Непостижимый замысел

      Лифт двигался медленно, словно сам по себе ощущал тяжесть того, что ожидает его пассажиров. Время будто сжалось, оставив место только для тихого, резкого скрежета металла. На несколько мгновений пространство вокруг них сжалось до размеров этого металлического ящика, и, несмотря на свою бессмертную сущность, Азирафель и Кроули не могли отделаться от ощущения, что это путешествие — не просто переход из одного мира в другой. А, как ни странно, путь из мира порочного, но все же полного жизни туда, где царствует лишь Смерть и пустота.              Когда двери открылись, их встречала тишина. Пивной бар, когда-то шумный и полный человеческих голосов, теперь стал лишь грудами обломков. Где раньше стояли столики и слышались разговоры и пьяные песни, сейчас не было ничего, кроме грубых, поваленных балок и разрушенных стен. Окна, выбитые, словно что-то пыталось вырваться наружу, остались лишь в виде пустых глазниц, устремленных в бескрайний мрак. Разбитая посуда и поломанная мебель валялись в беспорядке, создавая впечатление, что кто-то наспех пытался покинуть это место, но так и не сумел найти спасения, встретив свой конец в огне последней войны.              Азирафель, всегда чуткий к человеческим страданиям, ощутил, как его сердце сжалось от боли. В этом хаосе, в этих обломках было эхо жизней, которые когда-то здесь кипели. Он помнил этот бар, помнил смех, споры и пьяные признания. Здесь люди находили утешение, забывали о своих проблемах, делились радостями и горестями. И теперь все это было уничтожено, стерто с лица Земли, словно никогда и не существовало.              Он провел рукой по обломку деревянного стола, чувствуя под пальцами остатки полировки. В памяти всплыло лицо молодого человека, который здесь отмечал свой день рождения, его радостный смех, его робкие взгляды на девушку, сидящую напротив. Подумать только, они были мертвы более ста лет, но ангельская память все еще хранила воспоминания о них.              Азирафель закрыл глаза, пытаясь унять волну скорби, захлестнувшую его. Он всегда верил в справедливость божественного замысла, в способность Всевышней к добру и милосердию особенно после тяжелых испытаний. Но эта картина разрушения, этот безжалостный хаос заставляли его в очередной раз усомниться в Её здравомыслии и доброте. Неужели все усилия, все века, проведенные рядом с людьми, были напрасны? Неужели зло все-таки одержало верх? Неужели даже сейчас они ничего не смогут изменить? Ведь если рассуждать здраво, если из Создательницы получилось весьма безответственное и посредственное божество, то что будет, если пророчества исполнятся и власть над миром обретет Падший? О, Боже, об этом даже думать было страшно.              Ангел открыл глаза и взглянул на Кроули. Тот стоял неподвижно, скрестив руки на груди, его лицо было непроницаемым и Азирафель не мог понять, что творится в душе у демона, но точно знал, что даже Кроули не мог остаться равнодушным к этой трагедии. Ведь он тоже провел немало времени среди людей, и, несмотря на свою дьявольскую сущность, тоже был частью этого мира. — Ангел… — с сочувствием в голосе произнес Кроули, протянув руку к возлюбленному в попытке поддержать, но тот лишь нервно дернул головой, упиваясь собственной горечью и отчаянием. — Не нужно, — проговорил он твердо, — я… я справлюсь, — уже мягче добавил он.              Азирафель молча двинулся к балке, которая перегородила выход на Уикбер-стрит, и, не обращая внимания на вес, с лёгкостью её отодвинул. В его движениях не было напряжения — только спокойное знание того, что оный исход был предначертан в момент Творения. А значит, он, как истинный ангел, должен с покорностью оное принять.              Когда они вышли на наружу, сердце его вновь сжалось от молчаливого отчаяния. Улица встретила их пеплом и истлевшими руинами. Дома, когда-то полные жизни и красок, теперь зияли черными провалами окон, словно мертвые глазницы. Обгоревшие остатки мебели, куски кирпичей и обломки шифера устилали мостовую, делая ее почти непроходимой. Воздух был пропитан едким запахом гари и разложения, от которого першило в горле и слезились глаза даже столетие спустя.              Ангел медленно побрел вдоль улицы, узнавая в обгоревших остовах зданий знакомые места. Вот была булочная, где он часто покупал свежие круассаны, вот магазинчик старинных часов, где он любил рассматривать замысловатые механизмы. Через улицу располагалась его любимая кофейня с не очень дружелюбной хозяйкой и невероятно вкусным кофе, а напротив нее — уютный и почти не посещаемый магазинчик пластинок. Теперь от всего этого остались лишь обугленные руины и горькие воспоминания.              И вот, наконец, он увидел ее – свою лавку. Точнее то, что от нее осталось. Сгоревший остов, словно скелет, обтянутый обрывками обожженной обшивки. Выбитые стекла, зияющие черными дырами. Покосившаяся, истлевшая вывеска, на которой едва можно было разобрать остатки золотых букв.              Азирафель подошел ближе и остановился у порога. Он смотрел на свой магазинчик, на свое убежище, на место, где он провел столько счастливых лет, и не мог поверить своим глазам. Все было уничтожено, стерто с лица Земли. Все, что он любил, все, что ему было дорого. — Видишь, ангел? От твоего магазина ничего не осталось. Нам не следовало сюда приходить.       Азирафель не ответил. Лишь шагнул дальше, вытягивая руки, чтобы сдвинуть сгоревшие перекрытия, преградившие путь. Каждый его шаг был полон решимости. Он не оборачивался, даже когда Кроули снова проговорил: — Ты ведь не думаешь, что это всё можно вернуть? Дорогой…       Но Азирафель продолжал идти. Он вошёл в магазин. В воздухе по-прежнему стоял запах гари. Старые доски скрипели под ногами. Крыша частично обрушилась, погребая под собой комнату отдыха и небольшую кухоньку в задней части дома. Перевернутые стеллажи, сгоревшие книги, остатки вещей, которые когда-то имели значение — всё это теперь казалось просто пеплом, оставшимся после величайшей ошибки. На мгновение Азирафель почувствовал, как память о прошлом пронизывает его, но он знал: этот момент, эти руины — это не его конец. Этот момент стал лишь началом его новой, пусть и не всегда счастливой, истории, в которой он сумел обрести истинную любовь. А значит, все было не зря…              Вдруг его взгляд застыл на старой кружке, валявшейся среди груды мусора. Она была покрыта слоем копоти и пыли, но ангельские крылья на её боку всё ещё были узнаваемы. Он наклонился, взял её в руки, и тут что-то в его сердце сжалось. Эмоции, которых он не хотел показывать, но которые не мог скрыть, вспыхнули. Часть его мира была уничтожена. Но в этой кружке, в этих обломках, было нечто… родное.              