Непостижимый замысел

      Кроули явился на совет, как и подобает приличному демону — с опозданием в три минуты и выражением лица, в котором сквозило равнодушие, отточенное веками. Но внутри всё было иначе: за зеркальными очками бушевала тревога, горло перехватывало, как будто воздух стал гуще.              Тронный Зал был холоден и вычищен до безличия. Черный мрамор, чёрные колонны, чёрный круглый стол — всё будто создано для того, чтобы каждый, кто в нём находился, чувствовал: ты здесь не личность. Ты — пешка. Или фигура. В любом случае — движимая, но не движущая.              Места были почти все заняты. Почти.              Кроули окинул взглядом зал и почувствовал, как к горлу подступает холодная тяжесть. Двадцать мест предназначались для Князей. Четыре были пусты — те самые, что когда-то занимали Дагон, Хастур, Бельфегор и Вельзевул. Теперь, после Иерихона и всего, что последовало, они остались лишь некрологами в газете, тенями на совете, чьё молчание было громче слов.              Но два других пустых места… вот они вызывали нечто большее, чем тревогу. Левиафан, древний, непредсказуемый, скорее стихия, чем демон — он исчез ещё до катастрофы, будто предчувствовал, что назревает буря. И… Асмодей.              Его место тоже пустовало.              Кроули почувствовал, как грудь его начинает сжиматься. Это было ощущение, которого он избегал веками — неуверенность, близкая к панике. В голове пронеслось всё: что он видел в Иерихоне, их купель, их взгляды, их странное молчание. И теперь — пустое кресло.              «Нет. Нет-нет-нет…»              Он не дал себе додумать. Не мог. Не позволял. Но страх уже пульсировал в висках. И только когда двери зала медленно распахнулись, и в них, как тень, скользнул высокий силуэт в безупречно черной рубашке, расстегнутой до ключицы, и страх отступил. Не исчез, но свернулся клубком и затаился.              Асмодей шел неспешно. Тихо. Как всегда. Его лицо было непроницаемым, походка — выверенной. В нём не было суеты, как будто сам факт присутствия на совете был для него не участием, а наблюдением. Он не смотрел ни на кого, пока не дошел до центра зала. И только тогда — на миг — его взгляд пересекся с Кроули. И это было достаточно. Кроули уловил в этих глазах то, что никто другой бы не заметил: молчаливую решимость. И что-то ещё… Что-то, похожее на невысказанное: «Не волнуйся. Я жив. Пока».              Асмодей не задержался. Не улыбнулся. Не кивнул. Не высказал никакого ехидства в сторону Кроули. Он просто прошел мимо и занял своё место в дальнем конце стола — как всегда, чуть в стороне, чуть в тени, как будто сам факт близости к остальным его утомлял.              Кроули отпустило. Не полностью, но достаточно, чтобы дыхание стало ровным. Он сделал шаг к своему месту. Пусть в зале витал страх, пусть над ними сгустились тучи и само имя Люцифера звучало, как предчувствие — он был жив. И значит, игра ещё не окончена.              Кроули медленно опустился на своё место, позволяя себе, наконец, расслабить плечи, хоть и ненамного. Стул, как и всё в этом зале, был неудобным нарочно — будто бы каждый элемент напоминал: ты здесь не для уюта. Ты здесь для власти. Или её потери.              Он оглядел присутствующих. Лица — знакомые до боли, до бессмертной тошноты. Князья, демоны-полукровки, воины, предатели и дипломаты. Все в чёрном. Все с лицами, отточенными веками политики и лжи. Все — подчеркнуто спокойны. Слишком спокойны.              Именно это и было подозрительно.              Кто-то сдержанно постукивал когтями по подлокотнику, кто-то водил пальцем по кромке кубка с густым вином. Кто-то демонстративно перебирал бумаги — зачем, неясно. Но все они делали что-то. Мелочи. Детали. И все избегали смотреть друг на друга слишком долго.              Пустующие кресла — пять из двадцати — напоминали выбитые зубы в оскале Ада. Никто не пытался обсуждать мертвых вслух. Здесь за такое можно было стать следующим. Но тень прошедших смертей витала в зале — не как дух, не как проклятие, а как невыносимо плотное знание. Словно каждый понимал: смерть Дагон, Хастура, Бельфегора, Вельзевул не была случайной. И тем не менее, каждый делал вид, что не знает. Делал вид, что верит в официальные версии.              Кроме двоих.              Кроули перевёл взгляд на Асмодея. Тот сидел в пол-оборота к столу, спина прямая, пальцы сцеплены в замок, взгляд устремлён в никуда. Он не говорил и не двигался, словно слушал то, что не звучало. Но Кроули чувствовал: внутри него сейчас бушует буря. Асмодей знал все. И знал, что Кроули знает. И этого было достаточно.              Они не смотрели друг на друга, не переговаривались мысленно, не бросали тайных знаков — в этом зале подобное могло быть замечено и использовано. Но между ними повисло ощущение соучастия. Тихое, плотное, почти непереносимое.              Время ползло невыносимо медленно, как змея, сжавшая кольца вокруг горла собрания. И чем дольше Люцифер не появлялся, тем ощутимее становилось, что само его отсутствие — уже акт власти. Не появиться, когда тебя ждут — это тоже форма господства. А в Аду власть значила всё.              