Непостижимый замысел

       Домой Кроули вернулся с чётким, выверенным намерением: не говорить. Ни словом, ни намёком, ни взглядом не выдать своих кощунственных мыслей. То, что произошло между ним и Асмодеем, должно было остаться в купели, в парах виски и огне случайного притяжения. Это был сбой. Отклонение от курса. Момент слабости, который он должен был забыть, как забывают имена давно умерших богов. Он повторял себе это всю дорогу — почти мантрой. "Не имеет значения. Всё осталось там. Всё закончилось ещё до того, как началось."       Но стоило переступить порог, увидеть уютный полумрак библиотеки, почувствовать запах чая и старых книг в беспорядке разбросанных по полу и… спящего ангела — и вся эта тщательно выстроенная ментальная конструкция начала рушиться.              Азирафель спал на кушетке, с открытой книгой на груди, дыхание его было ровное, лицо — по-ангельски безмятежное, как у того, кто никогда не сомневался в своём выборе. И именно это выбило Кроули из равновесия. Именно это и врезалось под рёбра острой, почти физической болью. Вина пришла сразу. Словно стояла за дверью и просто ждала, пока он окажется достаточно уязвим.              Демон прислонился к дверному косяку и долго смотрел на возлюбленного. Как он мог? Как мог позволить себе даже на миг забыть это лицо, этот свет, эту тихую преданность, с которой Азирафель смотрел на него веками? Как мог поддаться тому странному, пульсирующему чувству, что вспыхнуло между ним и Асмодеем — чуждым, жестоким, поломанным… таким похожим на него самого?              Но дело было не только в вине. И не только в слабости.              Он не мог объяснить себе, что именно произошло в убежище Князя. Не мог назвать это желанием — хотя оно было. Не мог назвать это любовью — хотя в груди что-то откликнулось. И это вызывало в душе настоящую смуту. Стоило, наконец, признать: легко было любить Азирафеля, когда тот был рядом. Легко было быть верным, когда не возникало искушения. Он знал ангела. Знал его тепло, его милосердие, его склонность к всепрощению — даже того, чего прощать не следовало.              Но с Асмодеем было иначе.              Пока Князь Ада оставался на расстоянии, всё было ясно и просто. Он был опасностью. Ошибкой. Призраком прошлого, который лучше не тревожить. Но стоило ему оказаться рядом — в темноте, в воде, в этом странном междумирии — и всё менялось. Асмодей не соблазнял. Не применял своих порочных чар, не умолял. Ничего не ждал и не предлагал. Он просто был. И рядом с ним Кроули снова становился собой — не демоном, не ангелом, а кем-то посередине. Тем, кто когда-то знал свет, но научился жить во тьме.              Он не любил Асмодея. По крайней мере, не любил так, как Азирафеля. Но и не мог выкинуть его из головы.              И это превращалось в настоящее наваждение. Проклятое, цепкое, липкое, как мрак, в котором он жил слишком долго, чтобы считать его чужим. Оно сидело под кожей, не давая дышать. Пульсировало в висках, нашёптывало по ночам, просачивалось в сны. И Кроули не знал, чего в нём больше — желания вернуться в то пламя, или ужаса перед этим желанием. С другой стороны, Кроули был демоном. Существом, сотканным из огня и хаоса, из бунта и вечного отрицания. Для демона желание гореть – это не отклонение, а сама суть. Да, с Азирафелем он познал тихую гавань, вкусил долгожданный и желанный запретный плод, ощутил нежность и заботу, неведомые доселе. Но мог ли демон действительно желать жизни в тепле и покое, лишенном дьявольского огня? Мог ли он предать свою природу и ради любви отказаться от той тьмы, что была ему родной?              Этот вопрос терзал его душу, разрывая на части. Рядом с Азирафелем он чувствовал себя лучше, чем когда-либо. Но при этом, что-то внутри него тосковало по чему-то другому. Дикому. Необузданному. По той искре, что вспыхнула между ним и Асмодеем, по этому опасному, сводящему с ума притяжению.              