Кроули подошёл, положив руку ему на плечо. Он знал, что это не то утешение, которое могло бы помочь, но попытался что-то сделать. — Ангел, иди сюда, — сказал он тихо, прижимая его к своей груди и целуя белокурую макушку, но Азирафель не двинулся ему на встречу, его тело оставалось неподвижным, как будто он не мог выбраться из того мгновения, когда его прошлое столкнулось с настоящим. Кружка в его руках была всего лишь символом, ничем не отличающимся от этих разрушенных стен и пустых окон — она не могла вернуть ему того, что было утрачено, и все же он цеплялся за нее, как за спасательный круг в океане собственных воспоминаний. — Я знаю, что ты чувствуешь, что теряешь, но ты не должен один нести это бремя, — продолжил Кроули.       Но Азирафель только покачал головой. Он пришел сюда не для того, чтобы искать утешения. Не для того, чтобы переживать и сожалеть о прошлом. Он пришел сюда, чтобы попытаться изменить будущее и спасти то, что еще осталось. Даже если остался кромешный Ад.              Отогнав от себя непрошенные воспоминания, ангел прошел в подсобное помещение, где когда-то находился вход в подвал. Теперь там зияла лишь обугленная дыра, ведущая в темноту. Азирафель помнил, сколько времени он провел в этом подполье, изучая древние тексты и пытаясь разгадать тайны бытия. Здесь хранились его самые ценные книги и артефакты, собранные за тысячелетия скитаний по миру. Теперь же все было уничтожено огнем.       Спускаясь в подвал по старой деревянной лестнице, которая, казалось, вот-вот рухнет под его ногами, ангел ощутил леденящий холод, пронизывающий даже его бессмертную сущность. Внизу царил кромешный мрак, лишь изредка пробивались слабые лучи света сквозь проломы в потолке. Азирафель зажег старую, чудом сохранившуюся масляную лампу и обомлел.              Вопреки ожиданиям, подвал уцелел. Огонь, бушевавший наверху, пощадил это хранилище знаний. Конечно, от влаги и времени книги покрылись слоем плесени и тлена, страницы слиплись, а переплеты рассыпались в руках, но ангел чувствовал, что при должном усердии большую часть этих драгоценных сокровищ можно было спасти. В глубине души затеплилась надежда. Не все потеряно, не все уничтожено.              Он медленно прошел вдоль стеллажей, проводя пальцами по обложкам. Здесь были древние гримуары, средневековые трактаты по алхимии, тома с пророчествами и сборники легенд. Каждая книга была для него не просто предметом, а живым свидетелем истории, ключом к пониманию мира. И теперь у него появился шанс сохранить их, вернуть к жизни. — Кроули, — Азирафель с надеждой воззрился на возлюбленного, сделав шаг ему на встречу, — Мы должны это сохранить… мы… — Я понял тебя, ангел, понял, — демон щелкнул пальцами и сразу несколько полок опустело. Книги, словно по волшебству, исчезли, уступая место лишь пыли и теням. — Все, что имеет хоть какую-то ценность, сейчас в безопасности, у нас дома. Остальное… увы, придется оставить. Азирафель с благодарностью посмотрел на Кроули. В этой тьме и разрухе его поддержка была особенно ценной. Он знал, что демон не разделяет его страсть к книгам и истории, но ради него был готов на все. И это осознание грело душу, как маленький огонек в ночи. — Спасибо, дорогой мой. Я… я не знаю, что бы без тебя делал, — тихо произнес ангел, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Ерунда, мой сладкий, — отмахнулся демон, стараясь скрыть смущение. — Просто не хотелось, чтобы ты совсем раскис. А теперь предлагаю выбираться отсюда, пока тут все окончательно не обвалилось. — Подожди, мы еще не забрали то, зачем пришли, — он указал пальцем на старый, окованный железом, деревянный сундук, стоящий в дальнем углу.              Азирафель нахмурился, оглядывая ветхую реликвию. Дерево давно рассохлось, железо покрылось толстым слоем ржавчины, но замок все еще держался крепко. С легким щелчком ангел отворил сундук, и в нос ударил запах старой бумаги и пыли. Кроули затаил дыхание. Среди огромного количества свитков и древних фолиантов лежала старая дорожная сумка, которую демон сразу узнал. Он чудом спас ее при обрушении собора во время нацистской бомбежки Лондона в 1941 году. Сейчас можно было с уверенностью сказать, что то был судьбоносный момент в их отношениях. — Быть не может, — произнес Кроули, разглядывая находку.       Ангел осторожно развязал пожелтевшие от времени ремни сумки. Внутри, как драгоценность в потрепанной шкатулке, покоились старая, потертая Библия, несколько сборников пророчеств и та самая рукопись Нострадамуса, которую Азирафель хотел использовать в качестве носителя ложного пророчества о грядущем явлении Падшего Миссии.        — Именно это нам и нужно, — прошептал ангел, прижимая рукопись к груди. — С этим мы сможем остановить их. — Что ж, ангел, беру свои слова назад, — произнес Кроули, похлопав Азирафеля по плечу, — вылазка сюда оказалась не такой бесполезной, как мне поначалу казалось. — Это все от недостатка веры, дорогой, — с ироничной улыбкой, произнес он.        — Вера здесь ни при чём. Скорее, это называется рациональным подходом к ситуации и нежеланием оказаться погребенным под тоннами кирпича, когда потревоженные нами руины решат похоронить нас, — Кроули закатил глаза, но в его голосе звучала скорее нежность, чем раздражение. — А вот ты у нас недальновиден. Хотя, чего еще ожидать от существа, которое годами прятало у себя в лавке подделки под Рембрандта, выдавая их за оригинал.              Азирафель слегка покраснел, но тут же парировал: — Это не подделки, а… интерпретации! И вообще, это вопрос вкуса. Некоторые считали их даже лучше оригинала.        — Да-да, конечно, — протянул Кроули с усмешкой, — особенно те, кто заплатил за них целое состояние. Ладно, ангел, шутки в сторону. У нас тут дела поважнее, чем спорить о ценности искусства. — Он приобнял Азирафеля за плечи, чувствуя, как от этого прикосновения тепло разливается по телу. — Пора выбираться отсюда. Не хотелось бы, чтобы на твой ангельский дух слетелись какие-нибудь каратели или падальщики. А то потом придётся объяснять, почему демон якшается с ангелом за пределами борделей, да еще и в таком подозрительном месте, как бывшее посольство небес.              Кроули окинул взглядом руины, чувствуя, как нарастает тревога. Здесь было неспокойно, и каждый миг пребывания увеличивал риск быть обнаруженными. Он крепче сжал плечо Азирафеля и повёл его к выходу, стараясь не думать о том, что их ждёт впереди. Главное, что сейчас они были вместе, и у них был шанс изменить будущее.              Они выбрались из лавки, как из мертвого организма, оставляя позади сердце, которое давно уже не билось. Кроули шел первым, осторожно проверяя путь, и оборачиваясь через каждые несколько шагов, будто боялся, что ангел снова застрянет среди воспоминаний или рухнет под их тяжестью. Но Азирафель, сжимая в руках сумку с драгоценной ношей, шел молча и упрямо, не позволяя себе обернуться. Его лицо застыло в сосредоточенном, почти каменном выражении — выражении того, кто потерял всё, но не позволил себе сломаться.              Когда они вышли на улицу, обугленный пейзаж встретил их тишиной. Ветер шевелил пепел, и он оседал на плечи ангела, на его волосы, словно прах прошлого. Кроули подошёл ближе и, почти незаметно, смахнул с его плеча горсть золы. Это было не утешение, не жест жалости — просто напоминание: я рядом. — Если честно, — негромко проговорил демон, — никогда не думал, что твой магазинчик когда-нибудь падёт. Он был упрям, как и ты.       