Прошел, может, час. Может, два. Никто не осмелился заговорить. Пламя в каменных чашах стало чуть выше. Воздух тяжелел. Кто-то из младших Князей уже был близок к тому, чтобы вскочить и уйти, но усилием воли удерживал себя на месте. Потому что в этом зале даже порыв гнева мог быть истолкован, как предательство.              Кроули сидел, сложив руки на коленях, не меняя позы, сам не понимая почему, зеркаля позу Асмодея. Лишь время от времени двигал пальцами — словно проверял, остались ли они у него живыми или отнялись. Мысли кипели, но снаружи он был неподвижен. Как хищник в засаде. Или как загнанный зверь, забившийся в норе. Сказать было сложно. И вдруг он почувствовал взгляд. Жёсткий. Прямой. Без попытки скрыть злобу. Демон медленно повернул голову и встретился глазами с Мамоном.              Князь Алчности, вечно одетый так, будто каждое движение должно демонстрировать, насколько дорого оно ему обошлось: меха, кольца, перстни, цепи из золота, звенящие на каждом вздохе. Лицо — маска ухоженного презрения. Но сейчас в этой маске зияла трещина: чистая, неприкрытая ненависть. — Есть проблема? — лениво спросил Кроули, даже не удостоив Мамона насмешки. Только легкий изгиб губ и вкрадчивая интонация, в которой звучало: «Ты уверен, что хочешь перейти эту черту?» — Есть, — Мамон встал, небрежно смахивая с рукава блестки, оставшиеся после посещения дома удовольствий. — Я не понимаю. — Голос его стал громче, чем требовало приличие. — Я не понимаю, как ты здесь сидишь. Целый и невредимый. Дышишь. Говоришь. Пока весь твой отряд, включая двух Князей, погиб. Пока от них осталась только чёрная жижа и пара некрологов в «Вестнике».       В зале воцарилась острая тишина. Та, что отзывается в позвоночнике. Даже пламя замерло. — Я не понимаю, — продолжал Мамон, — с каких пор позорный побег с поля боя — это повод сидеть за одним столом с нами.       Голос его стал вязким, как мёд в Аду. — Или ты что, особенный? — с нажимом на последнее слово, прошипел он. — Прости, что не умер по расписанию, — отозвался Кроули холодно. — Уверен, ты бы воспринял это как утешение. Но мне, знаешь ли, пришлось отступить не от страха. А от… — он чуть наклонился вперёд, — от мерзкой, всепоглощающей слизи, которая жрала поле вместе с небом и тенью. Может, ты слышал? Она не оставляет после себя ничего. Ни тела. Ни души. Только… пустоту. Впрочем, откуда тебе знать. Ведь пока мы пытались защитить Ад, ты сидел в казначействе, пересчитывая души. Такой себе подвиг.       Мамон открыл было рот, но Асмодей вдруг поднял руку.        — Хватит, — произнёс Асмодей тихо, но голос его прозвучал, как раскат подземного грома. Ни один демон в зале не осмелился заговорить после него. Никто не позволил себе даже голос подать.       Он не повысил тон, не встал, не обрушился с угрозами — он просто вмешался в бесполезную полемику. И этого хватило. Потому что в голосе Асмодея было то, что нельзя подделать: старшая кровь, древний гнев, нерасходованная сила, готовая выйти из берегов.              — Мамон, — продолжил он, не поворачиваясь к тому, — если ты ищешь виноватых, начни с себя. Или с разведывательных отрядов, предоставивших некорректную информацию о том, что в действительности сокрыто в Иерихоне. Кстати, что-то я не вижу здесь главу управления разведки. Где он? Мне, как участнику этих событий тоже не терпится узнать, как вместо горстки ангелов нас встретило необъяснимое Нечто.              Мамон отпрянул. Не физически — морально. Он хотел что-то бросить в ответ, но язык не повернулся. Асмодей не угрожал. Он констатировал. И этого было достаточно.              Пламя в чашах дрогнуло, будто чутко откликнулось на сдержанный гнев. Кроули кивнул Асмодею едва заметно, не глядя прямо — слишком опасно. Но внутри него сгустился невыразимый клубок благодарности и страха. Потому что такая поддержка стала настоящим вызовом и не могла остаться без последствий.              Асмодей выпрямился, словно к спине его привязали стальной прут, сложил руки в замок на столе и замолчал, закрывая тему. Мамон сел на свое место, нервно поерзав, лицо его всё ещё было перекошено от нестерпимой злобы, но ввязываться в ожесточенный спор прямо в тронном зале было сравнимо с прогулкой по минному полю в разгар военных действий — точно подорвешься.              И вновь воцарилась тишина. Она длилась ровно столько, сколько требовалось, чтобы снова стало невыносимо. Потом… Щелчок. Не громкий. Не торжественный. Даже не особенный. Просто щелчок. Как будто кто-то задвинул старинную задвижку или щёлкнул пальцами в пустоте. И тогда — воздух сгустился. Потемнел. Трон в дальнем конце зала, где прежде была только тень, вдруг словно начал выгорать на глазах. Он не появился — он проявился. Словно всегда был там, просто никто не осмеливался смотреть в упор. И на троне был он. Люцифер. Без объявления глашатая. Без грома. Без огня. Просто сидящий.              Он был молчалив, как смерть. Как тьма под веками земной коры. Как ожидание конца. На нём не было короны из костей павших архангелов, а одеяние его было почти скромным. Бледная кожа, белее костей. Усталые, как после сотен бессонных ночей, глаза — чёрны, как ртуть под плёнкой масла. В них не было света. Но было нечто, что парализовало любого, кто рискнул заглянуть в них. Владыка поднял руку — тонко, изящно, без усилия. Жест, от которого даже у стен пошла паутина трещин. — Что ж начнем, пожалуй, — сказал он. И тьма в зале вдруг стала гуще. Плотнее. Почти осязаемой. Каждый демон, сидевший за столом, понял: их вождь вернулся и явно пребывал в скверном настроении. Но то, что вошло в зал — это уже не был тот Люцифер, которого они знали прежде.       