Кроули не понимал. Не понимал, как совместить в себе эти две эти противоположности. Как любить ангела и желать демона. Как стремиться к свету и одновременно жаждать тьмы. Он был словно расколот надвое, и каждая половина тянула его в свою сторону.              Демон посмотрел на Азирафеля, четко осознавая, если ангел проснётся сейчас и спросит… только спросит — он сломается. Он не сможет лгать. Не сможет притвориться. Не сможет выдержать этот глубокий взгляд, прекрасный, как норвежские фьорды. Взгляд, в котором всегда был только свет.              А он — был тем, кто нёс в себе тень. Да после того, что он сделал, он даже права не имел находиться подле своего ангела, не говоря уже о том, чтобы осквернять его своими прикосновениями.              Погрузившись в эти мысли, Кроули стоял, прижавшись к косяку, как вкопанный. Пальцы дрожали. Где-то в груди, под слоями вековой бравады, что-то шептало: расскажи. Признайся. И тогда, может быть, станет легче. Ангел поймет. И простит. Он всегда прощал. И сейчас ты действительно жаждешь его прощения.       Но демон не двинулся с места. Что он мог сейчас сказать? Что в сердце, кроме любви, поселилась ещё одна истина — постыдная, темная, сложная? Что он на миг почувствовал себя целым — не благодаря своим чувствам к ангелу, а вопреки им? Что он, возможно, не так чист, как хотел бы быть в его глазах? Нет. Такое признание разрушит всё. А Кроули слишком долго боролся за это «всё», чтобы потерять его из-за одного опрометчивого поступка. Да и вообще… это был всего лишь невинный поцелуй… без какого-либо подтекста. Его демоническое начало упрямо твердило, что это такая мелочь, о которой даже вспоминать не стоило. Не то, что разыгрывать драму. "Но если это ерунда, то почему тебя так мучает совесть? "              Демон подошёл ближе, медленно, бесшумно. Встал на колени рядом с кушеткой, разглядывая лицо Азирафеля. Тонкая, почти прозрачная кожа, ресницы, трепещущие во сне, уголки губ, будто готовые вот-вот улыбнуться. Как можно было забыть это хоть на мгновение?              Он поднял руку… и не дотронулся.       Просто замер в невесомом жесте. Словно боялся, что одно прикосновение — и ангел проснётся, и всё, что они выстраивали веками, рухнет от одного взгляда. — Прости, — прошептал он. Не громче дыхания. — Я опять тебя подвел. Не выполнил своего обещания и причинил тебе боль. Пусть даже ты об этом и не знаешь, пока…       Слова растворились в воздухе, как пар над горячим чаем. Не было ответа. Только тишина, и стук его собственного сердца — громкий, неровный, живой. Кроули медленно опустил руку. Остался сидеть рядом, глядя в лицо ангела, пытаясь запечатлеть в памяти каждую черту, каждую родинку, каждый изгиб и непокорный локон.              Нет, он не предал их чувств. Не полностью. Но и не остался прежним. Ведь где-то в глубине души — там, где когда-то был его собственный райский сад — что-то дрогнуло. Не сгорело. Не расцвело. Просто… изменилось. И теперь ему предстояло научиться жить с этим.              Погрузившись в эти мысли, Кроули не заметил, как сон подкрался к нему, словно сырой пепел, оседающий на веках. Он всё ещё сидел на полу у кушетки, подбородок упал на грудь, руки безвольно лежали на коленях. И, как это случалось лишь в самые изломанные мгновения его бытия, сны ворвались без спроса в сознание.              