Непостижимый замысел

      Париж в ранней осени дышал меланхолией и предвкушением перемен. Листья, тронутые золотом и багрянцем, кружились в танце с ветром, словно забытые строки из старинной поэмы. Солнце, уже не столь щедрое на тепло, пробивалось сквозь пелену облаков, окрашивая фасады зданий в мягкие, пастельные тона.       На открытой веранде маленького бистро, утопающей в геранях, расположились двое. Один высокий статный, облаченный во все черное с головы до пят. Волосы его, опаленные светом заходящего солнца, напоминали отблески пламени в кузнечном горне, а глаза, сокрытые за темными стеклами дорогих очков, казались непроницаемой бездной. Второй — его полная противоположность: ниже ростом, шире в талии, с глазами, хранившими в себе отблеск небесной благодати. В светлом льняном костюме, с неизменной бабочкой, он напоминал скорее добродушного короля, сбежавшего из собственной сказки, нежели спутника столь мрачной фигуры.        Ангел и демон, Азирафель  и Кроули – две крайности одной монеты, брошенной судьбой на стол жизни. Они сидели друг против друга, словно шахматные фигуры, готовые к решающему ходу в вечной партии. Если бы не одно но… та самая монета на столе мироздания, встала ребром, балансируя между раем и адом. Имя этой шаткой точке равновесия – дружба. Дружба странная, нелогичная, возникшая вопреки всем правилам и предписаниям, соединившая тех, кто призван быть врагами, но стал союзниками, хранителями друг друга в этом безумном мире, где добро и зло давно переплелись в неразличимый клубок.       Азирафель отпил из бокала светлое вино, его глаза лучились мягким светом, отражая закатное небо. Кроули неосознанно отзеркалил его жест, пригубив темный, почти черный напиток, словно пытаясь утолить вечную жажду. Молчание между ними было наполнено не тягостной пустотой, а пониманием, которое не нуждалось в словах. Азирафель, откинувшись на спинку плетеного кресла, блаженно прикрыл веки. Кроули, напротив, невольно напрягся, как всегда, когда ангел позволял себе хоть немного расслабиться. – Ну что, ангел, как тебе вино? – поинтересовался Кроули, незаметно подтолкнув солонку к краю стола. Та, разумеется, перевернулась, рассыпав соль на белоснежную скатерть. Азирафель открыл глаза и легонько взмахнул рукой. Соль мгновенно исчезла, а на соседнем столике у пожилой пары чудесным образом появился букет свежих роз. –  Превосходно, Кроули, превосходно. Ты, как всегда, внимателен. – Азирафель сделал глоток, и вино заиграло на языке тонкими фруктовыми нотками. Кроули хмыкнул и чуть заметно дернул скатерть. Официант, проходя мимо, споткнулся и едва не уронил поднос с напитками. В мгновение ока Азирафель подхватил поднос, и вместо неминуемого хаоса, у всех посетителей ресторана в бокалах чудесным образом появились идеально охлажденные коктейли. – Забавно, – протянул Кроули, разглядывая жидкость, плескавшуюся в бокале. – Но, признаться, я ожидал большего. – Ах, Кроули, – вздохнул Азирафель. – Неужели тебе никогда не бывает просто хорошо? Кроули пожал плечами, скрывая довольную усмешку. Он-то знал, что ангелу это нравится, эта их маленькая игра в добро и зло, в порядок и хаос. В этом был их личный, пусть и странный, способ выразить привязанность. – Просто хорошо – это скучно, ангел, – ответил Кроули, делая глоток вина. – Где же тогда азарт? Где искра?       Азирафель улыбнулся, глядя на суетящихся вокруг людей. Он видел их маленькие радости и печали, их надежды и разочарования. И в этом, в этой самой жизни, и заключалась искра. – Азарт в том, чтобы видеть, как из маленькой искры рождается пламя, Кроули. Как из хаоса возникает порядок, из грусти – радость. – Он отставил бокал и посмотрел прямо в желтые глаза демона. – И иногда, мой дорогой, достаточно просто побыть рядом… без причины, чтобы это пламя не погасло. Посмотри на них, – ангел кивнул в сторону пожилой пары, гуляющей по парку, держась за руки. – Они вместе уже много лет. Пережили многое. И их любовь – это самое настоящее чудо, созданное не мной, а ими самими. Разве это не прекрасно?       