Кроули и Асмодей несмело переглянулись, читая мысли друг друга, словно раскрытую книгу. Сомнений не оставалось, Люцифер явно увлекся магией ему неподвластной, и сила эта оставила нестираемую печать на его некогда прекрасном лице. Преображение Люцифера было не мгновенным, но теперь его нельзя было не замечать.              Сначала это были лишь тени под глазами. Потом — дрожь в голосе, которую он умело прятал за ледяным спокойствием. Затем — тонкие нити седин в черных, как смоль, волосах, что никогда прежде не тускнели. Но с каждым новым экспериментом, с каждой попыткой вдохнуть жизнь в невозможное, Люцифер будто выжигал часть себя. Плоть его стала тоньше, как пергамент, что вот-вот порвётся. Мускулы иссякли, лицо ввалилось, и даже величественная осанка иногда подламывалась под тяжестью невидимой ноши. Его глаза — прежние зеркала бунта и огня — потемнели, потускнели, как затянутое пеплом небо после извержения вулкана.              По всей видимости он создавал. Снова и снова. И всё тщетно. Его творения расползались, разрушались, оборачивались чудовищами или мерзкой слизью. Некоторые — пытались говорить. Некоторые — лишь кричали. Некоторые молчали, и молчание это преследовало его даже во сне.              Он терял силу. Но в действительности терял больше, чем мог представить поначалу. Он терял границу. И душу…              Когда он появился в зале, глаза его были полны не ярости, как прежде, и не боли. Они были полны пустоты. Безумной, беспредельной, беспощадной. Взгляд его скользил по лицам, не останавливаясь, и в каждом встреченном взоре Повелитель бездны видел страх — первобытный, неоформленный, как от присутствия чего-то недопустимо великого и непостижимого одновременно.              Люцифер заговорил вновь. Медленно. Чётко. — События в Иерихоне обернулись катастрофой. Потеря войска, Князей Ада. Срыв операции. Распад фронта. Нарушение Завета. — Он сделал паузу. — Кто-нибудь, — взгляд его метнулся на Кроули, — собирается взять на себя ответственность за это досадное недоразумение?       Кроули не двинулся. Ни звука. Но внутри всё сжалось, как будто в грудь вбили клинок. — Ты, — Люцифер не повысил голос, но в нём появилась вибрация, как от резонанса чертогов Ада. — Ты вёл отряд. Ты выжил. Ты позорно сбежал. — Я… — начал было Кроули, но голос сел, будто кто-то выжег гортань изнутри. — Ты, — повторил Люцифер. — Один из тех, кого я вознес до небывалых высот. Ты должен был видеть. Должен был понимать. Должен был победить, но ты… потерпел поражение.       Голос его не был гневным. Но тем страшнее был каждый слог. Потому что в нём не было эмоций. Был лишь приговор. — Казнить, — бросил он, как будто отдавая устаревший приказ архивариусу. — Сегодня.       В зале что-то дрогнуло. Несколько демонов вскинулись от неожиданности, но никто не возразил. Кроме одного. Асмодей поднялся. Медленно. Ровно. Не бросая вызов — но и не падая в ноги, моля о пощаде.        — Мой Владыка, Вы безусловно в своем праве, ибо наши жизни всецело принадлежат Вам, — сказал он, — но прошу рассмотреть иное решение.       Люцифер повернул голову. В его глазах не было вопроса. Не было интереса. Только — холод. — Почему? С чего вдруг один демон решает вступиться за другого?       Асмодей не отвёл взгляда. Он стоял прямо, точно выточенный из черного обсидиана, говорил ровно, вкрадчиво, почти заговорщицким шепотом.        — Это не защита, Владыка, — произнёс он. — Это... расчёт. Существенно более рациональный, чем может показаться с первого взгляда. Вы ведь сами знаете, в каком задании в последнее время был задействован демон Кроули?       Слова висели в воздухе, как замаскированный яд. Казалось, он говорит обо всём и ни о чём одновременно.        — Он был частью... одного из тех маршрутов, что не отражены в наших дорожных картах. Того, что казался непостижимым еще несколько лет назад. И он сильно продвинулся в этом направлении, но недостаточно сильно, чтобы считать проект завершенным. Есть некоторые нюансы… которые не хотелось бы обсуждать публично.       Люцифер не ответил. Но глаза его сузились. Остальные демоны навострили уши, уперев в Князя Блуда непонимающие взгляды. Слова Асмодея были туманны. Опасны. И невероятно притягательны для любого заговорщика или просто любопытного обывателя, жаждущего сенсаций. Именно это и требовалось.        — Вы безусловно правы, случившееся в Иерихоне безусловно требует кары, но возможно его достижения на ином поприще смогут… ненадолго отсрочить неизбежное… — Он слегка склонил голову. — Сейчас, как мне известно, Кроули отыскал еще несколько пророчеств. Я чувствую — мы стоим у порога разгадки этой тайны.       Кроули едва заметно качнул головой. И во взгляде его читалось лишь одно: «Что ты мелешь, идиот?» И все же… он разгадал намек Асмодея. Люцифер — тоже. Остальные же сидели, как перед завесой, за которой происходило что-то, что им не суждено постичь. — Ты хочешь сказать, — медленно произнёс Люцифер, — что те документы, что он принес мне были не точны? — Я лишь намекаю, что у некоторых ключей слишком сложная бороздка, чтобы открывать замок с первого раза. Иные пророчества имеют двоякую трактовку. То, что казалось очевидным при первом прочтении, может очень быстро трансформироваться в совсем иную картину мира.       