Непостижимый замысел

      Из тишины сна, из густоты полумрака и тепла обволакивающих рук, Кроули выдернул глухой, металлический звон. Он не сразу понял, откуда он исходит — то ли из Ада, то ли из проклятой реальности, что всё ещё существовала за пределами этих мгновений. Телефон. Он зазвонил резким, чужеродным звуком, как вызов из другого измерения.              Кроули моргнул, нащупал устройство на прикроватной тумбе, смахнул пальцем по экрану, читая сообщение. Короткое. Без прелюдий.              "Немедленно. Военный совет. Явка обязательна. — L."              Он выдохнул. Не ругнулся. Даже не удивился.              Лишь медленно опустил экран и перевёл взгляд на Асмодея, лежащего рядом, всё ещё прижимавшего его к своей груди. Дыхание Князя было ровное, кожа — тёплая и будто бы светящаяся в лунном свете, что проникал сквозь занавески. Тишина звенела.              Кроули провёл рукой по спине демона, скользнул вдоль линии позвоночника, будто прощаясь.        — Не смей идти к нему, — прошептал Асмодей, не открывая век, но явно уже проснувшись. — Я чувствую это. Назревает буря. Тебе пора заканчивать с играми в шпионов, это становится слишком непредсказуемо.        —Люцифер созывает военный совет. Требует, чтобы я явился. Наверное, речь пойдёт о последнем шаге. О том, кто жив, кто мёртв… и кому суждено стать следующим.        — Не ходи.              Теперь Асмодей обернулся. Его глаза вспыхнули, как два костра, в которые плеснули спиртом. Беспокойство в них не скрывалось. Пальцы легли на запястье Кроули, цепко.        — Он сейчас не в себе. С каждым днём всё дальше уходит от рассудка. Ему нельзя доверять. Ни его словам, ни намерениям, ни этой... форме совета. Это ловушка. Даже рядом с ним находиться — самоубийство.              Кроули чуть улыбнулся — устало, криво.        — Мне и не нужно ему доверять, я прекрасно знаю с кем имею дело. Я просто должен знать. Где он ударит. Кто еще выказывает ему свою лояльность, а кто колеблется. Какие у него планы наступления. Если мы хотим выжить — я должен идти.              Асмодей покачал головой.        — Ты всё ещё играешь в эту игру двойных ходов. Всё ещё думаешь, что сможешь переиграть того, кто сжёг Небо, выковал Ад и смеётся над судьбами. Он чует предательство. Он ищет его. Когда ты попадёшь в его поле зрения — он разорвёт тебя. Хотя бы потому, что ты, тогда на метеоре, стал свидетелем его слабости и моего бегства.              Кроули тихо вздохнул. Его голос стал ниже.        — А если я не пойду — мы не узнаем, где он нанесет удар. Не успеем подготовиться.              Он встал с постели, поднялся так, словно тяжесть тысячи лет вновь опустилась на плечи. Асмодей сел, простыня соскользнула с его плеч, открыв взгляду идеально слаженное тело.        — Я знаю, куда он ударит, — сказал Князь, твёрдо. — Ему уже плевать на стратегию. Он не выстраивает планы. Он идёт туда, где больше всего боли. Где больше всего света было утеряно. Он ударит… по Иерихону. Там случится последний бой. Недалеко от нагорья уже начали стягиваться его силы. Туда двинем свои войска и мы.              Кроули замер. Он и сам это подозревал, но искренне надеялся, что Дьявол выберет иную локацию. Возвращаться в этот Богом проклятый край, где его едва не лишили жизни и души, было сродни моральному самоубийству.        — Это ещё не подтверждено, — выдохнул он. — Пока не прозвучало на совете, это не война. Это предчувствие. Я должен услышать это из его уст.        — А если ты услышишь — что ты сделаешь? Вернёшься ко мне с отчётом? Все это уже не имеет смысла. Ставки сделаны, карты розданы… мы медленно подходим к финалу. Нет смысла рисковать напрасно. Или же дело не в этом?       Кроули замер, будто слова Асмодея задели что-то древнее, что-то слишком личное, чтобы обсуждать вслух. В груди все сжалось так, будто в плотно сжатом кулаке удерживали его сердце, не позволяя ему биться свободно.        — Или же дело ни в этом? — повторил Асмодей, вглядываясь в него, будто принимая исповедь. — Ты бежишь туда, где тебя сожрут, не потому что веришь в нашу миссию… а потому что не хочешь видеть, как всё закончится.              