Без права на выбор

Индржих сидел на низком табурете, методично счищая со шкур остатки мяса, жира и засохшей крови. Края нужно было как следует обработать — может, потом удастся продать. Он отбросил в сторону очередную заячью шкуру и потянулся к следующей, когда за спиной раздалось привычное кряхтение и тяжёлый, обречённый вздох. Ян, таскавший вёдра с водой почти весь день, с шумом опустился на ближайшую скамью и простонал, заламывая плечи: — Я в жизни так не уставал. Ни на ристалище, ни на стрельбище. Такое чувство, будто конечности сейчас просто отсохнут. "Лучше бы у тебя кое-что другое отсохло," — мрачно подумал Индржих, но вслух ответил с нарочитой участливостью: — Пан устал? Бедный пан… Ну так отдохните, вон, в том уголке, — он кивнул в сторону пустующего свиного хлева. Ян проследил за его жестом, скривился, произнося: — Индро, ты можешь быть хоть чуть-чуть помягче? Ну, самую малость? — с раздражённой усталостью бросил Птачек. — Помягче? — переспросил тот, не поднимая взгляда. — Ян, я предельно мягок и даже добродушен, если учесть, что ты всё ещё живёшь в моём доме, ешь мою еду и ежедневно мозолишь глаза. Птачек перевёл взгляд на Индржиха, который всё так же был погружён в работу. Ян глубоко вздохнул и поморщился, наконец почувствовал запах, исходящий от собственного тела. — Знаешь что, — сказал он с кривой ухмылкой. — Нам бы не помешало помыться и постираться. Где там мои честно заработанные гроши? — Ты хочешь в купальню? — спросил бастард. — Очень, — вздохнул Ян. — В Раттае я мылся почти каждый день. И одежду менял явно чаще. Он замолчал на мгновение, но все же добавил: — Мне просто не хватает снова почувствовать себя господином. А не батраком. Индржих хмыкнул и, буркнул: — Ага. Сидеть в горячей ванне, пока две девки трут тебе спину и хихикают над каждой твоей глупой шуткой. А потом ты выбираешь, кого из них взять первой. Времяпровождение настоящего дворянина. Ян лениво привстал со скамьи, отвечая: — Скажешь тоже, будто в этом есть что-то плохое. Словно тебе самому никогда не нравилось, когда тебя трёт ладная девушка в бане, — протянул Ян, прищурившись. — Даже самый паршивый день способна выправить ласковая девица в руках. Он усмехнулся, глядя на Индро чуть снисходительно, почти с вызовом. — Ян, некоторые плохие дни можно просто пережить и забыть, — произнес бастард. — Не всё в твоей жизни должно заглушаться новой женщиной в постели. Ян промолчал. Несколько минут он просто сидел, слушая скрежет кинжала, которым Индржих счищал остатки со шкур, и его ровное, чуть утомлённое дыхание. Где-то рядом посапывали и ворочались собаки, устраиваясь поудобнее. Затем Ян поднялся, вытягиваясь во весь рост. — Так или иначе, моя работа на сегодня выполнена, — сказал он. — Ты идёшь или нет? Ловчий тоже размялся после кропотливой работы. Плечо почти перестало ныть, движение больше не вызывало резкой боли. Он задумчиво взглянул на собственные пальцы, сжал их в кулак и только после ответил: — Идём. Но сначала я загляну в дом за кошелём. Ян кивнул. Когда спустя пару минут Индржих вернулся во двор, он застал пана, сосредоточенно склонившегося над Барбосом. Пес, казалось, внимательно слушал, пока пан энергично жестикулировал, что-то втолковывая ему с полной серьёзностью. Барбос лишь медленно махал хвостом, не отрывая взгляда от лица говорящего. — Ты утверждал, что это умная собака, — запричитал Ян, с досадой глядя на Барбоса. — А он ни черта не понимает. Я пытаюсь научить его давать лапу, а он только смотрит на меня и погавкивает в ответ. — Он не даст тебе лапу, — спокойно отозвался Индржих. — Барбос не слушается чужих. Ян фыркнул, будто возмущённо. — Я не чужой. Я спутник его хозяина, — сказал он… и осёкся на полуслове. Фраза повисла в воздухе. Ян будто сам удивился сказанному. Индржих вдруг тоже замер, уловив это — Птачек почти никогда не произносил подобных слов вслух. Пан резко отвернулся, будто жалея, что в принципе умел говорить. Поджал губы, что-то