Непостижимый замысел

      Когда Кроули покинул дом удовольствий, в Аду было глубоко за полночь — или, вернее, в том его подобии времени, что вело счет в Преисподней. Здесь не было луны и звезд, лишь багровые отсветы далёких горящих луж, искажённые миражи страдающих миров и гулкий ритм гигантского механизма, вечно вращающего небо, словно жернова, перемалывающие души.              Крики грешников к этому моменту утихли. Не потому, что боль исчезла — просто даже демонам требовалась минутка тишины и личного пространства, чтобы отдохнуть от нескончаемой адской какофонии. Очереди на регистрацию в Ад — бесконечные, извивающиеся, как змееподобные коридоры Вавилонской тюрьмы — временно рассосались, чтобы на рассвете вновь набухнуть новыми телами, именами и приговорами. Всё замерло, как гигантский аппарат, набирающий вдох перед очередным оборотом бюрократического колеса.              Кроули вышел из портала в одну из промежуточных зон между пластами реальности — там, где находилась его адская квартирка. Здесь он хранил тишину. Тишину и Азирафеля.              Квартира был окутана мягким свечением — теплым, почти невозможным в этом проклятом мире. За окнами плавала вязкая темнота, от которой дрожали даже стены. Но внутри пахло книгами, старым деревом и корицей. А еще, с появлением в его жизни ангела, начало веять домашним уютом и ни с чем не сравнимым теплом.              Он едва успел закрыть за собой дверь, как из глубины дома раздался торопливый шорох, а затем и шаги — неуклюжие, сбивчивые, как будто кто-то споткнулся о собственную тревогу. — Кроули, дорогой! — раздалось из темноты, и в следующее мгновение Азирафель бросился в его объятия.              Ангел вцепился в него с такой силой, будто хотел убедиться, что демон не исчезнет, не развеется, не станет дымом. Убедиться, что он еще жив. Дыхание Кроули стало прерывистым, грудь начала вздыматься от сдерживаемых слов — но те всё равно вырвались наружу:        — Ангел, ты почему еще не в постели? — игриво улыбнувшись, произнес демон, перебирая пальцами короткие завитки белоснежных волос. — Приличным ангелам в Аду давно полагается спать.       Азирафель фыркнул, но это было больше похоже на судорожный выдох облегчения. Его пальцы всё ещё цеплялись за ткань пиджака Кроули, будто он мог исчезнуть, если отпустить хоть на миг. — Спать? — выдохнул Азирафель. — Ты думаешь, я мог уснуть? После того как ты, уходя на совет Люцифера после поражения у руин Иерихона, сказал «я скоро вернусь» и исчез на весь день, не прислав даже записки, ни даже заклинания сигнализации! Я думал… я думал, что ты… что тебя уже убили или запытали до полусмерти…       Голос его задрожал, и он тут же отвернулся, вытирая уголки глаз рукавом. Кроули ласково вздохнул и прижал его крепче. — Ангел. Всё в порядке. Правда. Я здесь. Я цел. Даже почти трезв. Тебе не о чем волноваться.       Азирафель отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. — Ты был у Люцифера? — его голос стал тише, но в нем звучала стальная решимость. — Расскажи мне… я чуть с ума не сошел от волнения, перебирая в голове возможные сценарии развития этой проклятой встречи.       Кроули посмотрел на него долго и спокойно. В его взгляде было что-то такое, что обещало бурю, но не сейчас. Завтра. С рассветом. Когда уже не будет пути назад. — Утром, ангел. Обещаю. Мы с тобой сядем завтракать, я тебе всё расскажу: кто кого угрожал сжечь, кто кому что подливал в вино, и кто поклялся устроить революцию с помощью цепей, алхимии и обаяния. Но сейчас… — Он склонился ближе, касаясь губами его лба. — Сейчас — кровать.       