костяшек. Взгляд вспыхнул, резкий, почти режущий. Но ни одного слова не вырвалось из горла. Развернулся и взял топор, перекинув при этом ведро через плечо. Гнев — чистый, густой, как смола — поднимался в нём. Он послал Индро, не словами, а силой связи: злость, усталость, капелька ярости. Как будто выкрикнул всё это молча. Индржих коротко усмехнулся. Носом, краешком губ. Отмахнулся от него — будто от мошки. Не принял, не испугался. И это бесило больше всего. Ян стиснул зубы, и всё же пошёл. Делать. Рубить. Таскать. К обеду пан едва держал себя на ногах. Пот насквозь пропитал рубаху. Мышцы ныли — особенно те, о существовании которых он до сих пор и не подозревал. Кожа нежных шляхетских рук саднила. Руки дрожали. Раньше его забавляла мысль, что деревенские девушки сильнее его. Их руки — как жилистые верёвки, а бёдра — могли удушить. Теперь Ян знал, почему. Тело крестьянина знало труд иначе, нежели тело шляхтича. А Индржих всё сидел. Словно врос в скамью у дома. Спина — упрямая, ровная. Пальцы перебирали страницы почти рассеянно. Барбос лежал у его ног тихо посапывая. Он не глянул на Яна. Ни разу. Не отреагировал на ни одну колкую фразу, ни на взгляд, ни на движение. Как будто шляхтич стал сквозняком — шумным, чуть раздражающим. Только усмешка, едва заметная, упрямая, детская, подсказывала, что он наслаждается ситуацией. Когда обед наконец настал, Ян едва доковылял до кухни. На ладонях — рваные мозоли, кровь на коже подсохла, стянулась. А зуд в шее никак не проходил. — Опять каша?.. — проскулил пан, не пряча ни досады, ни усталости. — Мы ели её с утра. Индржих даже не поднял глаз. — И что? — бросил он, соскребая со стенок горшка последние остатки — вязкие, мутные. — Крестьяне годами питаются однообразной пищей. Нам редко достаются куропатки и окорока. Эта еда для панов... — Но я пан, — перебил Ян, отчеканив каждое слово. Оттолкнул от себя миску. — И я не желаю есть эту дрянь. Пауза между ними натянулась, как тонкая нить, готовая порваться от любого движения. Индржих выдохнул, его голос стал ровным, почти безразличным. Как лезвие, скользящее по горлу без следа крови. — Не желаешь? — переспросил Индржих, наконец подняв взгляд, но не на Яна — куда-то мимо, выше, сквозь. — Так проваливай уже. Убирайся. Я говорил это не раз. — бастард вытянул руку с гневом указывая прямо на него. Без колебаний. Будто бы выносил приговор. — До тебя здесь было тише. Спокойнее. Я был здоров. Даже счастлив. А твоя панская жопа приносит лишь разлад. Капризы. Несчастье. Всё сыплется и ломается, а единственное, что делаешь ты — это требуешь ещё. Ян замер, но не отвёл взгляда. Он уже слышал эти слова. Слишком похожие. От тех, кого звал роднёй. От дяди, у которого под улыбкой всегда была пустота. От матери, которой он был не нужен. Теперь — от того, кто должен был быть ближе всех. Что ж. Значит, истина была проста. Без прикрас и пощады. Он не нужен этому миру. Ни как племянник. Ни как пан. Ни как человек, которого можно любить. Ян медленно поднялся и ушёл. Заперся в своей тесной комнатушке, пахнущей старой пылью и чуть выдохшимся отваром. И, быть может, впервые за всё это время, пан не чувствовал связи. Только тишину. И пустоту, расползающуюся в груди. *** Следующий день встретил Индро похолоданием. Спать было зябко, и особенно досадно — видеть, что этот индюк всё ещё не собирается уезжать. Более того — Индро сам уложил его ближе к очагу и к теплу. Может, стоило поселить пана в хлев, а не в дом? Это было бы куда справедливее. Индржих грустно усмехнулся. Справедливость… Сказки для наивных. Ни