Они были тревожными, зыбкими, точно отражения в раскалённом воздухе пустыни. Азирафель и Асмодей мелькали в них, сменяя друг друга, сталкиваясь взглядами, и оба — молчали. Но это молчание было сравнимо со смертным приговором. Оно звучало громче любого обвинения. В каждом сне Кроули приходилось выбирать. И каждый раз он не мог определиться. Он просыпался внутри сна снова и снова — у ног ангела, с дьявольским огнём под кожей, с ледяным страхом в груди. То Азирафель тянул к нему руки, а Кроули не смел к ним прикоснуться. То Асмодей стоял в тени, тихий и непроницаемый, а в его взгляде отражался не гнев — неведомая падшим боль. А потом… потом всё исчезало, и он падал в бездну собственного голоса. Звал. Шептал. Просил. Умолял. — Азирафель…       Он вырвался из сна с тихим стоном, вынырнув, как из-под воды, в полумрак раннего утра. Кто-то тряс его за плечо. Нежно, с тревогой, но настойчиво. — Кроули… очнись. Всё хорошо, мой милый. Я здесь.       Голос был как свет — мягкий, проникающий до самого сердца. Демон распахнул глаза и сразу столкнулся с встревоженным, сбившимся дыханием возлюбленного. Азирафель стоял на коленях подле него, прижимая к его покрытой щетиной щеке прохладные ладони. Глаза ангела были полны растерянности и безмолвного ужаса: он, кажется, не понимал, что происходит, но чувствовал, что внутри Кроули происходила настоящая борьба.        — Ты звал меня, дорогой, — прошептал ангел, — Звал, как будто… как будто погибал. Ты отсутствовал несколько дней, я чуть с ума не сошел. Что… что случилось?       Кроули задохнулся. Не от волнения, не от боли — от вины. От той, что засела в нём глубоко, будто ядовитый цветок, распустившаяся прямо под рёбрами. Он склонился ближе к ангелу, уткнувшись лбом ему в грудь, будто там можно было спрятаться от самого себя. Пальцы сжались, проскользнув в мягкие завитки ангельских волос — отчаянно, бессильно. — Прости... — прошептал он почти беззвучно, не зная, за что именно просит прощения. За то, что был слаб? За то, что вернулся с позором? Или за то, что всё же не рассказал?       Нет. Он не мог признаться. Он не имел права. Потому что, если он скажет — всё рухнет. Всё, что они строили веками, через войны, скверны, изгнания и надежду. Всё, за что он держался так яростно, так по-человечески цепляясь когтями в их общее "мы".              Он вдохнул. Медленно. Обжигающе.       — Да, случилось, ангел… — сказал он, наконец, отстраняясь и ловя взгляд Азирафеля. Взгляд, полный беспокойства и безусловной любви. — Грядёт что-то ужасное. Хуже того, что мы уже видели. Хуже, чем всё, что можно представить.        — Дорогой, расскажи мне… — спокойной произнес ангел, зная, что его возлюбленный обладает некоторой склонностью к драматизации событий, — возможно не все так фатально, как кажется. Уверен, вместе мы найдем выход. Всегда находили.              Кроули нервно покачал головой, но все же начал рассказывать. Говорил он тихо, почти шепотом, срывающимся на полуслове. О том, как Люцифер милостью своей (гореть бы ему в Геенне с такими поручениями) назначил его командующим небольшого отряда демонов, в задачу которых входила зачистка дальних рубежей от последних очагов ангельского сопротивления. Рассказал о том, как очутился в Иерихоне — не в руинах древнего города, а в живом воплощении возрожденного безумия, где воздух дрожал от напряжения, а почва пропиталась смрадной слизью. О голосе в тишине, древнем, глухом, говорящем не словами, а звоном крови. О том, как из этой мерзкой жижи восстали поистине ужасающие сущности, невосприимчивые ни к ангельским мечам, ни к дьявольским кинжалам. Сущности, лишенные воли, разума, не ведающие ни жалости, ни сострадания, ни любви. Бездушные сосуды, бесцельно выкинутые в постапокалептическую пустоту волей злобного гения. — Это было безумное Нечто, ангел. Оно хочет уничтожить нас, хочет вернуть мир туда, где не было ни света, ни тьмы, только хаос. Чистая, первородная беспощадность. И это безумие скоро войдет в наш мир. Точнее… уже вошло. И я боюсь, что это только начало.              Кроули замолчал, тяжело дыша. Он видел, как меняется лицо Азирафеля в процессе его откровений, как в его глазах плескался ужас, смешанный с тревогой за всё сущее. Точнее за то, что от этого сущего еще осталось.        — Я не знаю, что это за сила, ангел. Но она… она неестественная. Словно кто-то решил сыграть в Бога, только вместо созидания создал нечто отвратительное. Что-то, что должно было остаться в самых темных уголках мироздания. И самое страшное… я чувствую, что это сделал Люцифер. Думаю он… он начитался пророчеств. Тех самых, что были позаимствованы нами у Небес. И боюсь, он решил, что пришло его время. Время создать свой мир. И для этого он готов пожертвовать всем.       Азирафель слушал, не перебивая. Лишь сжал его руку крепче. — Ты сражался с этими тварями? — спросил он, когда Кроули умолк. — Сражением это можно назвать с большой натяжкой, — честно ответил демон. — Скорее позорно был избит и сбежал с поля боя. Это… не то, с чем можно сразиться. Не то, что можно обмануть или подкупить. Это… беспощадная стихия, волна. И она нарастает.       Молчание повисло тяжёлое, вязкое, как мед. Кроули не отводил взгляда. Да, он не сказал всей правды. Он знал это. Но он сказал достаточно, чтобы не чувствовать себя полным ничтожеством. Пока. — И что теперь? — наконец спросил Азирафель. — Что мы должны сделать?       Кроули усмехнулся уголком губ.       — Для начала, возможно, — сварить крепкого чаю. И… подумать.       Азирафель кивнул, поднимаясь с колен. В его движениях чувствовалась собранность, решимость, та самая ангельская непоколебимость, которую Кроули одновременно любил и ненавидел. Она давала надежду, но и напоминала о вечной пропасти между ними.        — Чай — это хорошая идея, — произнес он, направляясь на кухню. — А потом… потом мы что-нибудь придумаем. Мы всегда придумывали, дорогой.              Пока ангел возился с чайником, Кроули сидел, обхватив голову руками, пытаясь хоть немного унять пульсирующую боль за глазами. Он чувствовал себя опустошенным, выжатым до капли. И страх. Липкий, парализующий страх, который не отпускал его ни на секунду. Страх не за себя — за Азирафеля. За их хрупкий мир, построенный на доверии и любви и теперь поставленный под угрозу его неосмотрительными действиями.              Ангел вернулся с двумя чашками дымящегося чая. Он протянул одну Кроули, присаживаясь рядом. Тепло фарфора приятно согревало озябшие пальцы. — В твою я плеснул несколько капель бальзама, — игриво подмигнув, произнес Азирафель. Кроули усмехнулся, принимая чашку. — Бальзам с утра пораньше? Ангел, я, конечно, знал, что ты не без греха, но чтобы спаивать демона до полудня… это моветон.       Азирафель легонько хлопнул его по плечу. — Не преувеличивай, дорогой. Это всего лишь ложечка для бодрости, а то на тебе совсем лица нет. Так на чем мы остановились? Ах да… Люцифер. Он, значит, теперь Создатель? — в голосе ангела не было ни страха, ни ярости. Только глубокая скорбь, как у того, кто уже однажды видел падение гордеца. — Или думает, что может им быть, — хрипло выдохнул Кроули. — Он решил, что, если Небеса пытались вылепить из света гармонию, а у них получилось только гражданская война и непокорные людишки… то он, из Тьмы, создаст нечто «совершенное». Хаос, как равновесие. Уничтожение, как эволюция. Он считает, что мы все — ошибочная редакция. Черновик перед настоящей книгой. И судя по всему первую главу он уже написал. — Боже милостивый… Кроули фыркнул, прикрыв глаза. — Господь тут больше не при делах, ангел. Его милость закончилась в тот день, когда он оставил тебя с небесными архивами, а меня — с ордером на изгнание.       Они сидели молча. Чай обжигал губы, но не грел. И лишь сквозь трещины этой зыбкой тишины проступало что-то ещё. Ещё не сказанное. Ещё не прощённое.              Азирафель поставил чашку.        — Кроули… ты ведь не рассказал мне всего, правда? Демон вздрогнул. Чуть. Почти незаметно. Он не посмотрел на него. — Я сказал все, что могло бы быть тебе интересно, ангел, — солгал Кроули, искренне радуясь, что черные стекла очков надежно скрывали его виноватый взгляд.       