пробормотал себе под нос — и, не глядя на Индро, бросил: — Мы идём или как? Они медленно спустились по тропе, проходя мимо крестьянских домов и низких заборов. Деревья отбрасывали тени, а воздух был тёплым и пыльным. Пока Индро переговаривался с хозяйкой купальни, Ян стоял чуть поодаль и смотрел на пруд, на шатры с паром, и на замок, что величественно возвышался на холме. Ходил ли пан Дивиш сюда? — мелькнула мысль. Скорее всего, нет. Он ведь человек иных взглядов. Ян чуть нахмурился, сам не зная, почему эта мысль его задела. Пока шляхтич блуждал в собственных рассуждениях, к нему неслышно подошла девушка. Она едва слышно покашляла, будто стараясь не спугнуть тишину, — лишь бы привлечь внимание. — Пан, — сказала девушка с лёгкой, почти игривой улыбкой, — позвольте проводить вас в купальню. Не дожидаясь разрешения, девушка мягко взяла его за руку — движения лёгкие, отработанные — и повела в сторону одного из шатров. — Почему ты назвала меня па… — начал было Ян, но осёкся. Осознание пришло мгновенно: здесь «пан» — не титул. Просто вежливость, привычная речь простого люда. Его вряд ли могли знать в лицо. По крайней мере, он на это надеялся. Мужчина бросил взгляд в сторону, где минуту назад стоял Индржих. Тот уже уходил вслед за другой мыльщицей, скрываясь из виду между шатрами. — Ваш друг велел хорошо о вас позаботиться, — произнесла девушка ласковым, почти мурлыкающим голосом. Она ловко помогла Яну снять гамбезон, аккуратно расправляя складки ткани. Лишь едва заметно поморщилась, уловив запах дороги и пота, и с натянутой улыбкой добавила: — Ну… после того, как вы примете ванну. Ян медленно погрузился в горячую воду, чувствуя, как напряжение понемногу уходит из мышц, словно растворяется в воздухе. Он позволил себе ослабить контроль. Пар мягко окутал кожу, дыхание стало глубже, ровнее. Девушка молча взяла марлю, обмакнула её и начала плавными, неспешными движениями протирать его плечи и шею. Ян прикрыл глаза и выдохнул — тихо, с едва уловимым облегчением. Во второй раз, когда она обмыла его, движения стали чуть медленнее. Уже не просто заботливыми, а почти личными. Девушка отложила ковш, склонилась ближе, как будто невзначай — и потянулась к его губам. Ян не возразил. Он позволил ей приблизиться, позволил поцеловать себя — легко и скользяще. Поцелуи были ни к чему не обязывающими. Ян принимал их как нечто временно нужное. Её ладонь медленно скользнула вниз, по груди пана, замирая на каждом дыхании, направляясь к паху — но он без резкости перехватил её руку. Осторожно, но твёрдо. Его пальцы сомкнулись на её запястье, и она тут же замерла, не настаивая. — Принеси-ка мне вина, милая, — тихо сказал он, не открывая глаз. — Красного. Да побыстрее. Она кивнула, не задавая лишних вопросов, и тихо вышла из шатра. Прошло всего пару минут, прежде чем мыльщица вернулась, неся кувшин, полный красного моравского. Ян молча протянул руку, принял кубок и осушил его почти залпом. Напиток был терпким, крепким, с глубокой пряной нотой — приятно обжигал горло, разгонял оставшийся в крови холод. Девушка тем временем вновь села рядом. Подалась ближе, мягко, в пределах дозволенного — решив продолжить начатое. Шляхтич позволил ей гладить себя, касаться, водить ладонями по груди, по животу, где уже начинали желтеть затухающие синяки. Тело принимало прикосновения без сопротивления, расслабленно — по привычке. Он налил себе второй бокал. Затем — третий. Четвёртый скользнул в него, как тёплая вода — тяжело, с приятным гулом в глубине живота. Голова чуть качнулась. Лёгкая истома растекалась по телу, приглушая углы мыслей и ощущений. Ян откинулся, прикрыв глаза. Но покой не пришёл. "Интересно… — с кривой усмешкой подумал Ян,–Индро тоже заказал себе “полное обслуживание”?" Он попытался прочувствовать это — протянуться к нему через связь. Осторожно, как будто на ощупь пытаясь нащупать знакомую пульсацию где-то глубоко внутри. Но связь была как захлопнутая