Азирафель только кивнул. Он не ответил, но на мгновение уголок его губ чуть дрогнул. Может быть, от боли, а может, от еле уловимой благодарности. — Я… я хочу вернуться домой, — еле слышно пролепетал ангел.       Кроули недоверчиво вскинул бровь, и на миг в его желтых глазах отразилось удивление. Он ожидал чего угодно – просьбы вернуться в уцелевшую часть лавки и попытаться среди рухляди найти остатки воспоминаний, предложения немедленно начать подделку рукописи, даже истерики. Но только не этого тихого, почти детского «хочу домой», особенно с учетом того, что последним их пристанищем была адская обитель.       Сам Азирафель был не меньше поражен собственным желанием. После тысячелетий скитаний по миру, он вдруг осознал, что место, где его действительно ждут, существует. И это место – не небесные чертоги, не уютная лавка, полная книг, а темное, немного мрачное жилище демона в чертогах Ада. Дом, который они создали вместе, наполненный спорами, примирениями, вином и тихими вечерами за разговорами.       Это осознание обрушилось на него, как лавина, сметая остатки печали и растерянности. Он вдруг понял, что его дом – это не стены и книги, а тот, кого он с нетерпением ждет каждый вечер. Тот, кто несмотря на свою демоническую сущность, способен на сострадание, понимание и безграничную любовь. Кроули, который всегда был рядом, в тени, но всегда готовый прийти на помощь. — Хорошо, ангел, — мягко ответил Падший, беря его за руку. — Тогда пойдем домой. Я уверен, там найдется бутылка чего-нибудь успокаивающего и теплое покрывало, чтобы прогнать твои дурные мысли.       Дорога обратно прошла тем же маршрутом. Легким касанием Кроули активировал потайной механизм, и прямо в полуразрушенной стене бара появился межпространственный лифт. Старая, ржавая кабина дрогнула, повинуясь зову демона, и дверца с лязгом отворилась.              Войдя внутрь, демон нажал на едва различимую кнопку с символом, напоминавшим перевернутую пентаграмму. Лифт затрясся и с противным скрипом начал спуск. Азирафель, крепко сжимая руку возлюбленного, с тревогой смотрел на сменяющиеся за стенами шахты пейзажи. Сначала это были подземные коммуникации Лондона (точнее то, что от них осталось), потом – слои почвы и горных пород, и, наконец, адская бездна, окутанная клубами серы и пламени.              Прибыв на нужный этаж, лифт остановился, и они вышли в длинный, темный коридор, освещенный тусклым светом факелов. Стены были украшены гротескными барельефами, изображающими муки грешников. Кроули уверенно лавировал в лабиринтах коридоров, пока, наконец, они остановились у двери, обитой черной кожей и украшенной серебряным змеем.              Демон отпер дверь, пропуская ангела вперед.        — Только после Вас, — игриво произнес он, положив ладонь на ягодицы ангела и подталкивая его внутрь.               Мрачное, но уютное жилище встретило их теплым светом камина, запахом кофе и старых книг. На диване лежало мягкое покрывало, а на столе стояла початая бутылка вина и два бокала. Кроули закрыл дверь, прислонился к ней спиной и облегченно выдохнул. Они были дома.       Азирафель молча прошёл к рабочему столу в углу и бережно разложил содержимое сумки. В глубине его глаз уже не было слёз — только сосредоточенность и решимость.       Ангел работал часами. Десятки, если не сотни листов покрылись неудачными попытками скопировать небрежный почерк прорицателя. Его рука дрожала, хотя обычно была точна. Он подбирал чернила, пробовал копировать завитки, ритм, дыхание строки Нострадамуса. Его белоснежные перья становились серыми от пыли и чернил, пачкая манжеты. Он не ел, не пил, лишь время от времени делал глубокий вдох, чтобы сдержать раздражение. Перья ломались. Черновики рвались. Чернила растекались. Каждый раз он вздыхал, комкал лист и кидал его в сторону, где уже лежала целая гора исписанных обрывков.              Кроули не вмешивался. Он терпеливо варил чай, ставил музыку, подкладывал новую стопки бумаги, не произнося ни слова. Иногда он просто сидел рядом, наблюдая, как ангел хмурит лоб и тихо шепчет себе под нос древние латинские ругательства, подгоняя строки в ложное пророчество. Это была работа почти священная — подделка истины, способная спасти остатки мира.              Прошло больше десяти часов. Тушь почти закончилась. Ангел едва держался на ногах. Последнее перо в его руке треснуло, но он продолжал, уже не замечая боли в руке. И наконец… наконец строки легли идеально. Почерк — как у Нострадамуса. Чернила — с тем же свечением. Завитки — с тем же самым уклоном, который делал пророк.              На последней странице старой рукописи, чуть ниже подлинного текста, возникла новая запись — несколько строк, призванные спасти мир.              Азирафель отложил перо. Его пальцы дрожали, глаза были полны слёз — усталости, облегчения и чего-то более глубокого. Он посмотрел на Кроули, сидящего в кресле с бокалом вина. — Получилось… — одними губами прошептал он.       Кроули подошёл, глядя на страницу. — Браво, ангел, сам Нострадамус не написал бы лучше. И самое главное — вовремя. У нас осталась еще целая ночь, и целый день, — с лукавой улыбкой прижав к себе возлюбленного, произнес демон, глядя на часы.       Азирафель улыбнулся, и в этой улыбке Кроули прочел не только усталость, но и зарождающуюся искру озорства. Демон и сам не заметил, как сбросил с себя маску безразличия.        — Ты намекаешь на что-то конкретное? — прошептал ангел, обнимая возлюбленного за шею.       Кроули, не отвечая, прильнул к его губам страстным поцелуем. Азирафель тихо ахнул от неожиданности, но не стал сопротивляться, лишь крепче обвил руками его шею. — То, что нас заждалась кровать, ангел мой, — промурлыкал Кроули, направляясь в сторону спальни. — И не только она. Я тоже сильно проголодался…       Он опустил Азирафеля на мягкую постель, усыпанную шелковыми подушками, и принялся нежно целовать его лицо, шею, плечи. Ангел ответил с той же страстью, с какой только что создавал фальшивое пророчество. Им нужно было это — ощутить себя живыми, ощутить любовь, несмотря на пепел и разруху, оставленные Апокалипсисом.              Кроули целовал его самозабвенно, нежно и требовательно одновременно, словно пытаясь залечить все раны, оставленные недавними событиями. Его руки скользили по телу ангела, срывая с него одежду с такой же легкостью, с какой ветер развеивал прах над руинами Лондона.              Но в какой-то момент, когда Кроули уже принялся раздвигать бедра ангела, пристраиваясь между, Азирафель внезапно остановил его, положив руку на его щеку. В его глазах читалось смятение и… стыд. — Подожди… — прошептал он, переводя дыхание. — Я… я не уверен, что хочу так…       Кроули замер, мгновенно отстранившись. Он внимательно посмотрел в глаза возлюбленного, пытаясь понять причину его колебаний. — Что случилось, ангел? — тихо спросил он, стараясь не давить.       