Кроули проследил за взглядом Азирафеля. Пожилая пара действительно выглядела трогательно. Он поморщился. Слишком сладко. – Чудо? – переспросил он с иронией. – Скорее, банальная привычка. Страх остаться одному на закате жизни.       Азирафель покачал головой. – Ты просто не хочешь видеть, Кроули. Люди способны творить такие чудеса, какие нам с тобой и не снились. – Какие, например, ангел? – Кроули откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. – Войны? Загрязнение планеты? Ложь и предательство? Великолепный набор чудес, ничего не скажешь.       Азирафель вздохнул. – Ты сам не веришь в то, что говоришь, Кроули. Вспомни о врачах, спасающих жизни, о художниках, дарящих миру красоту, о писателях, заставляющих нас задуматься. Вспомни о матерях, любящих своих детей безусловной любовью. Разве это не чудеса? Маленькие, тихие, но оттого не менее значимые. – Ну да, – протянул Кроули. – И при этом, вполне объяснимые с точки зрения биологии и психологии. Инстинкты, гормоны, социальное программирование. Никакой магии. Азирафель улыбнулся. – А может быть, магия и заключается в этих самых инстинктах и гормонах? В умении любить, сострадать, творить, несмотря ни на что. В способности находить смысл даже в самых темных временах. – Ты слишком романтичен, ангел, – небрежно отмахнулся Кроули. – Тебе всегда хочется видеть в людях только хорошее. – А разве это плохо, Кроули? Разве не стоит пытаться увидеть свет, даже когда вокруг царит тьма? Ведь если мы перестанем верить в хорошее, что тогда останется? Ты просто боишься это признать, точно так же, как боишься признать, что и в тебе есть что-то хорошее.       Демон фыркнул, отворачиваясь. Ему всегда было проще прятаться за цинизмом, чем признавать, что ангел хоть в чем-то прав. Точнее, Кроули не боялся признать, что в нем есть хорошее. Он боялся, что если признает, то это хорошее будет растоптано и использовано против него. – Хорошее? – переспросил он, глядя на свои руки. – Во мне? Не смеши меня, Азирафель. Тебе просто по должности положено верить в эту чушь.       Азирафель вздохнул. Он знал, что Кроули упрям, как мул, когда дело касалось его собственных чувств. Но он также знал, что под этой броней цинизма скрывается существо, способное на сострадание и даже… любовь. – По должности, говоришь? – Азирафель мягко улыбнулся. – Возможно. Но даже если это так, моя должность подразумевает веру в лучшее. В лучшее в мире, в людях… и даже в демонах. Но в тебе… в тебе я не вижу лучшее, в тебе я вижу … тебя. Со всеми твоими странностями, недостатками, противоречиями и неуклюжими попытками скрыть свою истинную сущность.       Кроули на мгновение отвел взгляд, смущенный этой неожиданной откровенностью. Он не умел так выражать свои мысли, ему всегда было проще провоцировать хаос, чем говорить о высоких материях.       Демон вновь посмотрел на Азирафеля, и в его желтых глазах мелькнуло что-то, похожее на признательность. Он никогда не признался бы в этом вслух, но ему нравилось это умение ангела видеть хорошее во всем, даже в самых темных уголках опороченной души. Это уравновешивало его собственный цинизм и давало надежду на то, что не все потеряно. – И что же ты видишь, ангел, в этой моей «истинной сущности»? – спросил Кроули, стараясь сохранить равнодушный тон, но голос дрогнул.       Азирафель наклонился ближе, и Кроули на мгновение показалось, что он сейчас услышит какой-то секрет, тайну, способную изменить все сущее. – Я вижу… того, кто заботится. Кто, несмотря на все свои заявления о хаосе и разрушении, не раз спасал мир от неминуемой гибели. Кто, пусть и нехотя, но всегда приходил на помощь. Кто… кто является моим другом, Кроули. Настоящим другом. Азирафель впервые произнес это вслух. Прежде он всегда отрицал их связь, маскировал ее под деловые отношения, случайные встречи, даже – о, позор! – под простую необходимость. Но сейчас, когда слова сорвались с его губ, словно созревший плод, он ощутил странное облегчение. Будто выпустил из клетки давно томившуюся птицу.       