Азирафель нахмурился, но не сердито. Скорее, в отчаянной попытке удержать серьёзность. — Я не хочу спать. — Это хорошо, — промурлыкал Кроули, едва прикасаясь губами к уху ангела, а рукой ловко пролезая под его фланелевую тартановую пижаму. — Потому что, если ты не хочешь спать… значит, мы не будем спать.       Он отстранился и игриво подмигнул, одним движением стянув с себя пиджак и бросив его на ближайший стул. Под ним всё ещё была та же рубашка — тёмная, обволакивающая, пахнущая дорогим одеколоном, вином и чем-то древним, горячим, как глубинный огонь.              Азирафель приподнял брови, но уголки его губ дрогнули — усталость и волнение отступили, оставив место облегчению и чему-то теплому, зыбкому, почти невозможному. — Ночь в Аду, — тихо произнёс он. — Самое странное место на свете для подобных занятий.              Кроули засмеялся. — Идеальное, если ты рядом.       И в этот момент, пока весь Ад затаил дыхание перед утренним колесом боли, в одной небольшой квартирке на стыке миров случилось то, ради чего вообще стоило пережить падение — даже сотню раз.              Кроули взял возлюбленного за руку — крепко, но бережно, словно опасаясь, что тот может рассыпаться и провел его сквозь мягкий полумрак комнат, где свечи лениво мигали, как сны уставших звёзд, в спальню, окутанную ароматами сандала, дыма и ладана. Азирафель шагал молча, позволяя вести себя, но его пальцы не отпускали ладонь демона. Он смотрел на Кроули, как смотрят на чудо, в которое всё ещё боишься поверить.              Когда они оказались у постели, демон остановился. Медленно провёл пальцами по воротнику ангела, словно спрашивая разрешения. Ответом стало лёгкое движение плеч — не отказ, не просьба, а полное, доверительное «да».              Он начал с шеи — тёплой, гладкой, пахнущей мускатом и дождём. Губами коснулся кожи, как будто выцеловывая само имя любимого. Каждое касание было медленным, будто вечность, которую они однажды потеряли. Затем Кроули развернул ангела к себе, глядя ему в глаза, уложил на мягкое покрывало и, нависая над ним, упер ладони по обе стороны от лица Азирафеля, будто создавая собственный мир — в котором не было ни ада, ни войны, ни страха. Только они двое.              Губы их вновь встретились — не спешно, не жадно, но с той осознанной полнотой, в которой слышалось всё: и тоска тысячелетий, и молчаливые клятвы, и стыдливые извинения, и хрупкая, жгущая любовь. Азирафель отвечал, легко запрокидывая голову, позволяя касаниям скользить по ключицам, груди, животу. Его дыхание стало прерывистым, но не от страсти — от нежности, слишком яркой, чтобы не дрожать. Кроули замер на мгновение, утопая в небесно-голубых глазах возлюбленного. Там было всё: беспокойство, обожание, страх, усталость — и безоговорочная, нелепая, чудесная вера в него.              — Я здесь, — прошептал он. — С тобой. Не потому, что мир рушится. А потому, что ты — единственное, что в этом мире стоит сохранить.              Кроули скользнул руками под пижамную куртку, поглаживая спину ангела, чувствуя, как тот вздрагивает от каждого прикосновения. Азирафель в ответ обвил руками шею возлюбленного, прижимаясь к нему так, словно желал стать единым целым. Демон в ответ повел рукой, стягивая пижамные штаны, медленно, дюйм за дюймом, пока они не оказались у ног ангела. И вновь поцеловал Азирафеля, прежде чем опуститься на колени между его разведенными ногами. Губы Кроули блуждали по животу любимого, выцеловывая каждый сантиметр обнаженной кожи, поднимаясь выше, к груди, к шее, пока не вернулись к губам. Он взглянул в глаза Азирафеля, в которых плескались нетерпеливое ожидание. А затем одним медленным, осторожным движением вошел в него. Никакой резкости, никакой торопливости. Только медленное, глубокое единение душ, сплетенных воедино.              