Азирафель отвел взгляд, закусив губу. Кроули замер, прислушиваясь к дыханию ангела, к едва различимому дрожанию в его голосе, к той хрупкой, почти незаметной грани, которую тот сейчас собирался пересечь. Демон не шевелился, не вторгался в тишину, давая возлюбленному пространство, чтобы собраться с мыслями и признаться.              Азирафель судорожно сглотнул, лицо его пылало от стыда и тревоги. Он не смел смотреть Кроули в глаза, глядя куда-то в сторону, словно вгрызаясь взглядом в тень под подушкой.        — Я… Я не знаю, как это сказать, — тихо пробормотал он, и голос его едва не сорвался до взволнованного крика. — Это… глупо, может быть. Или странно. Или… просто неуместно. — Ангел, — мягко проговорил Кроули, касаясь пальцами его щеки, — в наших с тобой отношениях не может быть ничего неуместного или запретного, если это доставляет удовольствие нам обоим. Так что давай. Говори. Что случилось?       Азирафель зажмурился, глубоко вдохнул и выдохнул, будто собирался прыгнуть в пропасть. И, наконец, решился. — Когда я наблюдал за тобой накануне… — начал он, запинаясь, — когда ты сидел среди книг, пытаясь придумать прорицание, сосредоточенный, серьёзный, почти… священный в этой своей дьявольской решимости… я… я вдруг почувствовал нечто… новое. Не то желание, что ты пробуждаешь во мне своей наглостью и этими… чертовски узкими брюками. А другое… более низменное и постыдное.       Он замолчал, подбирая слова, взгляд всё ещё бегал по комнате, лишь бы не встречаться с золотыми глазами демона. — Я хотел… я хотел сделать с тобой то, что ты всегда делаешь со мной, — произнёс он наконец, очень тихо, почти шёпотом, едва не заикаясь от смущения. — Я… хотел быть внутри. В тебе. Не знаю, позволишь ли ты, но… мне вдруг это стало важно. Не ради власти над тобой, не ради любопытства. А потому что… я хочу понять, что значит быть по-настоящему близким к тебе.       Он наконец поднял глаза, полные волнения, и добавил уже почти беззвучно:        — Если… ты позволишь мне.       Молчание растянулось. Время, казалось, остановилось. Огонь в камине тихо потрескивал. Где-то в глубине комнат скрипнула старая балка. Кроули смотрел на Азирафеля так, как никогда прежде — не с насмешкой, не с привычным кокетством, а с таким тихим, глубоким удивлением, что ангел едва не отпрянул. Но демон вдруг улыбнулся. Медленно, искренне. Его глаза сверкнули, как жидкое золото. — О, ангел, — прошептал он, — если бы ты знал, как давно я ждал, когда ты сам захочешь. Когда это будет твой выбор, твое желание, не обремененное моими намеками.       Он подался вперёд, их лбы соприкоснулись, дыхания смешались. — Конечно, я позволю. Я твой, — прошептал демон. — Всегда был. Всегда буду.       И в этот момент между ними исчезло всё — сомнения, страх, прежние роли. Они больше не были ангелом и демоном, инициатором и ведомым. Они были равными. Любимыми. Партнёрами во тьме и свете.              Азирафель робко коснулся щеки Кроули, провел пальцами по его скуле, спускаясь к подбородку. В его прикосновениях чувствовалась неуверенность, смешанная с внезапно нахлынувшей решимостью. Он словно заново исследовал такую знакомую, но все же новую территорию, в которой каждый изгиб, каждая линия теперь воспринималась иначе. Затем, набравшись смелости, он слегка оттолкнул демона, освобождая себе пространство.              Взгляд ангела стал более уверенным, полным новой, доселе неведомой силы. Он приподнялся на кровати, сбрасывая с себя остатки одежд, будто змея старую кожу. Его тело, обычно скрытое под слоями сорочек и накидок, предстало перед Кроули во всей своей ангельской красе.              Азирафель склонился над ним, и дорожка горячих поцелуев начала свой путь от шеи демона к животу, оставляя за собой след дрожи и предвкушения. Каждое касание было нежным, но настойчивым, словно ангел изучал новое искусство, постигал тайны, скрытые под кожей возлюбленного. Он медленно опускался ниже, не отрывая взгляда от лица Кроули, наблюдая за тем, как удовольствие искажает его черты, как темнеют глаза, учащается дыхание и капельки пота выступают на лбу.              Когда ангел достиг пупка, он задержался, обводя его кончиком языка, словно ставя финальную точку в прелюдии. Затем, с дрогнувшей решимостью, опустился еще ниже. Взяв в руки возбужденную плоть демона, он на мгновение замер, словно не веря в то, что делает. Но желание, теперь уже неудержимое, толкнуло его вперед.              Азирафель прильнул к Кроули, обхватывая губами его возбужденный член, заглатывая на всю глубину. Демон выгнулся дугой, из его горла вырвался стон, полный наслаждения и удивления. Он запустил пальцы в мягкие волосы ангела, сжимая их в кулаках, словно пытаясь удержаться на грани безумия.              Кроули стонал, не сдерживаясь, его тело била мелкая дрожь. Он никогда не испытывал ничего подобного. Нежность, с которой Азирафель отдавался ему, его неумение и в то же время старание, опьяняли сильнее любого вина. Сейчас демон чувствовал себя не только желанным, но и любимым, ценным, и это чувство заставляло его терять контроль над собой.              Почувствовав, что возлюбленный почти достиг пика, ангел остановился, немного покружив языком вокруг алой головки и смачно чмокнув ее напоследок, аккуратно развел ноги Кроули, устраиваясь между. — Я хочу, чтобы ты чувствовал, — прошептал Азирафель, утопая во взгляде демона, похожем на расплавленное золото. — Всё, что я чувствую к тебе. Всё, что ты для меня значишь. Я хочу подарить это тебе… не словами, а собой. Ты точно позволишь мне?              Кроули молча кивнул, его горло сжалось. Он был готов, и в этом согласии было больше доверия, чем в тысячах прожитых вместе лет.              Азирафель подался бедрами вперед, и его упругая головка коснулась поджавшегося колечка мышц демона. Кроули издал то ли стон, то ли рык, двигаясь навстречу и буквально насаживая себя на член ангела. — Дорогой, ты… — Все в порядке, сладкий, продолжай, — проговорил демон, сделав еще несколько уверенных движений навстречу возлюбленному. — Тебе… — Нет, мне не больно, — словно читая мысли Азирафеля, произнес он и, перехватив руки ангела, блуждающие по его телу, переместил их на свои бедра. И снова подался вперед.       Азирафель начал двигаться — сначала нерешительно, как ученик, впервые взявший в руки инструмент. Но с каждым движением, каждым вздохом Кроули, каждым стоном, который вырывался из его груди, ангел набирал уверенность. Его касания стали глубже, движения — осознаннее. Это была не власть, не доминирование. Это было сотворение новой реальности — только для них двоих.              Он смотрел в глаза возлюбленного, и в этих глазах видел не боль, не страх, не дьявольское искушение — а безмерную, полную, безоговорочную любовь. Столько любви, что у самого ангела перехватывало дыхание.              