Азирафель кивнул. Словно бы понимал, что демон лукавит, но лезть ему в душу не стал. А может — просто принял. Иногда любовь — это не требовать всей правды. Иногда любовь — это просто остаться рядом в самый тяжелый момент. — Что ж, тогда давай начнём с того, что у нас есть, — тихо сказал ангел. — С книг. С карт. С молитв и проклятий. С того, что умеем. Мы ведь с тобой… всегда справлялись. Тебе, кстати, надо будет заскочить в адские архивы, я сделаю список книг и документов, которые надо там поискать. Уверен, в Аду есть свои тайные прорицания, о существовании которых мы и не догадываемся.       Кроули усмехнулся, натянуто, болезненно, но искренне. — Ты неисправим, ангел. — А ты невыносим, — закончил Азирафель, улыбаясь. — Но именно поэтому мы и держимся вместе, разве нет? И впервые за несколько дней Кроули рассмеялся. Хрипло, коротко, с надрывом. Но по-настоящему. Потому что даже в преддверии нового Конца Света, даже с ложью под сердцем и хаосом за спиной — если Азирафель был рядом, значит, ещё можно было бороться. Было, ради чего бороться. А значит, была и надежда.       Азирафель исчез буквально на пару минут, но вернулся, как буря в библиотечном переплёте. В его руках было сразу несколько книг — древние фолианты с потёртыми обложками, некоторые переливались хрупким золотым тиснением, другие источали слабое сияние, как будто в каждой строчке заключалось имя потерянного архангела. Он аккуратно разложил их на столе, ворчливо отдуваясь, будто не ангел, а почтальон, попавший под дождь. — Я всегда знал, что этот день настанет, — бормотал он, разворачивая свиток с енохианской печатью. — И потому приготовил кое-что на случай… э-э… ну, скажем, обострения ситуации. Ты ведь помнишь наш побег из небесных архивов? Помимо пророчеств, я прихватил то, что сочтено было ненужным. А если Небеса считают что-то ненужным — это почти всегда бесценно. Почитай клад нашли. — Ты ангел-хомяк, — пробормотал Кроули, с завистливой ленцой наблюдая, как его возлюбленный разворачивает одну за другой книги, картотеку, перевязанные кожаные записи и хрупкие бумаги, что могли бы рассыпаться от тяжелого дыхания. — Нет, я просто предусмотрителен, — с достоинством ответил Азирафель. — А ты… сядь. Хватит бездельничать и мрачно дуться. Нам предстоит работа.       И работа действительно закипела. Азирафель листал книги, бормотал что-то под нос, делал пометки в записной книжке пером, которое само по себе выглядело, как остаток какого-то архангельского крыла. Время будто остановилось: библиотека стала центром маленькой Вселенной, в которой было лишь шуршание страниц, легкое цоканье пера и мерцающий свет лампы.              Кроули, со своей стороны, делал всё, чтобы не участвовать. Он устроился поперек кресла, откинувшись назад настолько, насколько позволяли его длинные ноги, и листал один из древних трудов вполглаза, лениво, будто бы ожидая, что буквы сами подскажут нужный ответ. Он не был знатоком пророчеств — это всегда была территория Азирафеля. Но он чувствовал, что среди всей этой макулатуры может крыться нечто, что поможет им хоть чуть-чуть понять, с чем они имеют дело. А потому всеми силами пытался хотя бы не мешать.              Он потянулся за очередной книгой, но вместо этого его рука наткнулась на лист вчерашней газеты «Адский Вестник», торчащий в одной из старых хроник. Обычная жёлтая бумага, свернутая наискось. Азирафель, как оказалось, использовал её как закладку.              Кроули поднял лист, уже собираясь отбросить в сторону, но взгляд зацепился за заголовок: «Покой, спустившийся в Бездну: трое Князей в Лете». Он замер. Медленно, почти не дыша, разгладил страницу и начал читать. Три некролога. Официальные, составленные с соблюдением адского протокола.              Дагон — «погибла в ходе зачистки восточного бастиона в Иерихоне». Что ж, это вполне логично и объяснимо, Кроули и сам бы сгинул в этой пустоши, если бы его не вытащил Асмодей.       