Он видел Кроули. Видел сквозь все маски, сквозь злость и браваду. Видел его истинную суть – доброе, отзывчивое сердце, спрятанное под толстой броней напускного равнодушия. Сердце, которое, как и его собственное, болело за этот мир.       И признание этого факта, признание своей дружбы с демоном, не было предательством небес. Это было… правдой. Правдой, которая долгое время скрывалась за предрассудками и страхами. Правдой, которая, наконец, нашла свой голос. Он не знал, что ждет их впереди. Не знал, как отреагируют Небеса и Ад на их… сомнительный союз. Но сейчас, глядя на Кроули, он чувствовал уверенность. Вместе они смогут противостоять любой угрозе, защитить этот мир и, возможно, даже… спасти друг друга. – Может, ты и прав, – пробормотал Кроули, отворачиваясь. – Но я все равно предпочитаю создавать искры, чем сидеть и ждать, пока они сами появятся.       Азирафель мягко улыбнулся, зная, что это всего лишь защитная реакция. – Каждый делает то, что у него получается лучше всего, Кроули, – ответил он. – И вместе мы создаем идеальный баланс.       Кроули хмыкнул, но в его глазах больше не было прежней насмешки. Он знал, что Азирафель прав. Их странный, невозможный дуэт был чем-то особенным, чем-то, что они оба ценили больше, чем могли выразить словами. И, возможно, именно в этом и заключалась настоящая искра.       Тишина повисла в воздухе, нарушаемая лишь тихим шелестом осенних листьев. Кроули задумчиво смотрел на пожилую пару, устроившуюся на скамейке напротив их столика. Признаться, так и хотелось внести разлад в эту супружескую идиллию, но какая-то невидимая сила останавливала его. В какой-то момент демон даже поднял руку, чтобы сотворить ураган или дождь, и разогнать стариков, но передумал. Словно тяжелый камень повис на руке, не давая свершить злодеяние. Может это присутствие ангела так действовало на него. А может… совесть.       Азирафель наблюдал за Кроули с нежной улыбкой, зная, что в голове у демона сейчас роятся тысячи мыслей. – Идеальный баланс? – наконец проговорил Кроули, не поворачиваясь. – Звучит скучно. – Вовсе нет, – возразил Азирафель. – Баланс – это гармония, это когда каждая нота звучит правильно, создавая прекрасную мелодию.       Кроули усмехнулся, но в его голосе уже не было яда. Он знал, что Азирафель пытается сказать. Их взаимоотношения, их странная дружба, были чем-то, что выходило за рамки понимания ангелов и демонов. Они были двумя половинками одного целого, дополняющими друг друга, несмотря на все различия. – Ладно, ангел, – сказал Кроули, поворачиваясь к Азирафелю с хитрой улыбкой. – Может, ты и прав. Но это не значит, что я перестану создавать искры. Просто теперь я буду делать это с большим удовольствием, зная, что у меня есть кто-то, кто всегда поймает меня, если я упаду. – Всегда, Кроули, – ответил ангел, глядя демону прямо в глаза. – Что бы ни случилось.       В этот самый момент все будто поплыло перед глазами, закружилось в вихре сознания, Азирафель вздрогнул и распахнул глаза. Казалось, чья-то невидимая рука вытянула его из спасительного сна, погрузив в безнадежную реальность. Воспоминания нахлынули, как волны, затопляя разум ангела.       Их встречи в разные эпохи, их споры и примирения, их совместные подвиги и маленькие радости. Все это было, и в то же время, этого больше не будет. Не будет прогулок по парижским улочкам, обедов в уютных кафе и терпкого вина, потому что не было больше ни Парижа, ни людей, ни надежды на светлое будущее. Апокалипсис уничтожил все. Остался лишь пепел и тлен, да ветер, завывающий погребальную песнь по утраченному миру. Никто не защитит, никто не подхватит во время падения, никто не протянет руку и не поможет подняться.       