И в миг сей всё исчезло — стены, огонь, ад, пророчества, даже пепел старого мира. Остались только двое. Сердце к сердцу. Движение к движению. Свет и тень, слившиеся в одно дыхание. Они двигались в унисон, будто оркестр, играющий не по нотам, а по памяти. Каждый вздох, каждое движение, каждый взгляд были частью великой симфонии, которую они писали вместе — впервые, равными, в равной мере уязвимыми и сильными.              Кроули не сдерживал ни чувств, ни звуков. Он впервые отдавался целиком, ощущая внутри себя не только плоть ангела, но и его душу. Его любовь обжигала сильнее адского пламени, но этот огонь не уничтожал, а преображал, делая его лучше, чище, достойнее. Он чувствовал, как с каждым толчком ангела уходят его сомнения, его страхи, его демонические оковы. Он становился кем-то другим – не падшим ангелом, не искусителем, а просто любящим существом.              А Азирафель… Азирафель будто рождался заново. Не святой, не идеал, не вечный наблюдатель, а мужчина, способный любить — ярко, страстно, глубоко. Способный быть не только небесным утешением, но и причиной чьего-то счастья.              Когда они достигли вершины — не разом, не громко, а медленно, как прилив, как молитва — весь мир словно замер, сжался до размеров их объятий. В этой точке, где небо касалось земли, а Ад – Рая, они стали единым целым. Из Кроули вырвался протяжный стон, полный восторга, и Азирафель почувствовал, как его собственное семя изливается в демона, проникая не только в плоть, но растворяясь в каждой клеточке его естества.              Они замерли, тяжело дыша, сплетенные воедино. Азирафель медленно отстранился, и Кроули застонал от чувства потери, но тут же притянул ангела к себе, крепко обнимая. Они лежали так, пока дыхание не выровнялось, а усталость не начала сковывать тела. Мир вокруг них постепенно возвращался, но что-то изменилось навсегда.              Демон приподнялся на локтях и заглянул в глаза любимому. В них не было ни стыда, ни вины, только безграничная любовь. Он коснулся губами уголка его рта, потом щеки, потом лба. — Спасибо, — прошептал он, и в этом слове было всё: и благодарность за близость, и признание в любви, и обещание…       Азирафель улыбнулся и прижал его к себе. — Я люблю тебя, демон, — сказал он, и это было правдой. Самой чистой, самой искренней правдой, которая когда-либо звучала во Вселенной. — А я люблю тебя, ангел, — прошептал он в ответ.              Азирафель улыбнулся, и в его глазах отразилась целая Вселенная. Он поцеловал Кроули, мягко и нежно, вкладывая в этот поцелуй всю свою любовь, всю свою благодарность, всю свою надежду на будущее. Они были вместе, сейчас и навсегда, ангел и демон, связанные небом и землей, любовью и страстью.              Лежа в объятиях друг друга, они чувствовали, как мир вокруг них постепенно возвращается к своей обычной суете. Но они больше не были прежними. Они изменились навсегда, и эти изменения были прекрасны, ибо их породило истинное чувство.              

***

      Перед тем как предпринять свою обречённую попытку вернуться в Иерихон и захватить одного из монстров Люцифера, Асмодей предусмотрительно решил наведаться в арсенал — древнее хранилище, где ковалась судьба и ржавело время.              Проклятое копьё, некогда сотканное Кроули из лжи, боли и остаточного света, демон уже спрятал в ирреальности, в тени между мирами, где предметы существовали лишь по капризу воли. Там, в складке пространства, изломанной, как позвоночник павшего серафима, оно ожидало призыва. Но копья было мало. На это дело требовалось не просто оружие, а нечто, способное переломить ход самой истории, заставить дрогнуть незыблемые законы мироздания.              Он вошёл в Арсенал не как вор, но как владелец. Его титул давал право, а имя — власть. Врата из сплавленного греха и огня распахнулись перед Великим Князем Ада, как по волшебству.              Внутри царила тишина и время словно застыло в ожидании. Воздух дрожал, насыщенный затаённым эхом битв и плачем стали. Асмодей обвел взглядом бесконечные ряды стеллажей, где покоились артефакты, пропитанные кровью, слезами и отчаянием. Здесь были мечи, выкованные из метеоритного железа, чьи клинки помнили жар Большого Взрыва; щиты, отражавшие атаки херувимов; доспехи, сплетенные из душ грешников. Клинки, топоры, копья, молоты, выкованные в горниле Бездны и на Небесах, проклятые, забытые, запертые в адском безвременье.              Асмодей скользил взглядом по этим безмолвным свидетелям былого величия, словно читал давно забытую летопись. Он касался пальцами холодных поверхностей, чувствуя, как эхом отзываются в нем истории их владельцев – павших героев, безумных тиранов, святых мучеников, доблестных ангелов и канувших в Лету демонов. Каждый предмет был пропитан собственной аурой, плел вокруг себя нити судьбы и проклятий.              Взгляд Князя остановился на массивном молоте, покоившемся на постаменте из окаменевшей лавы. Молот Демона-Кузнеца, чьё имя давно стёрлось из памяти Падших. Говорили, что им был выкован трон Люцифера. Асмодей ухватил оплетенную кожей рукоять, почувствовал его мощь, тягучую и первобытную, но отступил. Слишком грубо. Слишком прямолинейно. Ему нужно нечто более изощрённое, способное обмануть, перехитрить, а не просто сокрушить.              Дальше, в полумраке, он заметил мерцание. Секира, чья рукоять была обвита живыми тенями. Оружие, способное пробудить в душе любого создания самые тёмные желания. Асмодей усмехнулся.                     — Ты слишком честолюбива, чтобы умереть со мной, — пробормотал он и прошел дальше.              Следующий был Серп Воздаяния: узкий и жадный, похожий на коготь. Он отзывался кровожадно, изогнувшись в его руке. Меч пульсировал, как сердце, — живое, горячее. Асмодей прищурился. Нет, это было не оружие — это было чье-то второе рождение. Он не искал новое дыхание. Он шёл умирать, а не возрождаться. Поставив меч обратно, Князь двинулся дальше.              Он прошёл мимо многих клинков, пылающих адским пламенем хлыстов, даже артефактов с душами. Один был выкован из греха гордыни, другой — из тени Люцифера, сорванной с его спины в момент изгнания. Но всё было не то. Всё — чужое.              Тогда он свернул в западную галерею, куда редко захаживали даже Князья Ада. Здесь хранилось трофейное ангельское… оружие Света. Память о поражениях и победах.              Воздух здесь был другим — сухим, искрящимся, почти стерильным. Металл тут не звенел — он шептал, словно знал цену боли. Мечи, копья, луки — обнажённые истины, не знавшие скверны. Асмодей шагал вдоль рядов и чувствовал, как они отворачивались от него. Свет не желал прикасаться к его порочной душе. Стоило ему взять оружие — металл рассыпался в прах или воспламенялся, или метался, как в агонии. Некоторые мечи шептали имя Бога. Некоторые — имя того, кем он когда-то был.              Ни один не желал служить. Ни один не хотел быть частью Падшего ангела.              