В уголке губ Люцифера дрогнуло что-то — не улыбка, но... тень осознания. Он знал, о чём речь. Он сам неоднократно читал строки тех пророчеств, сам пытался постичь тайные уровни смысла, коды, которые даже теперь не мог полностью расшифровать. Он старался создать жизнь, но, возможно, упустил саму её формулу. Потому что что-то ускользнуло. Что-то, что теперь сумел постичь только Кроули. Или почти постичь.        — Если ты ошибаешься, — тихо произнёс Люцифер, обращаясь к Асмодею, — ты потеряешь не только привилегии. Ты потеряешь память… и жизнь. Я сотру тебя из Книги Жизни. Вас обоих. — Я знаю, — спокойно ответил тот и подойдя ближе, чтобы его мог слышать только Властелин Бездны, произнес: но мне кажется, Владыка, что Вы тоже хотите знать, почему каждый Ваш замысел рушится. Почему из грязи не рождается плоть. Почему голос, вложенный в формы, оборачивается беззвучным хрипом.       Люцифер наклонил голову, как будто приглядывался к Асмодею сквозь дым. Потом — к Кроули. — У тебя есть три дня, — сказал он, с угрозой глядя на демона. — Ни часа больше. Принеси мне то, что ты, по словам Асмодея, нашёл. Или хотя бы след. Намёк. Смысл. Иначе ты станешь частью следующей попытки Творения, — сказал Люцифер, в голосе не было ни злобы, ни насмешки. — Возможно, ты окажешься более сговорчивым в форме эмбриона.       С этими словами на устах Дьявол растворился в воздухе. Зал же остался холоден, как будто из него высосали весь жар. Присутствующие облегченно переглянулись. Лишь один только Асмодей стоял, чуть наклонив голову, глядя туда, где только что стоял Люцифер.       Молчание держалось ещё несколько секунд, как будто сама реальность выжидала, не посмеет ли кто-то оспорить волю Повелителя. Но тот, видимо, сегодня уже не собирался возвращаться. Трон вновь скрылся в тени, исчез, будто его и не существовало вовсе. Воздух начал медленно возвращаться к обычной плотности, позволяя присутствующим наконец дышать полной грудью.              Первым зашевелился Мамон. Он встал, не проронив ни слова, лицо его было бледным, губы сжаты до белизны. Его гнев уступил место чему-то более древнему и липкому — страху. Он развернулся и ушёл, за ним — Абаддон и Баал, почти неслышно, как тени, растворяясь в мраке зала.              Другие потянулись следом. Каждый пытался уйти так, будто именно он здесь был случайным наблюдателем, никак не вовлечённым в происходящее. Никто не взглянул на Кроули. Никто не взглянул на Асмодея. Те, кто остался, старательно избегали взглядов, будто даже зрительный контакт с участниками драмы мог втянуть их в будущую трагедию. И никто из них не понимал, что трагедия уже разразилась и все они скоро станут жертвами этого сатанинского беспредела.              Асмодей задержался лишь на мгновение. Он стоял, словно солдат в карауле, чуть приподняв подбородок, будто презирая сам воздух вокруг. Потом резко двинулся вперёд. Проходя мимо Кроули, он неожиданно толкнул его плечом — не сильно, но достаточно, чтобы тот слегка пошатнулся. Рука Асмодея скользнула вниз, и пальцы его на мгновение сомкнулись на ладони Кроули.              — Смотри не облажайся, — бросил он холодно, растворяясь во мраке коридора.              Кроули сжал пальцы. Бумага. Очень тонкая. Почти как лепесток сухой розы. Он разжал руку, едва дождавшись, пока шаги Асмодея и остальных растворятся в чертогах бездны, и мельком взглянул на записку. Почерк был стремительный, будто писался в спешке или в ярости, но до боли знакомый: "Сегодня в полночь. Восточный бордель. Тот, что с красными фонарями — А.»              Как только Кроули дочитал последние строки, записка сама загорелась — тихо, без вспышки, едва теплым огнём, не оставив даже пепла. Оставляя после себя лишь слабый запах палёной бумаги.              Кроули выпрямился. Его губы дрогнули в усмешке, в которой не было радости. Только усталость и ирония. Он посмотрел вверх, на гаснущие огни тронного зала, и прошептал:              — Чёрт тебя подери, Ас… чем больше мы пытаемся выпутаться из всего этого дерьма, тем глубже в него закапываемся.              Он посмотрел на часы и двинулся к выходу. Шёл быстро. Решительно, но постоянно оглядываясь по сторонам, словно опасаясь слежки. Впрочем, учитывая последние события, эти предосторожности казались не лишними. По дороге к месту встречи Кроули петлял по таким закоулкам Ада, где даже самим теням становилось не по себе. Он шёл старыми маршрутами — теми, что уже давно никто не использовал. Несколько раз сворачивал так резко, что казалось, будто сам Ад пытался сбить его с пути. Несколько дверей, казавшихся слепыми стенами, растворялись перед ним, реагируя на его прикосновение, как на код, давно забытый другими, но не им.              Кроули прошёл мимо Кровавого амфитеатра, где до сих пор кричали призраки древних предателей. Мимо лавки, где торговали проклятыми именами, и той улочки, где даже демоны ходили молча, оборачиваясь через плечо. Возле Вяза Грехов он остановился, вдохнул раскалённый воздух и свернул в проход, скрытый между двумя каменными черепами. Там не было света, не было даже намёка на привычное зеленоватое свечение Ада. Только жар, гулкая тишина и нарастающий запах плотской жести.              