дверь. Плотная, глухая, непроницаемая. Будто кто-то нарочно запер её изнутри, плотно приглушив всё, что могло пробиться наружу. Ян нахмурился, едва заметно сдвинув брови. Это было… непривычно. Почти тревожно. Ян допил ещё один бокал. Вино обжигало приятно — глубоким жаром. Тепло растекалось по телу. В голове начинала кружиться лёгкая, мутная пелена. Девушка тем временем не останавливалась. Её рука продолжала двигаться на его члене — всё увереннее, с нарастающим ритмом. Ян откинулся позволил воде, пару и хмелю — убаюкивать себя. Он вскоре открыл глаза — не от звука, а от смутного, почти инстинктивного чувства тревоги. Ян молча опустил ладонь на её руку, мягко, но уверенно останавливая движение. — А Индржих… он далеко? — спросил Птачек, не глядя на неё. Голос был странно спокойным. — Ваш друг? — удивилась девушка. — Нет, всего в трёх палатках отсюда. Хотите что-то ему передать? — О, нет, милая, — Ян чуть усмехнулся, но голос звучал глухо. — Я просто… подай мне, пожалуйста, вон ту ткань. Девушка послушно отстранилась и протянула полотнище. Ян поднялся, вылез из купели, обернул ткань вокруг бёдер и направился к выходу. У порога он на миг задержался. Прикрыл глаза, глубоко вдохнув влажный, пропитанный паром и вечерним запахом воздух. Девушка вышла следом, чуть нахмурившись. Несмело посмотрела ему в спину. — Пан, вам что-то не понравилось? — спросила она тихо, почти с опаской. — Нет, всё было замечательно, — ответил Ян с лёгкой, призрачной улыбкой. — Это вон та палатка, верно? Девушка молча кивнула и следовала за ним, бесшумно, как тень. Ян подошёл к сомкнутым створкам шатра, откинул полог и шагнул внутрь. Индржих сидел в купели один. С бокалом в руке, неподвижный, задумчивый, как и всегда. Он не сразу заметил вошедшего. Лишь когда тот подошёл ближе, опустил руку в воду, проверяя тепло, и с недовольным ворчанием полез внутрь, Индржих дёрнулся. — Подвинься, — буркнул Птачек, не глядя. — А то я сейчас тут околею. Бастард вздохнул, но, не произнося ни слова, подвинулся, уступая место незваному соседу. Девица, пришедшая с Яном, замялась у входа, растерянно переводя взгляд с одного на другого. Наконец, опустив глаза, она нерешительно уточнила: — Пожелаете чего-нибудь, паны? — Нет, всё хорошо, — отозвался Ян коротко и отрывисто. — Спасибо. Можешь идти. Она кивнула и скрылась за пологом, оставив их вдвоём — в горячей воде и тишине, от которой некуда было деться. Индржих смотрел пристально — с тем сложным, пронзающим вниманием, которое обнажает не хуже любого прикосновения. Ян почти физически ощущал этот взгляд на себе. А потом бастард опустил глаза ниже — и замер. — Ты возбуждён, — сухо заметил он. — Ты ведь знаешь, что я доплатил ей? Верно? — Знаю, — отозвался Ян равнодушно. Его член продолжал упрямо держаться, и он подтянул колени к груди, прикрываясь от чужих глаз. — И что, пан не боится, что о нём могут подумать? — протянул Индржих, в голосе — холодная ирония, наточенная, как лезвие. — Вдруг кто-нибудь взглянет… под неправильным углом? Он на мгновение прищурился, будто вспоминая: — Если мне не изменяет память, ты едва не отрубил мне голову в первую же неделю после того, как проявилась наша связь — всего лишь из-за какой-то дурацкой шутки при других людях. Бастард усмехнулся — криво и без веселья: — Тогда тебе было очень важно, чтобы никто не догадался. Ян помнил. Слишком хорошо и скривился. — Там, в Раттае… — начал он и замялся. — Это иное. А здесь… пусть думают, что хотят. Всё равно никто не знает, кто я. Индржих нахмурился. Его губы чуть дрогнули, будто он хотел что-то сказать — но передумал. Он просто смотрел. Долго. Словно впервые видел перед собой кого-то чужого. — Ах вот как, — тихо сказал. И замолчал. Они сидели в тишине ещё какое-то время. Горячая вода ласково обволакивала тела. Тревоги — не исчезали, но притихали. Где-то снаружи слышались отдалённые голоса, плеск и смех — жизнь продолжалась, но здесь, внутри шатра, всё будто застыло. Индржих