Азирафель застонал — тихо, почти неслышно, — и звук этот, как шелест крыльев, дрогнул в полутьме спальни. Не было боли, не было страха, было лишь невероятное ощущение внутренней заполненности. Только медленное растворение друг в друге. Только близость, такая редкая, такая недопустимая в былые времена, такая хрупкая в нестабильном настоящем — и потому священная.              Кроули двигался не торопясь, будто опасался спугнуть это хрупкое чудо. Каждый его вдох совпадал с дыханием Азирафеля, каждое прикосновение отзывалось в теле ангела теплом, которое никогда не давал ни свет, ни огонь. Это была не похоть, не порочное вожделение. Это было — признание. Молчаливое, древнее, как первый свет звёзд.              Ангел ласкал его плечи, его лицо, будто не мог наглядеться — будто боялся, что всё это лишь мираж, созданный его тоской. Но Кроули не исчезал. Он был здесь. С ним. На нём. В нём. И в эту вечную, выжженную до костей ночь между мирами — никто, даже сам Люцифер, не мог забрать это у них. — Кроули, — прошептал Азирафель, и в этом имени звучало всё: любовь, нужда, благодарность, вера. — Пожалуйста… не исчезай. Не дай себя убить.       Демон замер, прижался лбом к лбу возлюбленного. Их дыхание смешалось. Их сердца забились в унисон. — Никогда, — выдохнул он. — Слышишь меня, ангел? Даже если мир сгорит. Даже если нас сотрут в прах. Я останусь с тобой. В каждой искре. В каждом теневом изгибе мироздания. В каждом твоем воспоминании.       И он вновь поцеловал его — теперь глубоко, с той болью и нежностью, что могут быть только у тех, кто слишком долго был одинок.              Они не говорили больше. Слова казались лишними. Их тела и души сказали всё за них. Их прикосновения были, будто песнь, которую они сочиняли вдвоём, без слов и рифм, но с точностью тех, кто, пройдя через все круги Ада и уровни потерь, наконец обрёл единственное, что по-настоящему искал.              К утру влюбленные и уставшие, они лежали рядом, укрытые тишиной. Ад вновь просыпался — кричал, шипел, стонал, жил своей дьявольской жизнью. Но в этой квартире, среди ладана и приглушённого света, царили тишина и умиротворение.              Азирафель задремал, уткнувшись носом в шею Кроули, а вот демон никак не мог уснуть. Он лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, словно видел за ним собственный конец. «Три дня», — сказал Люцифер. У него было всего три дня, чтобы придумать, как выжить в этом безумии. Кроули сжал ладонь ангела в своей. Его пальцы слегка дрожали. Не от страха — страх давно стал привычным фоном их существования — а от тяжести неизбежности, которая подбиралась, как голодная тень за спиной.       Три дня — словно приговор.              Треклятые три дня!              Кроули не знал, что конкретно сделает Люцифер, если он не выполнит условия. Он не знал, сработает ли план Асмодея. Он не знал даже, выдержит ли Азирафель всё то, что может обрушиться на него в ближайшие дни. Но одно демон знал наверняка: без ангела он не пойдёт ни в бой, ни в бегство, ни в небытие.              Кроули аккуратно, чтобы не разбудить возлюбленного, поднялся с постели. Азирафель вздохнул, но остался в плену снов, свернувшись под покрывалом, словно дитя. Демон натянул на себя рубашку, и с каждым движением одежда будто превращалась в доспех. Чёрный, гладкий, безупречно сидящий — как всегда. Но внутри — вихрь.              Он подошёл к старому столу у окна. Там, среди бумажных свитков, пергаментов с выжженными именами и неотправленных писем, он нашел обгоревший сборник «Превосходных и Недвусмысленных Пророчеств Агнессы Псих, ведьмы».       Три дня.              И первый из них начался сейчас.       