справедливости, ни честности в этом мире не существует. Иначе Господь не связал бы его душу с Яном – самым неподходящим человеком. Обрёк их обоих и покинул, словно сказал: "Пусть мучаются." Когда Индро вышел во двор с тремя кусочками сушёного мяса в здоровой руке, его тут же обступили собаки — радостно виляя хвостами, прыгая, лижa его ладони. Но не успел он их покормить, как у ворот показался тальмбергский стражник. Тот был запыхавшийся, румяный от быстрой ходьбы в гору. Издалека он крикнул: — Индро! Пан Дивиш просит к вечеру настрелять фазанов! Пять штук, не меньше! — Пять? — нахмурился Индржих. — Будет пир? — Не знаю. Но это опять желание пани Стефании. У неё в последнее время… вкусы сильно растут, если ты понимаешь, о чём я, — стражник приподнял бровь с многозначительным намёком.— В любом случае, пан сказал: если успеешь до обеда — заплатит вдвойне. Индро удивлённо задумался. Сейчас из него был охотник так себе — рука едва поднималась без жуткой боли, а о натянутой тетиве и вовсе можно было забыть. Но в его доме всё ещё валялся ленивый подонок, вполне способный справиться с этим поручением. — Хорошо, — кивнул ловчий. — Передай пану, что всё будет сделано. Стражник коротко глянул в ответ и зашагал обратно, вниз по склону. Индржих вернулся в дом, распахнул дверь кладовки и пнул спящего пана ногой. — Вставай, солнце взошло. Ян что-то невнятно пробурчал, завозился, схватил Индро за лодыжки — и рывком опрокинул его прямо на себя. Открыл глаза с ленивой полуулыбкой, но, поняв, что происходит, резко оттолкнул его прочь. Индржих отлетел в угол кладовки, больно ударившись затылком о стену. — Да что ты творишь?! — возмутился Ян, отряхивая себя с раздражением. — Лезешь ко мне, пока я ещё сплю! — Это ты меня схватил! А потом ещё и швырнул! — огрызнулся Индро, с трудом садясь.— Я скоро сдохну от всех этих травм, с таким-то обращением! Он зачерпнул горсть земли с пола и запустил Яну в лицо. Тот вскинул руки, защищаясь, и закричал: — Индро, не выводи меня! Что ты творишь?! — Хочу, чтобы ты почувствовал разницу, — зло выплюнул тот,— между настоящей грязью на твоей коже и той, которую ты так усердно стряхивал, будто я — зараза. Он поднялся, снова пнул Птачека в бок — не сильно, но с явным вызовом. Ян резко вскочил. Они стояли друг напротив друга в душной, тесной кладовке, часто дышали, не отводя взгляда. В глазах — обида и недоверие. Каждый мыслил о своём, но думы их сходились в одном: это уже было слишком. Индржих первым нарушил молчание: — Вчера ты скулил, что крестьянская работа не для тебя. Прекрасно. У меня есть дело, более подходящее твоему положению. Он шагнул ближе, почти вплотную: — Надо настрелять пять фазанов. И принести их мне — до обеда. Справишься — значит, не зря я тебя кормлю. Ян нахмурился. Он всё ещё не до конца понимал, чего от него хотят. Мысли упрямо возвращались к их случайному прикосновению, сбивая с толку и раздражая. — Зачем? Наконец-то приготовишь нормальную еду, а не эту склизкую бурду? — Нет, Ян, — холодно ответил Индро. — Фазаны, как и вся дичь в лесу — имущество панов. Крестьянам запрещено ловить и есть дичь. Ты сам это знаешь лучше любого. Это — для Дивиша. — То есть теперь я, выходит, должен собственному вассалу еду на стол подавать? — Ты ещё не наместник Сазавы. Так что засунь свою гордость подальше — и иди делай, что сказано. Мне нужны эти гроши. Твой дядя и пан Радциг почти мне не платят, а жить на что-то нужно. Сам я не могу охотиться в данный момент. Он обвёл рукой своё плечо — движение было коротким и почему-то неловким. — И если ты вдруг забыл — ты