Демон уже собирался уходить, когда заметил Его. Меч не стоял, не висел. Он просто был… в воздухе, в пространстве — парил в невесомости. Лезвие его источало не свет, но пламя. Тонкое, высокое, как взгляд небес. Пламенный клинок Азирафеля, попавший сюда в лихую годину Апокалипсиса и застывший в безвременье в ожидании хозяина. Когда-то этот меч охранял вход в Эдем. Когда-то им сдерживали войны. Когда-то с него начался Конец Света. Теперь же он был здесь. Один. Заброшенный. Никому не нужный.              Асмодей подошёл. Протянул руку.              Клинок сразу воспылал. Огонь ударил вверх, по локоть. Кожа зашипела. Кость дёрнулась. Меч сопротивлялся, словно чувствовал мерзость, проникшую в его суть. Но Князь не отдёрнул руку. Он терпел, смотрел на пламя и ждал. Оно жгло. Оно било. Оно кричало. А потом — стихло. Угасло. И потемнело. Клинок стал меняться. Лезвие начало утолщаться, удлинилось. Рукоять вытянулась, подстраиваясь под его хватку. Цвет огня сменился — стал темнее, кровавее, горячее. Он всё ещё был светом, но теперь — искажённым, принявшим суть своего нового Властелина.              Асмодей взмахнул им. Меч запел. Глубоко, с надрывом. Как существо, которое вспомнило, что когда-то было человеком. Он кивнул. — А вот и ты, дружок, — сказал он, — давно не виделись. Не скучал?       Князь вложил меч в ножны, парившие рядом и уже собирался уходить, когда заметил еще одну интересную диковинку. На пьедестале, в круге из выжженных рун, извивалось «Лассо Аурелиона» или, как его называли Падшие «Златоцепь Света» — артефакт, сплетённый из лучей самого первого рассвета, которым Бог озарил Творение. Не оружие, нет. Инструмент пленения, коим стягивали мятежных ангелов с Небес.              Асмодей потянулся. Лассо взвилось и впилось в ладонь, разъедая плоть. Свет резанул по венам, сковывая руку. Проклятие крови завыло, шрам минувших битв на душе засвербил священным огнем, обжигая нутро, словно выжигая саму суть. Оно отказывалось подчиняться. Но демон и не ждал послушания. Он лишь стянул его с запястья, обмотал и закрепил на поясе. Пусть больно. Пусть — враждебно. Но оно останется с ним. По крайней мере на эту битву.              Князь развернулся и вышел из арсенала. Меч за спиной. Лассо — у бедра. Копьё — в ирреальности. Иерихон ждал впереди — город-призрак, кишащий теми, кого прокляли во всех мирах. Теми, кто являлся олицетворением неведомого кошмара.              Врата Арсенала захлопнулись за ним, словно отсекая прошлое от настоящего, а впереди замаячил портал в проклятые земли. Асмодей почувствовал, как меняется воздух вокруг. Адский смрад, привычный и почти незаметный в глубинах Преисподней, здесь, на границе с миром земным, обжигал ноздри, словно кислота. Впереди расстилалась багровая пустошь, изрытая шрамами древних сражений. Вдалеке маячили зубцы Иерихона, словно костяные пальцы, тянущиеся к небу. Князь ступил в портал, закружившись в вихре тьмы. Каждая клетка его демонической сущности наполнилась предвкушением неизвестности, смертельной схватки, в которой он, Асмодей, Князь Ада, должен столкнуться с порождениями истинного кошмара.              Иерихон встретил его безмолвием, столь насыщенным, что само время казалось сдавленным, как горло жертвы под когтями безымянного ужаса. Кругом стояло невыносимое зловоние, являвшееся не просто смрадом гниющих тел — оно было сущностью распада, фундаментальной гнилью бытия. Воздух вибрировал от невидимого напряжения, словно отзвуки чуждой мысли, не нашедшей пристанища в этом мире.              Под ногами хлюпала мерзкая смесь, не поддающаяся точному описанию — тягучая, тёплая, слабо светящаяся, как амниотическая жижа кошмаров. В ней плавали ошмётки тел, клочья крыльев, искривлённые латы, ещё дымящиеся. Асмодей шагал медленно, с достоинством и внутренним ужасом, тщательно скрытым за холодным взглядом. Каждое движение вызывало рябь в вязкой жиже, и казалось, будто сами недра Иерихона шепчут, стонут, вздыхают.              Трупы. Сотни, возможно, тысячи, спрессованные в некое непостижимое поле битвы, не отмеченное ни славой, ни легендой. Он брёл сквозь них, и в каждом безжизненном лице узнавал тех, кто некогда командовал легионами Преисподней. Вот — Азазель, Знаменосец Ада, с рассечённым черепом, из которого струился чёрный, как нефть, разум. Вот — Дагон, пропавшая Княгиня, распластанная, словно пергамент, с выжженной грудью, где дрожали письмена, пытавшиеся стереть себя из реальности. Вот — Мельхом, хранитель адской сокровищницы, со следами иссушающего испуга в глазницах: он умер не от клинка, но от ужаса. Может ли для демона существовать более постыдный конец.              Асмодей не склонял головы. Но каждый труп отозвался в нём колебанием, щелчком в грудной клетке, будто срывался механизм старого адского устройства. Меч за его спиной пел — тихо, глухо, мрачно. Он не радовался, он скорбел. Возможно, вспоминал. И хуже всего… он будто молил своего нового владельца проявить благоразумие и повернуть назад. Но Князь упрямо двигался вперед, отринув этот зов.              Каждый шаг отзывался шорохом, треском, как будто трупы шевелились в ответ на его присутствие. Он замирал, вслушивался. В этой мерзости не существовало ветра — но был звук. Тонкий, как игла в барабанной перепонке. Он напоминал щёлканье зубов, лишённых челюстей. Жужжание языка, которому не положено говорить.              Иерихон словно дышал. Не воздухом, а внутренним зловонием, как гигантский мертвец, что, будучи убит однажды, не принял смерть, но растянул её, как пытку. Башни вдалеке были выворотами плоти и кости — полуразрушенные, изломанные, зияющие ртами, в которых теплились остатки скверны. Всё здесь — не стены, не крепость, но организм, застывший в моменте умирания, внушало истинный страх. — Где же вы? — прошептал Асмодей, не себе, но месту. — Покажитесь.       И сам ужас дал ответ. Не голосом, нет. Но отсутствием. Он чувствовал, что кто-то должен быть здесь. Эти монстры Люцифера, эти непостижимые создания, что прятались за гранью даже демонического сознания — они были где-то. Наблюдали за ним и все же... ни звука, ни трепета, ни следа.              Это отсутствие становилось невыносимым. Оно давило, как плотная вода на глубине, где не светит даже адское пламя. В этом молчании Асмодей начинал слышать себя — каждый удар сердца, движение крови по венам, каждую мысль, срывающуюся в шёпот. «Ты не должен был приходить! Беги», — неустанно твердил внутренний голос. Нет, не твердил. Кричал.       Он обернулся. За спиной не было никого, кроме обрубков тел, вросших в почву. Один из них двигался. Медленно, будто земля не хотела его отпускать. Лицо, наполовину изъеденное, смотрело на него. Глаза были живы, но застыли в предсмертной агонии.        — Фурфур… — прошептал Асмодей.              Тот издал хрип. Возможно, в нём была мольба о смерти, возможно — предостережение. Или проклятие. Асмодей не знал. И не хотел знать. Просто вонзил копье в его глазницу, желая облегчить позорные муки.              Вскоре Асмодей остановился в эпицентре темной энергии, глядя в зияющее небо, разорванное чернотой. Ни звёзд. Ни луны. Только трещины в реальности, откуда текло нечто тёмное, вязкое, не имеющее формы — не то тьма, не то скверна, не то… отголосок древнего зла. Того, кто отравил разум Люцифера.              