***

      Азирафель проснулся медленно, с той редкой сладостной тяжестью, которая бывает после по-настоящему счастливой ночи. Простыни всё ещё хранили тепло, и под подушкой пахло корицей, серой и парфюмом Кроули. Он потянулся, не открывая глаз, и только спустя несколько мгновений заметил отсутствие возлюбленного рядом. Его пальцы нащупали лишь пустоту.              Сердце дрогнуло, сжалось, но прежде, чем успела родиться тревога, из кухни донёсся бодрящий аромат — насыщенный, тягучий, как обещание: кофе. Настоящий, обжаренный в адских печах, крепкий, как воспоминания о конце времён и горячий, как страстный поцелуй.              Ангел выдохнул с облегчением, скинул с себя покрывало, надел длинный кремовый халат, переброшенный через кресло, и вышел из комнаты. В гостиной было тепло и светло.              И там был он.              Кроули сидел прямо на полу — в тени высоких книжных шкафов, окружённый горами старинных фолиантов, свитков, пергаментов, скрижалей и одной особенно закопчённой книгой, которую Азирафель узнал сразу — «Превосходные и Недвусмысленные Пророчества Агнессы Псих». На коленях демона стояла чашка кофе, в зубах — тонкое перо, на полу — дневник, исписанный пометками, взгляд его был сосредоточен, как у алхимика на пороге откровения. Признаться, крайне непривычное зрелище.              Азирафель остановился в дверях. Несколько мгновений просто наблюдая — с нежностью, с восхищением, с удивлением, которое не умирало, даже после тысяч лет рядом с этим невозможным существом. И, к собственному стыду, с некоторым вожделением, ибо Кроули в окружении книг действительно вызывал в нем нечто первобытное и несвойственное его покладистой натуре: желание обладать, подчинять, сменить роль ведомого на ведущего. Он кашлянул, стараясь прогнать наваждение и одновременно привлекая к себе внимание. — Кроули, дорогой, — наконец сказал он, и в голосе его звучал мягкий укор. — Может быть, ты хочешь мне кое-что рассказать?       Кроули поднял взгляд. В его глазах вспыхнула тень — не страха, но выбора. Он отложил перо, сделал глоток кофе, словно оттягивая неизбежное, и затем, не поднимаясь с ковра, тихо произнёс: — Возможно. Хотя, подозреваю, ты всё равно узнаешь, даже если я промолчу. Пророчества, ангел, они... могут нас погубить. И у нас есть всего три дня на то, чтобы это предотвратить. — О, — выдохнул Азирафель и подошёл ближе, присаживаясь рядом. — Агнесса снова пророчествует? — Она давно всё предсказала. Мы просто... не дочитали. Или не поняли. Или не хотели понимать. — Кроули ткнул пальцем в выцветшую строчку. — "Когда падёт трон из костей, и трещина пройдёт по зеркалу истины, двое, отвергнувшие небо и ад, в жертве своей найдут путь через хаос …"       Ангел замер. — Жертве? — спросил ангел, забирая книгу из рук Кроули, и прочитал строки на обугленной странице. — Я не позволю этой жертве быть твоей, — твёрдо сказал демон. — Ни за что. Я давно уже хожу по краю. Мне и платить по счетам. Но если хоть кто-то сможет выбраться из этого пожара, это будешь ты.       Азирафель протянул руку, накрывая ладонь Кроули своей. Его голос был спокоен, но в нём звучала неумолимая сила. — Думаешь, я позволю тебе отдалиться от меня из-за какой-то строчки, к тому же явно недописанной?              Кроули усмехнулся, но в глазах его блеснула горечь. Он отвёл взгляд, глядя на страницы, будто они могли дать иной исход. — Тогда у нас остаётся три дня, — хрипло сказал он. — Чтобы переписать то, что Агнесса и остальные видели. Или, по крайней мере, повернуть это так, чтобы выжить. Вместе. — Тогда расскажи мне все, дорогой, и не скупись на детали.        — Люцифер дал мне семьдесят два часа на то, чтобы вдохнуть в старые пророчества Агнессы, Нострадамуса и остальных новый смысл. Или найти и расшифровать новые прорицания о Падшем, которому суждено стать мессией и возродить жизнь.              — Иначе… — выжидающе потянул Азирафель.              — Иначе со мной произойдет тоже самое, что и с ними, — Кроули кивнул в сторону последнего издания «Адского вестника», на главной странице которого красовался громкий заголовок, отпечатанный алыми чернилами:              «Очередная смерть князя Ада! Могучий Астарот захлебнулся в фонтане божественной амброзии, замаскированной под ликер!»              А под заголовком — гравюра, изображающая полуобугленного, но всё ещё величественного демона с венком из оливковых ветвей (никто так и не понял, зачем он надел его перед заседанием) и комментарий мелким шрифтом: последние слова: „Смотри, как я умею!“              Азирафель, при всей серьёзности момента, не смог сдержать лёгкий смешок. — Прости, — выдохнул он, — но это же… нелепо. Астарот? В фонтане из амброзии? Откуда она могла взяться в чертогах Ада. Нынче это товар дефицитный. — Вот именно, — мрачно буркнул Кроули, убирая газету в сторону. — Нелепо. И, что хуже, намеренно. Астарот был слишком близок к трону, обладал немалой властью. А теперь он — газетный мем. На двери его кабинета, должно быть, уже выжигают табличку с новым именем.       Ангел кивнул, и лицо его стало серьёзным. Он понимал намёк. В таких историях случайностей не бывает. — В довершение всего исчез Левиафан, — продолжил Кроули, понижая голос. — Просто... перестал выходить на связь. Последний раз его видели где-то в Сером Пределе, среди рушащихся законов причинности. Никто не знает, был ли это побег, смерть или трансцендентный саботаж. Люцифер молчит. А вот Асмодей, напротив, говорит слишком много того, о чем приличному или умному демону следовало бы молчать.       Кроули отставил чашку и подался вперёд. — Он предложил мне то, чего не предлагал никто со времён Великого Падения: он хочет мятеж. Не очередную демонстрацию с криками и пентаграммами из-за невкусных печенек в офисе — а настоящий, внутренний, стратегический переворот. Князь считает, что Люцифер обезумел, что желает устроить геноцид всего, что осталось живо после Апокалипсиса и для этого создает армию этих чертовых мутантов. И если не остановить чокнутого Дьявола сейчас — он сожжёт Ад дотла, вместе со всеми нами.       Азирафель нахмурился: — И ты… думаешь поддержать Асмодея?       Кроули отвёл взгляд. — Я думаю, что у меня нет особого выбора. Люцифер дал мне три дня. Асмодей — один шанс и неопределенность впереди, но я… я ему верю. И я ему должен. Этого более чем достаточно, чтобы получить мою поддержку, хочу я этого или нет. Но сейчас я с ним полностью солидарен, хотя и не разделяю всех его методов.       Он повернулся к Азирафелю, теперь уже прямо. — Я не прошу тебя следовать за мной, если ты не готов. Но если ты пойдёшь рядом… — он выдохнул, почти беззвучно. — Тогда у нас, может быть, получится не только выжить. А победить.       Ангел молчал долго. Затем протянул руку, сжал пальцы демона в своих и, прильнув на миг к его губам, тихо, но чётко сказал: — Я с тобой. Всегда был. Всегда буду. Только скажи, что делать, дорогой.       Кроули вздохнул и вновь опустил взгляд на обугленную страницу. Там, внизу, будто в подтверждение его мыслей, едва читаемо тлела фраза: «Там, где лгут даже звёзды, истина рождается из вымысла».              — Пророчества, — медленно проговорил он, — в сущности, это ведь не столько знание, сколько власть. Вера, облечённая в грамматику судьбы. А уж кто её произнёс — Агнесса, Архангел или мракобес на папирусе, разницы нет, если в это кто-то поверит.              Он поднял глаза на Азирафеля, и в них вспыхнул тот самый лукавый огонь, который ангел помнил ещё со времён последней вылазки в Эдем, когда демон впервые показал ему, как вкусить яблоко и при этом не чувствовать вины. — Найти новые пророчества… — Кроули пожал плечами. — Не успеем. Даже если спустим в бездну все библиотечные архивы Небес. Люцифер жаждет текста. Знаков. Подписи судьбы. Значит… — он откинулся назад, подперев затылок рукой, — мы дадим ему это. — Дорогой… ты хочешь сказать… мы сочиним пророчество? — Именно, ангел, — усмехнулся Кроули. — Мы сотворим его. Слово за словом. Псевдодуховно, псевдодуховито, с нужными нам образами, и, главное, с логикой, в которую можно поверить. И пока Люцифер будет глотать это с пафосом и вспышками обреченной ярости из-за очередных неудач, Асмодей двинет армию на его чертоги. Нам лишь нужно выиграть время.       Азирафель уставился на него, будто на мгновение перестал узнавать. Затем его лицо посветлело: — Это… просто безумие.       Кроули прищурился. — Возбуждающе, да? — Едва ли не богохульно! — возмутился ангел, но в голосе уже звучало то предательское ликование, которое у него всегда появлялось, когда он позволял себе делать неправильные вещи по правильным причинам. — Ну, так ты представь, что мы с тобой сейчас вне системы. Отверженные обеими сторонами. Так почему бы, черт возьми, не переписать предначертанное? Хотя бы на время… шутки ради… — А ты… — Азирафель посмотрел на него с восхищением и лёгким ужасом. — Ты уже начал? — Конечно, — демон пододвинул к нему дневник, раскрытый на середине. — Вот, например: «Когда третий глаз откроется у безгрешного, и правая рука отвергнет левую, явится идущий во тьме, несущий не спасение, но зеркало. И в нём отразится всё, что должно быть разрушено, чтобы стало бытие вновь».       Азирафель прочитал, моргнул. Потом снова прочитал. — Это… звучит почти как настоящая Агнесса. — Спасибо, — скромно ответил Кроули, хотя уголки его губ гордо дёрнулись. — Добавим пару латинских вставок, укажем «восточную скрижаль» как источник, и… готово. — И кто же будет этим самым «безгрешным с третьим глазом»? — мягко поинтересовался ангел.              Кроули ухмыльнулся. — А вот это, мой светлый, решим ближе к развязке. Главное — чтоб Люцифер подумал, что это о нем.       Азирафель задумался на мгновение, его взгляд упал на обугленные страницы, и что-то в его сознании вдруг щелкнуло. Он поднял глаза на Кроули, который терпеливо ждал, и тихо произнес:        — И все же, дорогой, я думаю не Агнесса должна стать автором этого лжепророчества, — после некоторых размышлений, произнес ангел. — Истории известен всего один ее сборник, который бывал в руках Люцифера не единожды и едва ли он поверит в сказку про то, что мы где-то вдруг нашли единственное прорицание, не вошедшее в книгу. Поэтому, я хотел бы предложить тебе Нострадамуса. Его стиль более... изысканный, многозначительный. И Люцифер точно не сможет устоять перед его величием.       Кроули покачал головой, усмехаясь.        — Нострадамус, да? Он был мастером загадок. Ладно, ангел, давай, попробуем. Прошу, — Кроули протянул ему свой блокнот.       