потянулся к кувшину, налил вина, затем, не глядя, протянул кубок Яну. Тот взял его молча, осушил до дна — и так же вернул. В это мгновение в шатёр вошла мыльщица. Она несла ведро с горячей водой и, не проронив ни слова, аккуратно подлила его в купель. Пары взлетели к потолку, заволакивая воздух. Служанка просто сделала своё дело — и вновь исчезла. Индржих наконец поднял взгляд. Некоторое время молчал, прежде чем выговорить: — Ты боишься, да, Ян? Лицо Птачека осталось неподвижным, словно выточенным из камня. Ни одной лишней эмоции. Индржих продолжил, чуть тише: — Тогда… когда всё только открылось… — голос звучал приглушённо и сдержанно. — Когда мы поняли, что связанны… я не видел в тебе ни злости, ни ярости. Это будто бы пришло позже. Он запнулся. На короткий миг, но продолжил: — Ты был смертельно напуган. Сильнее, чем я. А потом… изменился. Словно щёлкнуло что-то, закрылось. Стал отстранённым. Холодным. А затем и жестоким. — Ты ведь знаешь, — заговорил Ян уже твердым тоном, напряжённым, глухим, — что за содомию… положена казнь. Эти слова, казалось, повисли в воздухе. Индржих медленно приподнял бровь, почти с удивлением. — Да, — спокойно ответил бастард. — Но это не касается родственных душ. Даже церковь… может, и не одобряет, но и не карает. Священнослужители сами твердят: связь — не проявление слабости и не плод похоти. Она дарована Господом, а значит, оспаривать её — ставить под сомнение Его волю. — Может, и так, — отозвался Ян, дрогнувшим голосом.— Но всё это вызывает только отвращение. Тишина вновь наполнила шатёр. Горячая вода, пар, далёкий звуки снаружи — всё казалось чужим. — Тебе противна сама мысль о связи с мужчиной… или только со мной? Будь я дворянином и ровней тебе...— спросил Индржих едва слышно, будто эти слова жгли ему горло. Ян медленно поднял бровь. В его взгляде не было ни удивления, ни смущения — только холодная, выученная настороженность. Как будто он услышал не вопрос, а вызов. Или угрозу. — К чему это, Индро? — отозвался пан. — Что ты на самом деле хочешь услышать? Индржих вновь потянулся к кубку, налил вина до краёв и осушил его в ту же секунду. Только после заговорил снова — тихо, но твёрдо: — Я желаю понять, как нам жить. Не сегодня… а через год, пять, десять, — проговорил Индржих, медленно, выдыхая каждое слово. — Мы ведь заперты. Хочешь ты того или нет, я— твой спутник. Мы не первые родственные души из разных сословий. И даже не первые… кто оба оказались мужчинами. Индро вздохнул, отвёл взгляд и продолжил: — А ты злился. Гневался так, будто это была моя вина. Будто я сам всё выбрал. Будто мог хоть как-то на это повлиять. А под всей этой злостью, под всей твоей жестокостью… я тонул, Ян. Каждый день. Медленно. И вместо того чтобы протянуть мне руку — ты лишь давил сильнее. Словно хотел, чтобы я исчез и меня больше не было. У Индржиха вновь выступили слёзы. Он прикрыл лицо руками, стараясь спрятаться от новой волны бессилия. Всё, что он сдерживал последние полгода, навалилось в один миг: боль в груди, глухая тоска, усталость и страх. Тяжесть была такой, что дышать стало трудно. Он не рыдал. Он просто… ломался. Тихо. Медленно. По-настоящему. Индро был мужчиной. Солдатом. Привык терпеть, сжимать зубы, молчать. Боль — как пища. Потери — как воздух. Он знал, как жить с этим. Но Ян… Ян всегда находил ту точку, где всё внутри Индро надламывалось. Где защита рушилась, а слёзы выступали, прежде чем он успевал их сдержать. — Даже с этим ранением… — выдохнул Индржих, уже не пытаясь держаться, — ты ведь бил наугад. Куда придётся. Чуть выше — и всадил бы кинжал в мое горло. Он сглотнул. Голос стал глуше, хриплее: — И что тогда, Ян? Очнулся бы с трупом рядом. Освободился бы, наконец. Был бы счастлив? Тебе ведь этого и хочется — мнимой свободы. Пусть даже на короткое время. Но знаешь, я не против. Думаешь, только тебе это претит? В голосе всё дрожало — но не от слабости, а от изнеможения: — У меня никогда не было… ничего