Князь знал, что не сможет долго оставаться здесь. В этом городе-падали. В этом болоте конца. И всё же он не спешил возвращаться. Потому что монстры были здесь. Они ждали, не потому что боялись, но потому что Иерихон сам был их телом, в любой момент готовый разверзнуть свою хищную пасть и поглотить наглеца, осмелившегося нарушить их покой.              И в самом сердце этой живой мертвечины, там, где земля пульсировала, как мясистая диафрагма, там, откуда в момент недавней битвы вырвался поток энергии, стирающий демонические отряды из книги Бытия, там Асмодей нашел непостижимое Нечто.              Не существо. Не демон. Образ. Сгусток реальности, искажённой до неузнаваемости, стоял в самом чреве Иерихона. Он не обладал телом в привычном смысле: он был, будто сшит из криков, боли и материй хаоса, которые не должны были существовать в этом измерении. Ни в каком измерении. Лицо существа — маска без черт. Но каждый, кто смотрел на него, видел самого себя, искажённого и сломанного. Демон не знал имени существа. Возможно, имени у него и не было.       Это пугающее Нечто, некогда рождённое из осколка души Люцифера, из трещины его безумия, неожиданно подняло голову на Асмодея и заговорило. Но не устами. Его голос был эхом в демоническом разуме. Не звук — но знание, от которого Асмодею захотелось содрать с себя кожу, чтобы боль заглушила осознание этого богомерзкого языка.        — Ты вернулся, Князь, — сказало Оно. — Вы сбежали вдвоем, а теперь ты вернулся, чтобы присоединиться к Нам. Мы тебя ждали.              Асмодей стиснул зубы, игнорируя шепот ужаса в сознании.        — Я пришел не присоединяться, — ответил демон, вкладывая в слова всю свою волю в попытке вытолкнуть из своего сознания эту скверну. — Я пришел найти способ положить конец вашему существованию. Образ усмехнулся. Не губами, которых у него не было, но самой своей сутью, своей извращенной природой. Смех прошелся эхом по Иерихону, заставляя содрогаться стены из плоти и кости. — Положить конец? Ты не понимаешь, Князь. Мы — это ты. То, чем ты неизбежно станешь. Все вы. Рано или поздно…       Асмодей отшатнулся. Слова существа обрушились на него, как лавина, но увиденное за спиной заставило кровь застыть в жилах. Из-под груды трупов, из расщелин в земле, словно выползая из самой потусторонней Бездны, поднимались Они. Бесчисленные, разнообразные, но единые в своем уродстве и чуждости твари. Они были слеплены из слизистых сгустков, из рваных крыльев, из плача некогда живых существ, подвергшихся жуткой трансформации больного воображения. У них не было глаз, но они видели. Не было ртов, но они рычали. Они окружили его — сотни, тысячи.              Они не шли, а колыхались, плыли, скользили, будто тени, обретшие плоть. Одни напоминали фигуры, знакомые по древним барельефам Ада, другие были совершенно новыми, немыслимыми даже для извращенного демонического сознания. — Дьявол, — прошипел Асмодей, призывая из ирреальности копьё. Вспышка. Разрыв пространства. Складка реальности содрогнулась, и оружие — сотканное из лжи, боли и остаточного света материализовалось в его руке, дрожа и жаждая крови.       Демон метнул его в первую тварь. И промахнулся. Нет. Не промахнулся — копьё прошло сквозь неё. Как через туман, через иллюзию. И когда он призвал его обратно, лезвие было мертвым, тусклым, холодным.              Твари кинулись в бой, но демон успел отгородиться от первых троих, раскрыв огромные крылья. Но они лезли и лезли, сливаясь в единое нечто, обволакивая его, вырывая перья.        — Что ж, полагаю, у вашего клуба любителей бестелесных кошмаров, сотворенных темной волей, есть иммунитет к оружию Ада, — процедил Асмодей. — Допустим. А что скажете насчет оружия Света?       Пламенный меч вырвался из ножен, оглашая Иерихон зловещим звоном. Пламя взмыло вверх — не свет, а гнев Божий, не тепло, а воспоминание о небесах. Клинок слился с рукой Асмодея, впитался, как бы врос в плоть, заменив мышцы, нервы, кость. Он уже не держал меч — он был им.              Раздался оглушительный рев.              Твари отшатнулись. Некоторые взвизгнули, но не ртом. Они, казалось, вступили в резонанс с древними руинами, заставив стены содрогнуться. Асмодей двинулся вперёд, режа, разя, кромсая. И каждый раз, когда клинок касался плоти существ — она таяла, распадаясь на бесформенную слизь, растекавшуюся у его ног, чтобы через какое-то время вновь собраться в тягучую массу.              Путь к чреву прорубался сквозь вопли, вязкую материю, дымящийся пепел. Глаза Князя горели, лицо было искажено, движения — безумны. Он уже не знал, сколько времени прошло. Может — секунды. Может — столетия. И всё же, он не отступал.              Внезапно из тьмы выскочила тварь — быстрая, как мысль, и пока он отбивался от остальных, она вгрызлась ему в бок. Прямо в щель между пластинами доспеха. Боль была невыносимой — разрывающей, пронзающей, как укол молитвы или ванна со святой водой.              Асмодей взвыл. Не как демон — как зверь. Отшатнулся, отбросил существо в сторону, запечатав рану пламенем. Мясо зашипело. Кровь вскипела в жилах. Его зрачки расплылись в огненную вертикаль, а из груди вырвался мучительный стон.              Времени не оставалось. Сейчас или никогда. Сейчас… или он станет одним из них.              Он снял с бедра Лассо. Светло-золотое, оно задрожало, завилось, как змея, вокруг его запястья, огнем впиваясь в кожу, становясь с ней единым целым. Не покорно. Не в услужении. А для того, чтоб причинять боль и мучить. Но Князь терпел молчаливо, как терпят первородные титаны, закованные в цепи собственных грехов.        — И все же ты подчинишься. Да будет свет! — прошипел Асмодей и, взмывая ввысь, набросил петлю божественного света на одну из тварей, утягивая ее вверх. Он двигался сквозь смерть, боль, обречённость, как неукротимая стихия, как сам Гнев Вселенной, которому всё равно, выживет он или сгинет в пучине безвестности.              Тварь в петле судорожно извивалась, искажаясь от прикосновения Небесного света. Она то растекалась, становясь облаком тьмы, то сжималась в плотный узел хищной плоти, изрыгающий вопли непонятно откуда. В ней не было сердца — и в этом заключался её кошмар. Каждый раз, когда Асмодей пытался сосредоточиться на одной её форме, она менялась с безумной, осознанной нелогичностью, как если бы сама её суть заключалась в отрицании законов бытия.              Асмодей поднялся выше, туда, где воздух становился разряженным и невероятно холодным, и небо над ними раскинулось лазурным полотном, в котором не было и намека на огненное зарево Иерихона, отсеченное клубящимися облаками. Он чувствовал, как крылья теряют силу, как боль в боку становится отдалённой, тусклой — не меньшей, но чужой. Всё его существо было теперь сосредоточено на удержании лассо. Потому что, если он ослабит хватку — тварь вырвется и утянет его вниз. А это было подобно смерти.              