Азирафель приподнял брови и с легким удивлением взял перо. Он ощущал, как слово за словом начинает складываться в его голове, как пророчество начинает рождаться в его руке. Он писал с невероятной страстью, тщательностью и почти мистическим вдохновением. Спустя несколько часов мучительных изысканий и кипу изведенной бумаги, наконец, перед ним появилось готовое пророчество, будто сотканное из туманной реальности и мракобесных тайн: Когда Луна, обагренная кровью, восстанет среди ночи,И звезды расступятся, чтобы освободить место для тени, что крадется из глубин веков, пробуждаясь ото сна, длившегося эоны. Когда планеты, выстроившись в ряд, станут свидетелями начала новой эры,Тогда возгорится великая звезда, чья тень закроет свет, Ибо её свет будет не светом, но тьмой, и её сердце не будет биться, но созидать из разрушения, Она возьмет на себя форму того, кто не был, но будет, Владыка, что в тот благословенный миг сможет из тлена возродить утраченное,И в его руках будет вершиться вечность, ибо ему суждено править, и ничто не отвергнет его права на трон Всепрестольный.Он будет властвовать, как Повелитель ночи, чей голос не слышен, но чьи шаги откроют новые эпохи,Его корона будет не из золота, но из пепла и костей, и его власть — вечна, как сама тьма.       Он закончил писать, отставил перо и посмотрел на Кроули с явным удовлетворением. — Вот так. Нострадамус бы одобрил, не правда ли?       Кроули взял записную книжку, прочитал пророчество и тихо усмехнулся. — Звучит... как истинное предвестие. Очень загадочно и достаточно тревожно. Думаю, Люцифер не может не поверить в такую великую звезду. — А главное — оно не слишком очевидно, — добавил Азирафель, глядя на своего спутника с едва заметной улыбкой. — Пусть думает, что это предсказание о нём. Это даст нам время до восхода кровавой луны, чтобы найти выход. Значит, у нас есть примерно пара лет на создание оппозиционной ячейки в недрах Ада. А если Люцифер обратит внимание на строчку, где говорится, что истинную способность творить он обретет лишь тогда, когда небеса расчертит парад планет, то мы получим еще надежду на жизнь без его порочных экспериментов с плотью. — И, возможно, даже больше, — произнес Кроули, поглаживая страницу. — Теперь всё зависит от того, насколько сильно Люцифер жаждет судьбы.              Ангел кивнул, понимая, что их план теперь стал ещё более сложным и опасным. Но именно эта неопределенность и игра с судьбой казались ему почти неотвратимо возбуждающими. — Ну что ж приступим к творению, — произнес Кроули, начудесив желтоватый список из пустоты и уже собирался нанести на него заветные письмена, но Азирафель буквально повис у него на руке, вызывая полный недоумения взгляд. — Что не так, ангел? — проговорил Кроули. — Ты что-то хотел сказать?              Азирафель в этот момент, казалось, словно не замечал его слов, все его внимание было сосредоточено на свитке. — Если ты используешь чудо, Люцифер почувствует магический шлейф. Он тут же заподозрит подлог, и тогда нас не спасёт никакая хитрость. Все наши усилия окажутся тщетными.       Демон поднял взгляд, на его лице мелькнула тень понимания, и он с легким насмешливым взглядом произнес: — Ну, так что ты предлагаешь? — Если мы хотим сделать хорошую подделку, нам надо поступить так, как делали люди в свое время. Без магии. На старой бумаге времён Нострадамуса, с почерком, что мог бы подделать только сам Нострадамус. Мы должны использовать старые чернила, чернила той эпохи, или хотя бы сделать их по старой рецептуре. Не будем же мы писать шариковой ручкой, это было бы слишком очевидно.       Кроули задумался, но потом покачал головой. — Невозможно. Все человеческие города лежат в руинах, те книги и свитки, что были спасены после Апокалипсиса и перенесены в Ад, носят на себе магическое клеймо Бездны. И даже если нам каким-то чудом удастся найти бумагу, в чем я сильно сомневаюсь, чернила эпохи Возрождения — это утопия.       