Кроули выбрал свой путь, путь правителя Ада, а он, Азирафель, навсегда останется рабом Преисподней. Ну, может не навсегда, а лишь до тех пор, пока не хватит мужества наложить на себя руки, оборвав бесконечные страдания ,но сути дела это не меняло.       Или… Азирафель тряхнул головой, словно выныривая из глубин собственного сознания, и огляделся.       Ангел лежал в чистой кровати – не чета его жалкому матрасу на полу в борделе. Голова его покоилась на мягких подушках, а приятный шелк черных простыней, ласкал кожу, будто прикосновения возлюбленного. Они, как и вся комната, были пропитаны таким знакомым и, казалось, давно утраченным ароматом дорого парфюма с нотками сандала и запахом свежезаваренного кофе – ни намека на ставший уже привычным смрад немытых тел и дешевого пойла.       Ангел попытался приподняться, но резкая боль пронзила все тело, вонзаясь в истерзанную плоть десятками ножей. Азирафель застонал, закрыв глаза. Что произошло? Как он тут оказался? Последнее, что он помнил – демона, осквернившего его тело своими грязными лапами. Потом была драка, кровь и… Кроули. Ворвавшаяся в сознание вспышка стыда заставила ангела застонать. Кроули все видел, он стал свидетелем его позора. А потом – темнота.       С трудом разлепив веки, ангел снова осмотрелся. Спальня, в которой он очнулся, дышала сдержанной элегантностью. Ничего лишнего: кровать, словно парящая в воздухе, прикроватная тумбочка из черного дерева, телевизор на стене и встроенный шкаф с огромным зеркалом от пола до потолка. Минимализм, доведенный до совершенства, намекал на изысканный вкус хозяина, знающего цену истинной роскоши.       Окно, занимавшее почти всю стену, открывало захватывающий дух вид на Ад. Не тот Ад, который Азирафель привык видеть в своих кошмарах – хаотичное нагромождение страданий и мерзости. Нет, Ад Кроули был упорядоченным, почти красивым – внушающим одновременно ужас и благоговейный трепет. Раскаленные реки лавы извивались между остроконечными скалами, освещая причудливые строения, возведенные из черного обсидиана. В небе сияли десятки солнц, извергающих клубы дыма и искр. Это была симфония разрушения и боли, но в ней чувствовалась какая-то дьявольская гармония, словно все элементы были тщательно выверены и согласованы. Азирафель не мог отвести взгляд, завороженный апокалиптической красотой, открывшейся за окном.       Но больше всего его поразило осознание того, что Кроули (ангел был уверен, что это была именно его спальня) не прятался от этого вида. Не закрывал окна, не завешивал их плотными шторами. Он жил с Адом лицом к лицу, принимая его как неотъемлемую часть себя. Или же хотел себя за что-то наказать, сотворив напоминание о сделанном выборе и его последствиях, ибо каждая деталь этого панорамного ада кричала о саморазрушении и вечном самокопании.       И в этот момент Азирафель понял, что между ними лежит пропасть, которую он, возможно, никогда не сможет преодолеть. Ангел всегда верил, что Кроули можно спасти, вернуть на светлую сторону. Но, глядя на этот адский пейзаж, он осознал, что Кроули, возможно, и не хочет быть спасенным,  ибо удел демона – страдание.       Ноги не хотели слушаться, но Азирафель, собрав волю в кулак, поднялся с постели. Каждый мускул вопил от боли, каждое движение отдавалось эхом в голове, но ангел упрямо шел к окну, словно притянутый невидимой силой. Холодное стекло отозвалось приятной прохладой на его ладони, но движение отразившееся в зеркальной глади окна, заставило сердце ангела пропустить удар.       Азирафель резко обернулся и увидел Кроули, застывшего в дверях. Его неизменный черный наряд казался еще более темным в полумраке комнаты, но взгляд демона был далек от привычной насмешливости. В глубине его души плескалось что-то новое и незнакомое: тревога, смятение и – осмеливался ли ангел надеяться – проблеск надежды?       