подобного. Ни связей, ни даже мыслей о мужчинах. Я никогда не смотрел на них так. Пока не появился ты. Ты… и эта проклятая связь. Индржих затих, затем усмехнулся, продолжив: — Тебе тяжело? Ах да. Ты же у нас господин. На тебе ответственность. Статус. Имя. Но, знаешь что? Мир не вращается только вокруг тебя... Я буду честен, хотя бы сейчас. Ты не достоин быть моим спутником. Ни моим, ни чьим то еще. Связь родственных душ — это дар. Священный. Ты не заслуживаешь её. Индржих замолчал на долю секунды: –Слабость — твоя суть. И мне противно даже смотреть на тебя. Индржих наконец остановился. Его дыхание было резким, тяжёлым, будто каждое слово, которое он только что произнёс, вырывалось из самых глубин. Слёзы всё ещё катились по лицу, но в них не было боли — только чистая, выжженная дотла ярость. Горькая, как пепел после пожара. Он быстро смахнул их рукой и, не сказав ни слова, опустил лицо в воду, пытаясь успокоиться. Птачек не мог говорить. Он просто… застыл. Замёрз где-то глубоко внутри, заледенел под весом того, что чувствовал — и через себя, и через связь. Вся ярость Индржиха прошла сквозь него. Тошнота подступала к горлу, в висках стучало, голова гудела, будто от тяжёлого удара. Он почти забыл об этой боли. Почти. За те дни, что провёл здесь. Но теперь дурнота вновь вернулась. С новой силой. Ян заговорил глухо, словно слова выцарапывались изнутри: — Да… я слабый, убогий. А ты, видимо, святой мученик, верно? Терпишь, страдаешь, носишь свой крест. Только вот ты тоже не отдался этой связи с головой. Вечно злишься, жалишь, провоцируешь… Мы оба поломаны, но в разных местах. Пан усмехнулся, но без веселья на лице: — Ненавидишь меня? Поздравляю. Ты лишь очередной человек в длинном списке. Разница в том, что ты, Индро, не можешь уйти. Привязан и заперт. Вот и клокочешь от ярости, как и я сам. Шляхтич на мгновение замолчал, набирая воздуха в легкие: — Я не знаю, что чувствую. Сердце тянет в одну сторону. Связь — в другую. А делаю я третье, совсем чужое. И так… изо дня в день. Словно стою на распутье, где нет дороги вперёд. Может, Бог и не осуждает, но общество осудит. Без колебаний и без пощады. И, знаешь… может быть, оно будет право. Пальцы его сжались в воде, как будто хотел удержать что-то. — Связь между мужчинами — это отвратительно. Богохульство. Проклятие, завёрнутое в красивую обёртку судьбы. Я не хотел этого. Ни тебя. Ни близости. Ни этих… "священных уз", как их называют. Он выдохнул, будто отраву из лёгких: –Я не могу принять этого... Почему я? За какие грехи? Чем я заслужил такую жестокую расплату? Последние слова он почти прошептал. И от тишины, что повисла между ними, становилось только тяжелее. Ян заплакал. Впервые. Он спрятал лицо в коленях, словно пытаясь закрыться от самого мира. Слезы были беззвучными, но тяжёлыми. Индржих напрягся. Ещё сильнее, чем прежде. Он и сам плакал нередко — особенно в последние месяцы. И перед Птачеком тоже. Хоть и пытался каждый раз удержать это при себе. Но Ян… Ян не позволял себе слабости. До сих пор. Бастард медленно сдвинулся ближе, осторожно, будто приближался к раненому зверю. Не знал, что ему делать. Просто протянул руку — и положил её ему на плечо. Неуверенно и несмело. Ян не оттолкнул. Не отстранился. Шляхтич развернулся и припал к нему — обняв неловко, судорожно, уткнувшись лицом в его грудь. Горячие слёзы оставляли влажные следы на коже. Индржих застыл не ожидая подобного. Его бросало то в жар, то в озноб. Внутри всё сжималось. Связь натянулась, как струна — тугая, пульсирующая. Его эмоции, эмоции Яна — всё смешалось в один оглушающий поток. Страх, горечь, вина, потребность и слабость. И от этой смеси у него закружилась голова. Дышать становилось трудно. Индржих на секунду обернулся — быстро, почти рефлекторно, бросив взгляд на вход в их шатёр. Он знал, что, скорее всего, никто не войдёт. Но всё равно боялся. Не разоблачения. А того, что увидят его таким. Открытым и беззащитным. Пока Ян всё ещё