Хастур — «обнаружен в собственном логове, изувеченное тело покрыто чернеющей слизью. Некоторые конечности отсутствуют». Это тоже было вполне понятно с учетом обстоятельств. Несчастный видимо получил смертельную рану в Иерихонской бойне, но сумел сбежать и доползти до своего убежища, где впоследствии и помер.       И… Вельзевул.              Кроули сел ровно. А вот это объяснению не поддавалось. Верховная правительница Ада не участвовала в битве, а выпросила у Люцифера какое-то пустячковое задание, с которым справился бы и ребенок. И вдруг некролог.       «Вельзевул, княгиня Мух, утонула в реке Лета при невыясненных обстоятельствах. По неподтверждённой информации, она забыла, как плавать.»              Он перечитал это трижды. — Что за… чушь… — пробормотал он. — Вельзевул. Утонула? В Лете? Забыла, как плавать? Это… это не просто абсурд. Это театральный абсурд с дрянной постановкой. Такая формулировка — как лопата под дых. А значит… смерть не была случайной. — Что ты сказал? — Азирафель поднял голову, нахмурившись. — Повтори.       Кроули протянул ему газету, указав пальцем на третий некролог. Ангел взял, прочитал — и губы его сжались в тонкую линию. В голубых глазах вспыхнуло что-то тяжёлое, что-то большее, чем просто тревога. — Ты думаешь, они её убрали, — тихо сказал Азирафель. — Кто-то изнутри. Кто-то, кому была невыгодна сама идея, что Вельзевул ещё дышит. И… использовали Лету. Подумать только: упала в реку Забвения и забыла, как плавать. Слишком символично, чтобы быть случайностью.       Кроули хмыкнул, откидываясь на спинку кресла. — Кто бы это ни был, он теперь убрал трёх князей Ада. Почти верхушку. И если ты спросишь меня, кто стоит за этим, то я назову только одно имя.       Азирафель встретился с ним взглядом. Оба произнесли хором:        — Люцифер.       Тишина после этого слова казалась омерзительной, как сама река Лета. Будто воздух в комнате стал гуще.              Кроули не проронил ни слова. Только медленно встал с кресла, отложив газету на стол, и вышел из комнаты, шаги его были мягкими, почти бесшумными, как у зверя, который чует ловушку. Азирафель не стал звать его обратно — просто смотрел ему вслед, чувствуя, как холодок тревоги просачивается под кожу.              Через пару минут Кроули вернулся. В руках он держал свернутую трубочкой свежую газету — «Адский Вестник», утренний выпуск. Он развернул её молча, взгляд его был прищурен, пальцы дрожали едва заметно, пока он быстро листал страницы, остановившись на некрологах. Пробежался по первой колонке — и застыл. — Вот дерьмо… — хрипло выдохнул он.       Азирафель, нахмурившись, подошёл ближе. Кроули развернул страницу, указав пальцем на текст. Тот самый. Простой, как зубило, и такой же холодный:              «Бельфегор, третий принц Ада, погиб в результате нападения стаи диких церберов на южной границе Пятого круга. Тело не подлежит восстановлению.» — Церберы, — глухо сказал Кроули. — Эти твари в обычной жизни пойдут на тебя только по приказу. Они, черт подери, дрессированные, даже те, что бесхозные. Их выводят поколениями, чтобы служили стражами, не нападали на Князей, чёрт возьми. А тут — разорвали в клочья. Словно с цепи сорвались. Нет. Их натравили. Кто-то натравил.       Азирафель молчал. Библиотека вновь погрузилась в тишину. Даже скрип старых стен умолк, словно сам дом вслушивался в историю этого заговора. — Четверо, — выдохнул Кроули, глядя в одну точку. — Четверо князей за пару дней. И каждый из них умер так, словно над этим работал режиссёр: ритуально, метафорично, с едкой насмешкой. Это не просто чистка. Это заявление.              Ангел обошёл стол и сел напротив. Он выглядел необычайно серьёзным. Статным. Почти грозным. В нём чувствовалось нечто от архангельского первородства, будто в его крови зазвучали струны прошлого света. — Кто-то, предположительно Люцифер, целенаправленно убивает князей Ада, — тихо сказал он. — Убирает конкурентов так сказать.       