Кроули молчал, не сводя с Азирафеля пронзительных глаз. Он изучал измученное лицо ангела, задерживаясь на каждой детали, словно пытаясь найти ответ на терзавший его вопрос. Наконец, демон сделал шаг вперед, ангел тут же отзеркалил его движение, сделав шаг назад. – Я… я просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке, – прозвучал голос Кроули, хриплый и неуверенный, совсем не похожий на циничный тон, к которому привык Азирафель.       Ангел ничего не ответил, лишь сильнее смял ткань пижамы, не смея посмотреть демону в глаза.       Нависшая тишина стала почти осязаемой, наполненной невысказанными словами и сокрытыми чувствами. Ангел понимал, что стоит на пороге чего-то важного, но не знал, как поступить. Страх, стыд и надежда боролись в его душе, парализуя волю. Кто стоял перед ним? Друг или враг? Мучитель или… ? О, об этом «или» ангел даже помыслить боялся.       Азирафель знал, что Кроули ждет чего-то. Ждет ответа, объяснения, прощения, упреков, обвинений, вопросов – чего угодно. Но ангел не мог произнести ни слова. Горло перехватило так, будто его сдавила железная рука. Он чувствовал себя маленьким и беззащитным, словно маленькая лодка, затерявшаяся в огромном океане посреди шторма.       Кроули сделал еще один шаг вперед, и Азирафель снова отступил, пока не уперся спиной в холодное стекло окна. Ад за спиной казался теперь не таким пугающим, как демон стоящий перед ним. – Не бойся, ангел, – проговорил Кроули, видимо прочитав его мысли по выражению лица. – Я всего лишь хочу заменить твои повязки. Ты мне позволишь?       Азирафель опустил взгляд на собственные руки, только сейчас обратив внимание, что они перебинтованы. Судя по саднящей боли в боку и на шее, там тоже были раны. Тут-то осознание и обрушилось на него, подобно наковальне. – Откуда это? Пижама, бинты, – ангел инстинктивно коснулся укуса на шее, – ты… меня…трогал… я имею ввиду…       Мысль о том, что пока он был без сознания, Кроули мог воспользоваться им для удовлетворения своих низменных желаний, как делали остальные, пронзила, словно стрела. Липкий страх окутал подобно савану, и Азирафель нервно задрожал.       Кроули воззрился на него так, будто ангел только что дал ему пощечину. Поначалу казалось, что смысл сказанного отказывался проникать в сознание демона. Затем глаза его сузились, а на губах появилась тонкая, злая линия. Он отступил на шаг, словно обжегшись. – Что? Нет! Ангел, я бы никогда… Ты… ты думаешь, я способен на такое? – прошипел он, и в голосе его слышалось неприкрытая обида. – После всего, что между нами было, ты считаешь меня… насильником?       Азирафель не мог смотреть ему в глаза. Стыд и ужас смешались в его душе, парализовав волю. Он хотел объяснить, но слова застряли у него в горле. – Я бы никогда не причинил тебе вред, – на выдохе произнес Кроули. – Ангел, я не трогал тебя. Я переодел и помыл тебя с помощью чуда и… перевязал твои раны. Это всё. Я клянусь тебе.       Азирафель, не выдержав этого взгляда, отвернулся к окну, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Он не хотел оскорблять Кроули, он просто… боялся. Боялся всего, что с ним произошло, боялся того, что еще может произойти.       Внутри него бушевала буря воспоминаний, горьких и болезненных. Годы, проведенные в скитаниях, в вечном страхе перед карательными отрядами демонов, преследовавших его по пятам. Каждая тень казалась врагом, каждый шорох – предвестником беды. Он бежал, спасался, прятался, теряя себя в этом бесконечном бегстве.       А потом этот публичный дом… Место, где его сломали, унизили, растоптали его непорочность. Каждая ночь превращалась в кошмар, каждое прикосновение – в пытку. Он помнил только боль, страх, отчаяние и желание. Желание умереть, но смерть не наступала.       