мне должен. Ян стиснул зубы, натягивая гамбезон. Тот уже знатно пропах потом, и Ян как раз собирался сегодня сходить в купальни. Может, даже понежиться там с какой-нибудь местной девицей. Но, как всегда, судьба решила иначе. Ни минуты покоя. Индржих передал ему свой лук и десяток охотничьих стрел, указал примерное направление и махнул рукой: — Ступай, но помни, времени до обеда. *** Ян вернулся почти через три часа. Он шёл, сияя самодовольной улыбкой, на плече у него болтались две упитанные птицы, а в другой руке пан тащил что-то громоздкое на самодельных носилках. Кабан. Индржих стоял у крыльца. Его взгляд скользнул по туше, затем вернулся к радостному лицу Яна, и он тяжело вздохнул. — Смотри, кого мне удалось подстрелить! — воскликнул Ян, сияя, как ребёнок. Из глазницы кабана торчала стрела. Индржих долго смотрел на тушу, медленно выдыхая. Он потер переносицу, прежде чем произнести: — Вижу. А где ещё три фазана? — Зачем тебе эти птицы, когда у нас теперь целый кабан? — Ян развёл руками, как будто это было очевидно. Индржих закатил глаза, снова потер переносицу, и тихо выдохнул. Он говорил медленно, почти с горестью: — Тебя отправили за фазанами, Ян. Велели принести пять штук. Не лис, не косуль, не белок — а фазанов. Это всё, что нужно было сделать. Чего сложного? Ян озадаченно посмотрел вниз, на тушу, как на несчастный случай, и, нахмурившись, ответил: — Но... кабан ведь лучше какой-то там птицы? Индржих помедлил, будто слова давались с трудом. Он говорил, как с упрямым ребёнком: — Ян, когда пан что-то приказывает, челядь выполняет. Без вопросов. Не спорит. И уж точно не считает, что знает лучше. Ты сам говорил — «Ты приказываешь — я выполняю.» Это звучало красиво и отчасти верно, не правда ли? А теперь... теперь ты всё делаешь по-своему. И будто намеренно портишь. Ян молчал. Его лицо дёрнулось, словно от внезапной боли. Он вспомнил тот самый разговор в Раттае, выражение лица Индро тогда. Что-то кольнуло внутри, и, не в силах продолжать спор, он больше не сказал ни слова. Индржих взял из его рук птиц, осмотрел их, кивнул, будто убедившись, что хоть что-то сделано как следует. — Надеюсь, пан Дивиш не отберёт у меня должность после такого, — тихо проговорил он, и закинул одного из фазанов себе на плечо.— Придётся всё валить на своё плечо. Может, поймёт... и простит моё непослушание. Ян пнул кабана ногой, глядя на тушу с недоумением. — А что мне теперь с этим делать? — А мне почем знать? — фыркнул Индржих. — Я бы сдал тебя стражникам за подстрел панской дичи, — он рассмеялся своей шутке, но смех не был тёплым. Затем, пожав плечами, добавил: — Делай с тушей что хочешь. Хоть собакам раздай, мне всё равно. Он развернулся и ушёл, даже не оглянувшись. Пан Дивиш, к удивлению, вовсе не разгневался. Он решил, что травма Индржиха получена на охоте, поблагодарил за доставленные тушки и щедро насыпал монеты в кошель. Голодать теперь не придётся. Когда бастард вернулся, первым делом его взгляд упал на наполовину грубо разделанную тушу кабана, подвешенную на крюках. Барбос и две другие собаки мирно спали под крышей сарая, с круглыми животами, раскинув лапы в довольном спокойствии. Переступив порог дома, Индржих сразу почувствовал запах тушёного мяса — пряный, наваристый, запах, который сразу разжёг аппетит. Заглянув, он увидел Яна, стоящего у очага, помешивающего содержимое котелка. Когда Индржих подошёл ближе, Ян повернулся и с улыбкой сказал: — Сегодня никакой каши. Только кабанятина с репой. Порылся в твоих запасах — нашёл немного овощей, щепотку соли… Думаю, вышло неплохо. — Откуда