Кроули покачал головой. Он говорил тихо, но в голосе его звучала сталь. — Люцифер понял, что не сможет построить Новый Мир. Настоящий. Всё, что он создал — эти твари из Иерихона, слепые и безвольные — не жизнь, а копоть. Он не Создатель, а неумелый подражатель, сумевший воспроизвести лишь мутировавшие суррогаты. И он понял это. —Но так неаккуратно убивать… Люцифер не безумец, и не дурак. Слишком топорная работа для самого великого зла всех времен и народов, не находишь? — Нет, — Кроули прищурился. — Он боится, знает, что времени мало, а потому и торопится. Понимаешь, ангел, он видел те же пророчества, что и мы. Он знает, что новый Мессия взойдет из рядов Падших. Эдакий непокаянный Бог. Он в гордыне своей решил, что речь идет о нем, но просчитался. И поскольку Люцифер, как ты выразился: «не дурак», он начал искать этого самого Избранного среди первородных демонов — Князей. Точнее не искать, а устранять потенциальные преграды. Ведь он, хвала Вселенной, не знает, кто является носителем этого «небесного гена», а потому бьет без разбора.        — Дагон, Вельзевул, Бельфегор, Хастур… — прошептал Азирафель. — Новый Мессия придет, чтобы забрать у него власть. И он решил… провести зачистку. Чтобы не рисковать. — Но убить пророчество невозможно, — отозвался Азирафель. — Его можно лишь исказить. Или… переписать.       Кроули посмотрел на него. Улыбнулся. Улыбка его была жесткой, безрадостной, как у того, кто давно всё понял. — Думаю, именно этим он и занят. Он не просто убивает князей. Он пытается менять линии пророчеств. Если он убьет Избранного до того, как он получит силу, то сумеет «нейтрализовать» пророчество. Он вмешивается в структуру времени, чтобы там, где должно было быть воздвигнуто «новое царство», осталась только пыль. Пустота. И его единоличная власть. — Значит… — Азирафель встал, лицо его стало бледным. — Значит, он переписывает саму ткань судьбы. И мы не знаем, кто следующий.       Кроули медленно кивнул. — А может, знаем. — Он подошёл к окну, отдёрнул занавеску. За стеклом медленно поднималось солнце в сотворенной им метавселенной. — Осталось не так уж много Князей, ангел. И я думаю, что следующим может быть тот, кто уже начал рвать цепи. Тот, кто знает уже о пророчестве и обладает достаточными силами, чтобы бросить ему вызов. — Ты? — И Асмодей. Мы, может быть, и не герои прорицаний, но также как и Люцифер, знаем о них. А значит, легко можем догадаться о причинах этих преждевременных смертей и… поднять восстание. — У вас на спинах висит огромная мишень, — нервно закусив ногти, произнес Азирафель. — Нам… нам нужно бежать… укрыться где-то. Где угодно. Хоть на Альфе Центавре. — Ангел, ты же знаешь, я за тобой готов хоть на край света идти. Но сейчас назревает не местечковый Апокалипсис, в котором никому не было дела до рядового демона и сосланного в книжный магазин ангела. Сейчас нас будут, а точнее меня, будут искать целенаправленно. Так что бежать нам с тобой некуда. Нам придется сыграть в эту игру. Все фигуры на доске. Эндшпиль приближается.              Не успел Кроули закончить свою последнюю фразу, как резкий писк разрезал тишину. Телефон демона завибрировал в кармане, экран мигнул, и на нём отобразилось новое уведомление: экстренное собрание, созванное лично Люцифером. Тема — «инцидент в Иерихоне и последствия предательского бегства». Место — Тронный Зал. Присутствие — обязательно.              Кроули прищурился, пробежал глазами по деталям, вздохнул и начал подниматься с кресла, отряхивая воображаемую пыль с пиджака. — Куда ты собрался? — тревожно спросил Азирафель, вскакивая. — Ты же не пойдёшь… не сейчас… — Дорогой, — тихо, с натянутой полуулыбкой ответил Кроули, — я демон. А это значит, что если меня вызывают к начальству, особенно после того, как я "позорно облажался", то я иду. Если не пойду — сами придут. А я бы не хотел, чтобы они сюда явились.       