Они оба это знали. — Отпусти, — шептала она. Не словами. Внутри него. Голос был шершавым, будто произнесённым языком, обмотанным колючей проволокой. — Ты не знаешь, что делаешь. Я не пленник. Я — предвестник. Меня нельзя унести. Меня нельзя забрать. Если я уйду — остальное проснётся и будет меня искать. — Оно, итак, проснется, — прошипел демон, стиснув зубы. Он смотрел вперёд — в пустоту, которая должна была быть небом, но стала зеркалом, где отражалась истина: искривлённая, изломанная, слепая. Он видел своё отражение — не как Князя, не как Воина, не как Демона… а как гибнущую идею, запертую между циклами сотворения и распада. — Я не дам тебе играть с моим разумом, — прохрипел он, и голос его звучал, как треснувший колокольчик. Он простер пред собой руку и на месте чудовищного видения разверзся портал.       Демон в последний раз взмахнул могучими крылами, рванув вверх, прямо в разлом — трещину в небесной тверди, где миры слипались, как кровавые пласты мяса. Лассо горело в его руке, теперь уже не золотом, а белым светом — последним, что оставался в сердце Падшего. Свет был не прощением. Он был волей.              Миг… и они исчезли. Он и Тварь.              А Иерихон… вздохнул. Тяжело. Протяжно. Как гниющий труп, у которого выдрали сердце из груди. Башни осели. Твердь задрожала. Из-под земли взметнулись отростки ужаса, пытаясь дотянуться до исчезнувших. Но было поздно. В их уходе было не бегство, но выбор.              Проклятые земли затихли. Впервые с момента сотворения. А где-то между гранями, в слое, где никто не должен существовать, Асмодей падал. Он не знал, сколько длился переход: секунды, вечность, миг после смерти. Тварь в петле тоже затихла. Или, может, умерла. Или ждала. Дьявол ее разберет. А они продолжали лететь в никуда, в абсолютную пустоту, где не было ни света, ни тьмы, ни верха, ни низа. Пространство вокруг корчилось, время издевательски растягивалось и сжималось, а чувства притупились, превратившись в отдаленное эхо. Ощущение было таким, словно их размазали по холсту мироздания тонким слоем краски, лишив формы, объема, самой сути. Рана в боку демона пульсировала тупой, ноющей болью, напоминая о его смертности, о том, что он все еще существует, а лассо, по-прежнему пылавшее в руке, давало слабый ориентир, напоминая о цели.              Когда падение наконец прекратилось, Асмодей оказался на холодной, каменной поверхности. Вокруг простиралась бескрайняя пустота, пронизанная тусклым, неземным светом. Он с трудом поднялся, чувствуя, как тело охватывает изнеможение. Рана в боку саднила, но пламя, выжигая плоть, остановило распространение скверны. Тварь, все еще затянутая в оковы из света, лежала неподалеку, неподвижная и безмолвная.              Осмотревшись, демон понял, что немного не долетел и оказался в Лимбе. — Превосходно, — прохрипел Асмодей, поднимаясь с колен, стряхивая с плаща и крыльев вязкую пыль проклятого города. — Только этого мне не хватало. Приземлиться с проклятием в руках на границе миров.       Демон посмотрел на тварь. Она лежала смирно. Казалось, спала. Или делала вид, что спит. Или ждала, пока он ослабнет или отвернется, чтобы наброситься на него и превратить в то жалкое подобие жизни, коим являлась сама. Понять было сложно.              Князь огляделся. Кругом была лишь пустота и потерянные души, непринятые ни одним из миров, блуждающие по бескрайним равнинам — не самое подходящее место для остановки. А какие были варианты? Идти пешком с тварью на перевес до первого пограничного пункта с таможенным досмотром? Вариант, мягко говоря, отвратительный. Что он скажет рогатым бюрократам на границе? Где сопроводительные бумаги на груз? Где квитанция об оплате пошлины на ввоз? Где, в конце концов, подтверждение того, что он тащит в Ад не оружие массового уничтожение, коим тварь, по сути, и являлась, а просто домашнего питомца для развлечения гостей в своих борделях? Нет… это был не вариант. Он хоть и Князь Ада, но, как показывала практика, козырять титулом госструктуре было бесполезно.              Дьявол, да он почти услышал, как голос из неведомой будки восклицает: «Платите пошлину за ввоз внезаконной экзистенциальной угрозы. Мы берем зверушку на карантин. У вас нет бланка 66.6А? Возвратитесь в Небытие. Или оформляйте пребывание через Летаргические Коридоры...»              Демон закатил глаза, жалея, что сам лично перекрыл кислород всем контрабандистам, таскавшим в Ад всякую запрещенку. Хотелось взвыть от безысходности, но он сдержался. А вот весь Лимб, напротив, тронулся дрожью, будто испугавшись его раздражения. А что ему оставалось еще? Открыть портал? Теоретически — возможно. Практически, он не был уверен, что у него хватит сил протащить сквозь него и удержать монстра в золотой узде в его-то скорбном состоянии.              Асмодей выругался. Не громко, не демонстративно — с достоинством, как ругается тот, кто знает, что в этом мраке не осталось никого, кому можно было бы объяснять, что вообще происходит. Его голос эхом разлетелся по пустоте, не встретив ни преграды, ни отголоска.              Взвесив все за и против, демон, скрипнув зубами, все же решил открыть разлом, вытянул левую руку вперёд, а правой — крепче сжал лассо, чувствуя, как сжатая в петле сущность дернулась в ответ. Не проснулась — нет. Но отозвалась. Как зверь, чующий, что клетку начинают открывать. — Только попробуй, — прохрипел он, глядя на неё. — Я закину тебя в Сердце Молоха и буду смеяться, пока ты пытаешься выскрести себе форму из пепла.       Он не знал, слышала ли она, поняла ли. Да оное, впрочем, и не имело значения. Главное — действовать.              Он сосредоточился.              Пространство содрогнулось. Вокруг его ладони вспыхнула энергия. Воздух стал плотным, как свинец, сгустился и завибрировал. Из груди демона вырвался гортанный звук, который был не заклинанием, а намерением — достигнуть цели любой ценой.              Портал распахнулся. Нет — разодрался. Как плоть мира, разорванная когтями ангела-отступника. За ним полыхала багрово-чёрная воронка, пахнущая раскалённым железом, забвением и печатью Пятого круга.              Тварь в лассо вздрогнула. Пульсация прошла по всей её желейной массе. Она зашипела — снова не ртом, а всем своим существом, натягивая золотую петлю, будто проверяя её на слабину. Но Асмодей стоял, как выточенный из ярости обелиск, уже не чувствуя боли от священного огня, практически парализовавшего его руку. — Не смей, — проговорил он. — Ты идёшь со мной. Либо так… либо по частям.       Тварь замерла. Поняла. Или приняла. А может — прикинулась. Разбираться времени не было. Стиснув зубы, демон рванул вперёд. И в тот же миг Лимб взорвался звуком. Как будто само пограничное бытие закричало от боли, когда Асмодей, тянущий за собой предвестника, пронёсся сквозь рассечённое окно между мирами.       Мгновение… и он приземлился на колени в серную лужу знакомого переулка. Он был дома. В Аду. Он выжил. Сегодня он победил.