Восточный бордель жался к скале, как болезнь к телу, красные фонари вспыхивали над ним, как воспалённые глаза древнего монстра, а стены пульсировали, будто здание само дышало. Кроули не стал ждать, не постучал. Он просто толкнул дверь и вошел.              Внутри всё было изысканно вульгарно. Шёлк. Кровь. Бархат. Сладостный шепот. Ненастоящий смех и слишком настоящие стоны. Он не задержался. Лестница вела вверх — чёрная, полированная, с коваными перилами, напоминающими позвоночник древнего божества. Демон поднимался быстро, уверенно, пока на площадке перед дверью в покои Асмодея не столкнулся с обнаженной демоницей, залившейся при виде его игривым смехом, словно колокольчик, звенящий в Преисподней. – Ой, простите, Князь, не знала, что вы караулите под дверью, ожидая…кхм… аудиенции, – промурлыкала она, скользнув взглядом по его фигуре. – Или, может быть, я как раз знала? Заходите, он уже готов уделить вам время…       Потом она отвесила пошлую шутку, от которой даже Кроули слегка поморщился, и, хихикнув, скрылась за ближайшей портьерой. Демон же толкнул дверь и, не спрашивая дозволения, вошел... Комната была огромной, убранной с вызывающей роскошью – шелка, подушки, приглушенный свет и ароматы, тяжелые, как грех. Асмодей стоял у окна вполоборота, облаченный в длинный халат из изумрудного шелка, расшитого золотым орнаментом. Полы халата были распахнуты на груди, а широкие брюки в тон опоясывали бедра чуть ниже пупка . Этот наряд, казалось, был создан, чтобы подчеркнуть его внушительную комплекцию и тем самым создать образ соблазнительный и опасный. Волосы Князя, тронутые едва заметной волной, были растрёпаны, на губах — ленивая, довольная полуулыбка. В бокале — не вино, нет, скорее эссенция страсти, вытяжка из плотского вожделения. – Кроули, – произнес хозяин опочивальни, не оборачиваясь. – Я уж думал, ты не придешь. Или, может быть, передумал спасать свою шкуру? – Голос его звучал ровно, как всегда, но в нем чувствовалась едва уловимая насмешка. — Серьёзно? — хрипло сказал Кроули, окинув взглядом царившую в комнате порочную разруху: мятые простыни, разбросанные подушки и покрывала, наспех сброшенную одежду. — Именно сейчас? Другого времени не нашел для своих… развлечений.       Асмодей лениво отставил бокал, упав в огромное кресло в центре комнаты и, не убирая руки с груди, ответил с тем самым выражением, от которого хочется либо ударить, либо поцеловать: — Милый, если бы я ждал подходящего момента, мы бы до сих пор сидели в Раю и играли на арфах. А я, как ты знаешь, предпочитаю более… приземленные удовольствия. Умей совмещать приятное с полезным — это и есть искусство власти. Или… быть может, ты ревнуешь?       Кроули, словно застигнутый врасплох, замер на мгновение. Его лицо оставалось прежним — спокойным, насмешливо-холодным, как всегда. Но в глубине глаз что-то засияло. Едва заметный, мимолетный блеск. Укол — тонкий, как игла, но острый, как лезвие.              Он усмехнулся, качнув головой:        — Ревную? — проговорил он хрипло, будто сам пробовал вкус этого слова на языке. — Нет, Ас. Это чувство, знаешь ли, требует… привязанности. А у меня к тебе — исключительно профессиональный интерес.       Асмодей рассмеялся — низко, грудным голосом, так, будто Кроули только что рассказал неприлично удачную шутку. Он раскинул руки на подлокотниках кресла, не сводя взгляда с демона:        — Профессиональный интерес? О, дорогой, ты должен быть осторожен с такими формулировками. В наших кругах это почти что признание в любви. Особенно если учесть историю наших с тобой взаимоотношений. Кроули не ответил сразу. Он шагнул вперёд, приближаясь к центру комнаты. Всё здесь словно тянуло внутрь: запахи, свет, шелка. Но он шёл, будто пробирался сквозь завесу. — Ты спас мне жизнь, снова, — наконец сказал он. Голос был тише. Без усмешки. Звучал почти… по-человечески. — И этим поставил под удар себя. Ты не мог не понимать, что ты при всех осмелился возражать ему, это будет расценено, как вызов. А у тебя и так на спине висела огромная мишень. Зачем тебе это?       Асмодей чуть наклонил голову. На секунду в его взгляде мелькнуло нечто странное — как будто за всей этой маской лени и разврата скрывалось что-то гораздо более важное. И, возможно, гораздо более честное.        — Я не люблю, когда ценные фигуры снимают с доски преждевременно, — ответил он, вставая плавно, как змея, сползающая с ветки. Подошёл ближе. Гораздо ближе, чем позволял обычный этикет Ада. Его рука на секунду коснулась плеча Кроули — легонько, будто просто проверяя, живой ли он. — И ещё, — добавил Асмодей шепотом, — ты ведь знаешь, Кроули… в отличие от большинства, я не считаю чувства слабостью. Даже если это… ревность.       Он отступил. На его лице играла та же полуулыбка, но в глазах — легкое напряжение, как будто он знал, что только что приблизился слишком близко к опасной грани. Или сделал ставку, которой нельзя проигрывать.              Кроули стоял молча. Он хотел что-то ответить — резкое, отстранённое, уколоть в ответ. Но слова не шли. Потому что часть его — та, что осталась от времени до падения — всё ещё тянулась к огню, даже зная, что он сожжёт. Он вздохнул, шумно, почти раздражённо.        — Чёрт тебя побери, Ас… — пробормотал он, вновь глядя в сторону, как будто надеялся, что взгляд на шелка и каминную тень поможет собраться. — Нам надо придумать, что делать дальше, потому что через три дня, Люцифер лично явится по наши души.       Асмодей вернулся в кресло. Сел небрежно, откинувшись, но взгляд его стал необычно серьезным.        — Конечно, милый, — сказал он. — Все, что угодно, лишь бы ты не чувствовал смущения.       Кроули стиснул зубы. — Ты не понимаешь… ты оспорил его слово… бросил ему вызов при всех и более того, показал ему, что ты догадываешься о том, кто автор этой богомерзкой формы жизни. Ты подписал себе смертный приговор, — начал он, но тут же осекся.       Нет. Асмодей понимал. И это пугало больше всего. — Я прекрасно понимаю, — перебил Асмодей спокойно. — Именно потому и действую. Мы с тобой оба знаем: Люцифер стал… другим. Он уже не тот. Идея творения сожрала его рассудок. Он бредит, как последний психопат. А что бывает, когда псих получает безграничную власть? Он строит жизни из грязи, вдыхает голос в формы, что не могут говорить, и считает, что это — прогресс. Но это не созидание, Кроули. Это — гниль, замаскированная под чудо. Это приближающийся геноцид нашей расы. А то, что было в Иерихоне — это последнее испытание перед боем, и мы это испытание с треском провалили. А он, тем временем, продолжает создавать армию непобедимую и могущественную, покорную и безжалостную, чтобы защитить свою власть от появления нового мессии. И ради этого он готов изничтожить всех нас.       Кроули молчал. Воздух в комнате сгустился, как смола. Снаружи что-то закричало — то ли демон в муках, то ли ангел в агонии, то ли сама Преисподняя отозвалась на кощунство. — Три дня, — повторил Кроули. — Три. И всё держится на лжи, которую ты наплёл, ради небольшой форы. Ты это понимаешь? Это уже не просто игра на грани. Это не фарс. Это — приговор, отсроченный по капризу.       Асмодей встал, шагнул к нему. В этот раз близость между ними была другой — не игриво-соблазнительной, а суровой, деловой, почти братской. — Значит, пусть ложь станет истиной. Ты умеешь это, Кроули. Лгать так, чтобы сама реальность смирилась. Приди вечером к своему ангелу, откройте бутылочку дорого вина. Вставьте в старые пророчества новые смыслы. Раскопайте полузабытые отрывки, выверните их наизнанку. Напишите новые пророчества, в конце концов. Заставь его поверить в эту небылицу. Сделай своё дело — ты в этом мастер. А я займусь своим. — И что, по-твоему, твоё дело? — тихо спросил Кроули.       Асмодей усмехнулся. Но на этот раз в усмешке не было ни капли веселья. — Мятеж. Мы давно перестали задавать вопросы. Пора снова начать. Пора вспомнить, ради чего мы пали. Ради кого мы пали. Люцифер стал хуже того, кого пытался свергнуть. Он стремится создать новый Ад, в котором для нас уже не будет места, ибо каждый из нас в его глазах — соперник. Если мы не остановим его сейчас, скоро от Ада не останется даже пепла. Лишь лаборатория из уродливых творений и безвольных гомункулов, восхваляющих своего извращённого бога.       Кроули отвернулся, прошёлся по комнате, провёл рукой по массивному подоконнику, глядя куда-то вдаль. Асмодей подошёл ближе, теперь уже не в притворной манере, а как союзник. Как тот, кто идёт в бой рядом. Как тот, ради можно рискнуть собственной жизнью, будучи уверенным в том, что он поступит также. Уже поступал… и не раз. — Ты справишься. Ты ведь умеешь выживать, Кроули. А теперь выживи для нас обоих. Сделай ложь правдой. Напиши судьбу так, чтобы даже Люцифер поверил в неё. А я начну искать тех, кто ещё помнит, что значит слово "воля". — Где ты найдёшь этих идиотов? — прошептал Кроули. — В Аду не осталось романтиков.       Асмодей усмехнулся. — Остались. Просто многие из них боятся. Но если кто-то скажет первое слово… может, они вспомнят, что падали не ради подчинения. А ради того, чтобы стать свободными. Даже в огне.       Кроули посмотрел ему в глаза. Долго. И, впервые за долгое время, не нашёл там привычного коварства или разврата. Только — решимость.       Демон долго молчал. Взгляд его был устремлён в пол, будто он пытался разглядеть что-то между узорами ковра — может, дорогу, по которой можно было бы сбежать, или хотя бы логическую тропу, способную привести к какому-либо выводу, кроме безумия. — Ты говоришь о мятеже, — медленно вымолвил Кроули. — О проклятом мятеже. Против Повелителя Ада. Против единственного, кто способен сдерживать ещё более тёмные бездны внутри Преисподней. Ты называешь его сумасшедшим, Ас, но если мы ошибемся хоть в одном слове, мы подпишем смертный приговор не только себе, но и тем, кто нам поверит. И тогда ты будешь не освободителем, а проклятым подстрекателем, который вверг Преисподнюю в такую анархию, что даже Бог, если он еще жив, отвернётся с отвращением.       Асмодей хотел было что-то возразить, но Кроули поднял руку. — Нет. Слушай меня. — В его голосе прозвучала та самая твёрдость, которой так редко удавалось прорваться сквозь завесу цинизма и напускного юмора. — Слова уже не работают. Красноречие больше не пугает, не вдохновляет и не спасает. Если ты хочешь перевернуть трон Люцифера — тебе нужны не пафос и не страсть. Тебе нужны факты. Доказательства. Каменные, кровавые, неопровержимые. Доказательства, что те твари, что вырвались на Иерихоне, не были делом рук чужаков. Не адских сумасшедших, не ангелов, решивших подбросить нам гниющую кость. А именно его творение. Люцифера. Его эксперимент. Его безумная алхимия и извращённый дар.       