Но ангел не отступал. Он продолжал смотреть на Кроули с решимостью, которая, казалось, исходила от самого его существа. В его голосе звучала сила, которую он порой и сам не замечал. — Ты ошибаешься, — ответил Азирафель с легкостью, будто его слова были не просто правдой, а неизбежным фактом. — У меня есть решение. И я знаю, что в моём книжном магазине в Сохо есть рукопись Нострадамуса. Это не просто обычная книга. Это произведение, полученное из рук самого Мастера, с его личным автографом. Там есть и чернила того времени, которыми я когда-то писал свой дневник. Всё, что нам нужно — это просто выбраться на Землю, принести все сюда и сделать запись на пустой странице гримуара почерком автора.       Кроули замер, его пальцы нервно постучали по поверхности стола, янтарные глаза с сомнением встретились с взглядом Азирафеля. Он понимал, что ангел говорит серьёзно, но не мог поверить, что в мире, где всё разрушено до основания, возможно найти хоть что-то из прежних эпох. — Ты хочешь… вернуться в Лондон? Ты понимаешь, что прошло уже больше ста лет после Апокалипсиса, и этот город лежит в руинах? Мы оба прекрасно знаем, что от твоего книжного магазина в Сохо, скорее всего, ничего не осталось даже остова. Всё было поглощено пеплом и временем.       Азирафель выпрямился и, не отводя глаз от Кроули, твёрдо сказал: — Но именно в этом и заключается суть. Нам нужно туда попасть. Это вопрос жизни и смерти, Кроули. Ты сам говорил, что мы должны переписать пророчество, а теперь — у нас есть шанс сделать это правильно. Мы не можем позволить себе упустить его. К тому же, пророчества хранились не в самом магазине, а в подвале в сундуке. Если Создательница будет милостива к нам, возможно время пощадило их.       Демон несколько секунд молчал, оглядывая комнату. В его глазах мелькнуло замешательство, но, возможно, и что-то ещё — принятие, может быть, даже уважение к решению Азирафеля. С тяжёлым вздохом он проговорил: — Хорошо, ангел, если ты настаиваешь... Я это сделаю. Я вернусь в Сохо.       Азирафель мягко улыбнулся, его голос прозвучал, как обещание: — Мы вернемся. Я иду с тобой. И не спорь. Мы справимся. Ты и я. Всегда справлялись. — Как скажешь, ангел, — с легкой улыбкой произнес Кроули. — Если ты это говоришь, значит, мы справимся.       Кроули щелкнул пальцами, и они оба облачились в изношенные, но добротные плащи, скрывающие их истинную природу. Путь по тоннелям Ада был утомительным и мрачным, наполненным шепотом проклятий и отголосками страданий. Кроули вел, уверенно лавируя в лабиринте коридоров, знакомых ему, как свои пять пальцев. Азирафель, держа его за руку, шел следом, сжимая в кулаке маленький амулет, который, как он надеялся, защитит их от наиболее злобных обитателей Преисподней.              Наконец, они достигли старого лифта, мерцающего зеленоватым светом. Кроули остановился, бросив на ангела предостерегающий взгляд.        — Будь осторожен, наверху все совсем не так, как раньше. Атмосфера отравлена, повсюду пепел и разруха. И не забывай – никаких чудес. Ангельская магия отслеживается. Если не хочешь, чтобы нас изловили каратели, доверься мне.              Азирафель кивнул, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Он не был на Земле несколько десятков лет (с того момента, как его поработили в злополучной битве у разрушенного монастыря) и перспектива увидеть Лондон в руинах пугала его больше, чем он готов был признать. Кроули сделал шаг вперед, лифт раскрыл свои скрипучие двери и поглотил его фигуру, словно темная бездна. Азирафель глубоко вдохнул и последовал за ним, закрыв глаза в ожидании неизбежного столкновения с реальностью, которую он так жаждал и боялся одновременно.