ты вообще умеешь готовить? — удивлённо спросил Индржих. — Не слишком это похоже на занятие для пана. — Когда охотишься в одиночку, — пожал плечами Ян, — либо учишься сам, либо остаёшься голодным. Со временем навык появляется. От одного взгляда на рагу у Индржиха потекли слюнки. — Можешь садиться, — сказал Ян. — Я подам тебе тарелку через минуту. Индржих послушно опустился на скамью, взял ложку — правой рукой, которой теперь уже мог чуть шевелить. Через пару мгновений перед ним опустилась тарелка — полная мяса и овощей, горячая, ароматная и дымящаяся. Он давно не ел ничего настолько вкусного. Удивительно. — Очень не дурно, — пробурчал бастард между ложками. — Спасибо, — усмехнулся Ян, ставя рядом свою тарелку и садясь. Они помолчали немного, наслаждаясь едой. Потом Индржих заговорил: — Прости меня. Я был резок насчёт кабана. — Он достал кошель и потряс им, звон монет был тяжёлым и приятным. — Пан Дивиш заплатил мне сполна. Так что треть — твоя. Но не больше, понял? Ян рассмеялся, откинувшись назад, его смех был лёгким и искренним. — Ну, хоть не пинками платишь. Уже замечательно. Оба усмехнулись. Впервые за долгое время — по-настоящему. — Зачем они мне? — буркнул Ян, взглянув на кошель. — Откуда мне знать? — пожал плечами Индржих. — Тут рядом купальни, можешь потратить, как обычно — на девок. Наступила тишина. Они молча ели рагу, ложки цокали о тарелки в молчании. Индро первым нарушил его: — Те собаки, что ты привёл... как их зовут? — Без понятия. Я их даже на охоту раньше не брал. Молодые, дурные как пробки. Увязались за мной без команды. — Значит, надо назвать. Даже собака достойна имени. Чтобы её кто-то звал. Ян задумался, откинулся немного назад, глядя в сторону, его взгляд стал туманным, как будто он думал о чём-то далёком. — Давай ту, что посветлее, назовём Малинкой. А вторую... не знаю, придумай сам. — Почему Малинкой? — удивился Индржих. Ян не спешил с ответом. Его голос стал тише, почти задумчивым, как будто слова сами возникали из какого-то прошлого, давно забытого: — В детстве у меня была гончая. Подарок от Гануша. Я звал ее так, был малым еще. Но потом болезнь пришла, выкосила всю псарню. И щенка тоже. Я долго скучал по ней. Пусть будет новая Малинка. Как память о той. Индржих помолчал, но его взгляд был таким, что Ян всё понял без слов. — Тогда вторую назовём Бузина. Думаю, они сёстры. Тишина вновь окутала их. Через минуту Индржих произнес, не глядя на Яна, его голос стал чуть мягче: — Можешь оставить их здесь, когда уедешь, — тихо сказал Индржих. — Я о них позабочусь. Барбос к ним уже привязался… Не хочу, чтобы он расстраивался. Ян фыркнул, почти захохотал, но смех был уже не таким лёгким, каким мог бы быть. Он взглянул на собак через приоткрытые ставни окна, и в его глазах отразилось что-то неизречённое. — Расстраивать пса? Ты ведь не серьёзно? Тем более, зачем они тебе здесь? Ты постоянно мотаешься на задания для Радцига и моего дяди. Кто за ними присматривать будет? —Ниже по склону живёт Иоанн — работяга, добрый и честный человек, — ответил Индржих спокойно. — Он тоже любит собак. Присмотрит в моё отсутствие. — Ну, дело твоё. Забирай. Мне, в принципе, всё равно. Считай это подарком от своего господина. Птачек вновь бросил взгляд в окно, где на дворе уже разыгрывались собаки. Вспомнилось, как они нелепо путались друг у друга под ногами, стараясь поймать брошенные куски кабаньего мяса и при этом слушались его, хоть и с трудом. Ян неожиданно улыбнулся — почти что по-доброму. Ужин завершился уже в тишине. Сумерки перешли в ночь, тёмную и прохладную.