Он подошёл ближе. Теперь их разделяло меньше метра. — Если ты хочешь, чтобы демоны шли за тобой — докажи связь этих тварей с Троном. Покажи им, что это не просто искажение творения, а спланированная атака Люцифера на собственное племя. Что Властелин Бездны хочет очистить Ад от своих собственных падших, оставить после себя лишь то, что покорно, бездушно и абсолютно контролируемо. Иначе все это бесполезно.       Асмодей медленно откинул голову назад и вздохнул.              — Думаешь, у меня нет таких мыслей? Думаешь, я просто встал сегодня утром с постели и решил: «а дай-ка я устрою революцию»? — Он склонился вперёд, в его голосе появилась сталь. — Я знаю, что он был на развалинах Иерихона. Я чувствовал это. Его Слово отозвалось в магии, которой были сотканы твари. Они не просто убивали. Они убивали, ведомые его черной волей.              Кроули прислонился к стене, холодной и гладкой, как спина рептилии. — Знать — недостаточно. Нам нужно то, что можно показать Темному Совету. Тем, кто всё ещё цепляется за порядок. Им плевать на твою философию. Им нужна угроза, которую они смогут увидеть, понюхать, потрогать.       Асмодей усмехнулся. Неспешно, почти лениво. Но усмешка была пустой — как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. — Возможно, — ответил он, опуская взгляд. — Может, я действительно спятил. Но если здравомыслие — это молчать и наблюдать, как нас истребляют, то да, Кроули, я предпочитаю быть безумцем.       Он подошёл к столу, за которым, казалось, не ели уже столетия. Отодвинул тяжелый канделябр, взял кинжал — ритуальный, с рукоятью в форме раздвоенного языка — и повертел его в руках, как будто взвешивал идею, а не металл.        — У меня есть три дня. Я вернусь на руины Иерихона. И если придётся — притащу одного из этих ублюдков на цепи. Живого. С кровью Люцифера в его гниющем теле, с кусочком его души в каждой частичке их отравленного существа. Пусть Совет увидит. Пусть почувствует.       Он поднял взгляд. Теперь в его глазах пылал тот самый огонь — древний, первородный. Тот, который может либо осветить путь, либо испепелить всё вокруг.              Кроули покачал головой, словно не веря. — Один? — спросил он хрипло. — Ас, ты понимаешь, что говоришь? Эти твари… они не просто убивают. Они разрывают суть. Они не из этой плоскости. Не живут по правилам ни Земли, ни Небес, ни Бездны. И если хоть одна из них заметит тебя — это будет конец.       Асмодей слегка улыбнулся. — Тогда мне придётся быть незаметным, — произнёс он, пряча кинжал за пояс. — Или… убедительным.       Он обошёл Кроули, задержавшись на мгновение так близко, что их плечи почти соприкоснулись. В этот момент воздух между ними был, как раскалённый металл. — Ты знаешь, что я умею убеждать, — прошептал он. — Даже самых уродливых созданий. Подумай, вдруг мне удастся их очаровать и привлечь на нашу сторону. — Князь игриво подмигнул.       Кроули прищурился, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде боли. — Ты ставишь на карту слишком много. Опять. Ради чего, Ас? Ради идеи? Ради власти, о которой ты грезил с того момента, как пал с Небес?       Асмодей остановился, задумчиво замолчал, словно взвешивая каждое слово, а потом ответил: — Я делаю это ради жизни. Ради нас. Ради того, что от нас ещё осталось.       Он обернулся, и в этот раз в его лице не было ни тени игры, ни грации, ни обольщения. Только усталость. И правда. — Вспомни момент падения. Не демонскую сущность, не ангельскую наивность, а то, что было между. Мы были кем-то. Мы были больше, чем просто тени падения. Мы были идеей. Мечтой о свободе. Мы были крыльями, что несли не разрушение, а выбор. А что было после? Нас использовали, как инструмент управления общественным мнением. Тысячелетиями людей, да и нас самих убеждали, что мы воплощение зла — язва на теле человечества, ведущая постоянный бой за людские души. Но разве этого мы желали? Работать на всепожирающую бюрократическую машину Ада? Нет… но нас обманули… и мы стали дичью, что сторожит границы клетки зверя, не замечая, что сама находится внутри. Мы стали пожирать сами себя и постепенно стали теми, кого так боялись и проклинали…       Он подошёл ближе к Кроули, медленно, тяжело. — Люцифер ослеп. Он хочет быть Богом, но боится потерять свою власть. Он хочет создать новый мир, но не готов слушать никого, кроме собственного эха. А я… я просто хочу, чтобы кто-то из нас ещё помнил, каково это — быть собой. Не копией. Не осколком. Не функцией.       Он положил руку Кроули на плечо. Не соблазняя. Не играя. — Мне плевать, как это назовут. Мятежом. Предательством. Сумасшествием. Пусть. Я больше не могу смотреть, как всё, ради чего мы пали, умирает в тишине и зловонной слизи, порожденной больным фанатиком. Если у нас осталась хотя бы искра — я разожгу из нее пламя. Пусть в этом огне родится новое слово. Или хотя бы крик.       Кроули закрыл глаза. Сильно, как будто пытался удержать что-то внутри. Потом открыл. В его взгляде было слишком много — и страха, и гнева, и, хуже всего, надежды. — Если ты пойдёшь туда… — прошептал он. — Я не смогу остаться.       