И теперь, стоя здесь, рядом с Кроули, он чувствовал себя словно обнаженным. Будто все его раны, все его шрамы были выставлены напоказ. Он боялся, что Кроули увидит его настоящим – сломленным, испуганным, недостойным. – Так, ангел, – голос Кроули за спиной прозвучал притворно обнадеживающе. – Мы не с того начали. Давай…эм… мы позаботимся о тебе, заменим повязки, а потом поужинаем и постараемся заполнить пробелы в наших… воспоминаниях, которые образовались за последние сто лет. – Я не голоден, – тон Азирафеля оказался неожиданно резким, будто удар хлыста. Кроули замер на месте. «Терпение, Кроули. Ты должен проявить терпение». – Что ж, – демон инстинктивно ощупал карманы, доставая солнечные очки и до боли знакомым жестом надел их на нос. – Тогда хотя бы позволь мне сменить бинты. Не забывай, я демон и не могу лечить с помощью чудес, а гноящиеся раны в аду – это та еще мерзость, скажу я тебе.       Азирафель молчал, спиной чувствуя на себе сверлящий взгляд Кроули. Умом он понимал, что ведет себя неразумно, но какая-то первобытная часть его естества противилась любому прикосновению. Боль была знакомой, почти родной, боль можно терпеть, а вот прикосновение… прикосновение несло в себе отголоски пережитого насилия.       Кроули медленно подошел к нему, стараясь не спугнуть. Он поставил на тумбочку возле кровати небольшой поднос с чистыми бинтами, мазями и антисептиками. Движения его были подчеркнуто осторожными, словно он имел дело с хрупким, раненым зверьком. – Ангел, – тихо позвал он, – я виноват перед тобой, виноват во многом. Но сейчас, пожалуйста, дай мне помочь. Я знаю, что тебе страшно и что ты мне не веришь. Но я клянусь, я никогда не причиню тебе боли. Позволь мне доказать это. – Просто… оставь меня в покое, – прошептал Азирафель, прикрыв глаза. – Пожалуйста. – Ангел, это не разумно… – Пожалуйста, – с чуть большим нажимом произнес он.       Кроули на мгновение замер, в глубине души понимая, что любое давление может усугубить ситуацию. Затем, медленно выдохнув, он отступил на шаг. – Хорошо, – тихо произнес он. – Я оставлю тебя, но я буду рядом. Если тебе что-нибудь понадобится – позови. И… ангел, ты не хочешь, чтоб я прикасался к тебе, но хотя бы сделай это сам. Бинты на столе. В Аду и так достаточно боли, не истязай себя за то, в чем ты не виноват.       С этими словами Кроули развернулся и вышел из комнаты, оставив Азирафеля в одиночестве. Тут-то волна отчаяния и захватила его с новой силой. Мир вокруг словно померк, краски утратили свою яркость, превратившись в тусклую, выцветшую палитру. Ангел ощутил, как внутри него что-то надломилось, сломалось, оставив зияющую, кровоточащую рану. Его тело, всегда служившее надежным храмом его духа, теперь казалось оскверненным, поруганным, словно его чистоту и невинность безвозвратно отняли.       Он съежился на полу, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать распадающуюся на части сущность. Слезы, горячие и обжигающие, ручьями текли по щекам, оставляя соленые дорожки на коже. В голове пульсировали обрывки воспоминаний – болезненные осколки произошедшего – терзая разум и не давая покоя. Страх, стыд и унижение переплелись в тугой клубок, сдавливая горло и лишая возможности дышать. Он хотел закричать, выплеснуть всю боль и отчаяние, но вместо этого из груди вырвался лишь тихий, жалкий стон. Он не знал, как жить дальше, как смотреть в глаза миру, как смотреть в глаза Кроули. Его вера, его надежда, его любовь – все было растоптано и осквернено.       Он не помнил, сколько лежал на полу, призывая Всевышнюю развоплотить его в ту же секунду, не помнил, как добрался до кровати, и не помнил, как провалился в забвение в объятиях своей боли, не зная, сможет ли когда-нибудь выбраться из этой тьмы. Единственное, что он помнил, а точнее чувствовал сквозь негу сна, было нежное касание, дарящее покой, тепло и надежду. – Тише, мой ангел, все будет хорошо!