дрожал, прижимаясь к его груди, сбито дыша, как после бега, Индржих позволил себе короткую, горькую усмешку. Не вслух — только внутри. Если так пойдёт и дальше, — мелькнула глупейшая мысль, — они вдвоём поднимут уровень воды в этой купели хотя бы на треть своими слезами. Он почти усмехнулся по-настоящему… но взглянул на Яна — и усмешка погасла. Тот всё ещё держался за него — весь, как обнажённый нерв, трепещущий от любого движения. Индржих, сам не зная зачем, медленно провёл ладонью по его волосам. Пальцы сами собой начали распутывать пряди, медленно, вслепую, будто ища точку покоя. Ян поднял голову. Их взгляды столкнулись. Долго. Пронзительно. Между ними не осталось ни воздуха, ни расстояния — только тишина и пульс, общий на них двоих. А потом Ян потянулся к нему. Он и сам не ожидал от себя подобного. Просто подался — и припал к губам спутника, будто пересёк черту, которую слишком долго обходил стороной. Поцелуй был голодным, сладко-горьким, обжигающе печальным. Ян не целовал — он требовал. Кусал, впивался, словно хотел вырвать из Индржиха целый кусок. Бастард не двигался. Мир сжался до этой точки между губами, где всё: ненависть, связь и жажда — слились воедино. Мужчина чувствовал, как связь оживает. Пульсирует, питается. И это потрясло его. Они никогда не целовались раньше. И даже не думали, что связь можно подпитывать так — не телом, а чем-то глубже. Через душевную близость, болезненную, надломленную, почти нежеланную. Ощутив словно ледяной удар, Индржих резко отстранился, с силой оттолкнул Яна. Резко, не думая о своих действиях. Провёл ладонью по губам, будто хотел стереть след прикосновения. Птачек покачнулся, с прежним туманом во взгляде. Индро только тяжело выдохнул и покачал головой. Голос дрожал: — Нет… Не смей так поступать со мной. Ты не можешь сначала унижать и утаптывать… а потом вот так, между делом, — втягивать в поцелуи, в объятия. Для тебя это, может, и утешение. Ты, наверное, сейчас тоже чувствуешь, как связь стихла, как она… на миг стала тёплой. Он выдохнул — тяжело, с горечью: — Но одно дело — лечь с тобой. Это быстро. Это можно перетерпеть. Просто тело. Он взглянул на Яна — не с обвинением, а так, будто впервые боялся быть неправильно понятым. — Но поцелуи… — голос охрип, — иное. В глазах Индржиха плескались злость и страх, беспомощная боль, за которую ему было стыдно. — Не смей связывать меня этим чувством. — Боже… — выдохнул Ян, прикрывая лицо ладонями.— Ты правда думаешь, что это просто… манипуляция? Что у меня был какой-то хитрый план и злой умысел? Ты правда считаешь, что я действительно сделал бы это? Рука пана поднялась сама собой и легла на шею бастарда. Пальцы скользнули по коже. Голос стал почти шёпотом: — Индро… И в следующий миг Ян снова потянулся — упрямо, неумолимо. Обхватывая, впиваясь в губы. Не так яростно, как раньше — но настойчиво, горячо, будто умолял не отталкивать. Внезапно они услышали лёгкое покашливание у входа — сдержанное, почти извиняющееся. Шум полога и ткань сдвинулась. Индржих отпрянул первым, быстро и сдержанно. Птачек последовал его примеру, будто ловя от него верный знак — и почти мгновенно надел на лицо маску холодной отрешённости. В шатёр вошла та же девушка, что обслуживала их всё это время. Она остановилась, увидев их лица — раскрасневшиеся, дыхание чуть сбившееся, вода всё ещё колыхалась от движения. Она ничего не сказала, но Ян заговорил первым, безупречно спокойным тоном: — Милая, надеюсь, наша одежда уже готова? — Почти, пан, — отозвалась девица. — Она ещё немного влажная, но, думаю, через полчаса… — Неси её, — перебил Ян, чуть резче, чем следовало. — Ночь тёплая. Мы и так дойдём до дома. — Мы? — переспросила девушка, прежде чем осознала, что произнесла это вслух. Глаза её расширились, и она тут же прикрыла рот ладонью, словно могла поймать слово обратно. Не дожидаясь ответа, девица торопливо удалилась. Ян нахмурился, и его взгляд снова потяжелел, утрачивая прежний свет.