Азирафель обошёл стол и встал перед ним, крепко вцепившись в лацканы его пиджака. — Это ловушка. Очевидная, бездарная, грубая. Ты туда пойдёшь — и больше не вернёшься. Они избавляются от всех, кто хоть сколько-нибудь им мешает. Не ходи, Кроули, прошу тебя. — Ангел, я должен. Если не явлюсь, это поставит под удар и тебя. Меня они просто убьют на месте, а тебя отправят… ну ты знаешь куда. И уже ни я, ни Асмодей не сможем тебя защитить. Но если я пойду, у меня будет хотя бы призрачная возможность уладить это досадное недоразумение, — Кроули ухмыльнулся, но в этой ухмылке не было ничего весёлого.       Азирафель качал головой, стиснув губы. В его глазах стоял страх, не за себя — за любимого. Он понимал, что спорить бесполезно, но и отпустить не мог. — Обещай… что ты вернешься. Что если будет хоть малейший шанс… ты отступишь, не будешь спорить и паясничать. Ты спасёшь себя.       Кроули не ответил. Только поднёс ладонь к щеке возлюбленного, провёл по ней пальцем, будто хотел запомнить это тепло. И направился к выходу, но у самой двери остановился. Обернулся. Подошёл к Азирафелю, поцеловал в уголок губ — коротко, почти по-человечески. И прошептал: — За стеллажом с любовными романами я сделал одноразовый портал. На всякий случай. Если я долго не появляюсь. Или ты услышишь, что кто-то ломится в дом — ты должен пообещать, что воспользуешься им. — Куда он ведёт? — На Аляску. Там остатки сопротивления. Архангел Рафаил его возглавляет. Они держатся, пока. Неофициально. Я давно знал о них, но не спешил докладывать. Сейчас и подавно — всем будет не до них. Поверь. Главное — доберись. И знай, где бы ты ни был, я тебя найду, — он поднес к губам запястье ангела, на котором красовалась татуировка в виде змеи. — Она приведет меня к тебе.       Кроули отошёл к столу, порылся в одном из ящиков, достал мятый лист с координатами, свернул, вложил в ладонь ангела. — Ты должен выжить, Азирафель. Понял меня? Пусть даже без меня. Без нас. Но ты должен.       Ангел сжал листок. Он еще не плакал. Но в нём будто потух свет. — Вернись. Просто… вернись.       Сердце Азирафеля болезненно сжалось. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног, как реальность расплывается, оставляя лишь одну мысль: "Не отпускать". Он вцепился в Кроули, словно в спасательный круг, и не заметил, как с глаз брызнули слезы.              Кроули, видя его отчаяние, не смог сдержаться и сам. Он прильнул к губам Азирафеля в неистовом, голодном поцелуе. Но то был не просто поцелуй – то была мольба, обещание, прощание — все смешалось в одно. Он вложил в него всю свою любовь, всю свою боль, всю надежду на то, что они еще встретятся. Он целовал его так, словно хотел навсегда запечатлеть в памяти вкус его губ, тепло кожи, запах его души.              Азирафель ответил на поцелуй с такой же страстью, с такой же отчаянной надеждой. Он чувствовал, как Кроули дрожит, и сам дрожал вместе с ним, понимая, что это может быть их последний поцелуй, последнее мгновение вместе, и хотел растянуть его до бесконечности, вкладывая в него всю свою любовь, всю свою верность, всю свою готовность следовать за возлюбленным хоть в Ад, хоть на край света.              Наконец, Кроули отстранился, тяжело дыша. Его глаза горели, но в них плескалась непоколебимая решимость. Он снова коснулся щеки Азирафеля, на этот раз более нежно, и прошептал: — Обещаю в этой жизни или в следующей, но я тебя обязательно найду. Но ты должен быть сильным. Ты должен выжить. Ради нас. Я… я люблю тебя, ангел.              С этими словами Кроули развернулся и исчез в коридоре. А за его спиной остался дом, наполненный книгами, молитвами и страхом. И возлюбленный, что всё ещё стоял у двери, прижимая к груди координаты, словно в них было последнее дыхание его любви.