Асмодей улыбнулся. Теперь мягко. — Я на это и не рассчитывал. И все же, тебе придется. У каждого из нас своя миссия в этой войне, от которой зависит слишком много. На этот раз я собираюсь работать, а не вытаскивать твою задницу из очередной передряги. Я сильнее, когда один.       Кроули закатил глаза, но в уголках его губ промелькнула едва заметная улыбка.        — Ас, поверь, я в состоянии постоять за себя. Мне не нужна демоническая нянька в твоем лице. — И все же, один из нас должен остаться, чтобы закончить дело. Так что я попрошу тебя остаться и не делать глупостей.       Кроули сделал шаг назад, будто пытаясь отгородиться не от Асмодея — от самой идеи. От всего того, что они только что произнесли. Потёр лицо ладонью, потом поднял янтарные глаза. И в них было то, что редко можно увидеть у демона: тоска, почти человеческая. — Даже если ты это сделаешь… — выдохнул он. — Даже если притащишь на цепи одного из этих уродов, даже если в его крови будет пульсировать сама печать Люцифера… Что дальше, Ас? Ты думаешь, Совет поднимется и хлопнет в ладоши? Думаешь, Мамон поверит тебе? Баал встанет рядом? Или Левиафан, этот вечно сомневающийся старый мудила, вдруг осознает, что ты был прав? Нет.       Он покачал головой. Взгляд его потемнел. — Большинство из них скорее предаст тебя, чем встанет под твои знамёна. Они знают, кто сейчас на троне. И они знают, чего стоит попытка свергнуть его. Они не последуют за тобой, Ас. Они сдадут тебя. Продадут. Подарят Люциферу твою голову на серебряном блюде, уверяя, что это был твой единоличный бунт. Заявят, что ты сам сошёл с ума. Они будут умолять о пощаде, виляя хвостами, как проклятые псы.       Асмодей не ответил. Он стоял неподвижно, будто его вморозило в мраморные полы, только угол его челюсти чуть дёрнулся. Кроули продолжил — тише, но жёстче: — Ты говоришь, что помнишь, ради чего пал. А ты помнишь, как мы падали? Поодиночке. Каждый по-своему. Кто — с гордостью, кто — с болью, кто — с отчаянием. Но когда началась Битва, где они были? Где был Совет, когда ангелы крошили нас в небе, как хрусталь? Где были эти великие имена, когда ты истекал кровью у ворот Эдема? Каждый из нас бился сам за себя… И чтобы объединить нас, нужно гораздо больше, чем мы можем им предложить.       Он сделал шаг вперёд. Теперь между ними не осталось расстояний. Только искра. — Я знаю, что ты хочешь перемен. Что ты готов на всё. Но ты один. Один, Ас. И каждый, кто присоединится к тебе — поставит свою душу под гильотину. У Люцифера власть. И страх. А страх… чёрт, он сильнее логики, сильнее справедливости. Даже сильнее истины. Ты можешь доказать, что он безумен, что он хочет изничтожить нашу расу. Но ты не докажешь, что ты — это выход.       Кроули умолк. В комнате было тихо, как в склепе. Где-то за стеной прошёл глухой гул — то ли стон древнего механизма Ада, то ли вздох забытого титана. — Ты рискуешь быть преданным, — сказал он почти шёпотом. — Не Люцифером. Им ты уже принесён в жертву. А ими.       Асмодей медленно вдохнул. Глаза его не отрывались от Кроули. Он не перебивал. Только слушал. До конца. И только потом заговорил — низко, спокойно, как пламя, вырывающееся из трещины: — Тогда пусть так. Пусть они предадут. Пусть сдадут. Это не важно. Потому что, когда Ад падёт окончательно — они тоже падут. Каждый из них. Кто-то в цепях. Кто-то в тишине. Кто-то — в собственной лжи. И если кто-то хотя бы на секунду вспомнит, что можно было иначе — этого уже будет достаточно. У нас есть три дня… и я не растрачу их попусту.       Он наклонился вперёд, совсем чуть-чуть — чтобы быть ближе. — Я не жду верности, Кроули. Не ищу толпы. Мне не нужен орден. Мне нужна искра. И ты — знаешь, как её разжечь.       Кроули не ответил сразу. Он смотрел в эти глаза и видел там бездну. Ту самую, в которую они оба уже раз ступили. И, может быть, сделают это снова. Но теперь — не в одиночку. — Ты чертов идиот, — пробормотал он наконец. — Отчаянный, самоуверенный идиот… но, возможно, последний идиот среди проклятой братии, в которого я ещё могу поверить.       И на мгновение — крохотное, как дыхание между катастрофами — между ними пробежала улыбка. Почти настоящая.        – Хорошо, – кивнул Кроули, – Я помогу тебе, Ас. Но не потому, что верю в твой план. И не потому, что жду чуда от Совета. Я помогу, потому что не могу поступить иначе. Потому что если ты сорвешься в этой бездне один, я никогда себе этого не прощу. Долги нужно отдавать: жизнь за жизнь.       Он отошёл к столу, взял графин с янтарной жидкостью и наполнил два бокала. Один протянул Асмодею.        – Пей. И помни: если ты действительно намерен поджечь Ад, тебе понадобится вся энергия, какая только есть. И удача. Много удачи. За твое обреченное начинание – не чокаясь и до дна!       Асмодей принял бокал, не отрывая взгляда от Кроули. В полумраке его глаза казались ещё темнее, глубже. Он выпил залпом, ощущая, как обжигающая волна разливается по телу, пробуждая древние силы.        – Спасибо, – тихо произнёс он.       И на этот раз они оба знали — это уже не просто разговор. Это была клятва. Без крови. Без ритуалов. Без громких слов. Только между ними двумя. И Ад, в этот момент, стал чуть менее одиноким местом.