Кроули отвёл взгляд. Сделал шаг к стене. Подошёл к столу. Опёрся на него. Молча.        — Ты боишься, — продолжил Асмодей. — Боишься не проигрыша. И не победы. А того, что будет потом. Потому что, если мы выиграем… если, каким-то чудом, выстоим… тебе придётся выбирать.              Кроули выдохнул, сжав пальцы на кромке стола.        — Азирафель или я.              Слова прозвучали, как приговор.        — Вот чего ты на самом деле боишься. Не Люцифера. Не Иерихона. А будущего, в котором ты не сможешь сидеть на двух стульях. Не сможешь быть с нами обоими. Не сможешь прятаться за миссией, войной и политикой. Будешь только ты, и твой выбор. Один. Раз и навсегда.        — Перестань, — глухо сказал Кроули. Голос его звучал не как приказ, а как мольба. — Нет, — спокойно, но жёстко отрезал Князь. — Ты слишком долго молчал. Слишком долго жил, в попытке убежать, в попытке найти компромисс и договориться с собой и своей совестью. Я вижу тебя насквозь, дорогой. Сейчас ты не хочешь выжить. Потому что, если мы выживем — тебе придётся решить, кто из нас останется. А это то, чего ты, как тебе кажется, не вынесешь. Так что прекращай играть со смертью… в действительности все не так сложно…              Кроули резко развернулся. Глаза его пылали, как раскаленное золото.        — А ты вынесешь? — спросил он, шагнув ближе. — Ты, Ас, сможешь принять, если я выберу… не тебя?              Молчание.              На лице Князя не отразилось ни единой эмоции, но глаза — предательски дрогнули. Кроули увидел боль. Глубокую. Бездонную.              Демон не отводил взгляда от Князя. В его глазах бушевал ураган, но губы были сжаты в тонкую линию — он ждал. Ждал ответа, честного и болезненного. Но Асмодей тянул время. Вместо ответа он отвёл взгляд и улыбнулся. Тихо, беззвучно, почти с грустью. И заговорил так, как говорят древние, вспоминая то, что уже не принадлежит миру живущих.        — Было время, — начал он, поднимаясь с постели и медленно приближаясь к окну, — когда я проводил много времени среди людей. Тогда я не скрывался в тенях. Не лгал о своей сущности. Не маскировался. Я был тем, кем являлся — силой. Знанием. Искушением, к которому тянулись тысячи. И среди всех этих страждущих был один... любопытный юноша. Ему прочили судьбу великого царя, но сам он мечтал не о власти, а о мудрости.              Асмодей остановился у окна, и свет пробежал по его лицу, обнажив в нём что-то почти человеческое — что-то давно погребённое под слоями боли, вечности и разрушения.        — Его звали Соломон. Он был дерзок, умён и чертовски изобретателен. Он знал, что не сможет силой заставить меня повиноваться. И потому прибегнул к хитрости. Через подделки, притворства, через цепочку обманов он заманил меня в ловушку. Заковал чарами, на которые даже я не был готов. И, будучи пленённым, он потребовал от меня помочь ему воздвигнуть Великий Храм.              Он обернулся и взглянул на Кроули.        — Думаешь, я возненавидел его? Нет. Я был… восхищён. Смертный, который без меча, без кнута, без крови смог покорить высшего демона. Это не было унижением. Тогда я впервые почувствовал уважение к человеку. И как награду за эту смелость, за эту дерзость я даровал ему бесценный подарок.              Асмодей протянул руку. На среднем пальце правой руки сверкнуло кольцо. Оно было тяжёлым, из древнего металла, почти чёрного, но в центре сиял огромный, насыщенно-зелёный изумруд, в котором плясало пламя. Асмодей повернул кольцо, и на внутренней стороне Кроули заметил выгравированные слова, едва различимые: Всё пройдёт.        — Это кольцо — не просто украшение, — мягко сказал Асмодей. — Оно хранит в себе истину, которую Соломон повторял всякий раз, когда душа его разрывалась между страхом, страстью и долгом. Когда его сердце металось между женщинами, между миром и войной, между Богом и людьми. «Всё пройдёт». Это и награда, и проклятие. Всё пройдет, Кроули. И любовь. И боль. И даже мы.              Он вернулся к демону, вложил кольцо в его ладонь.        — Так вот… ты спрашиваешь, смогу ли я выдержать твой выбор. А я скажу — всё пройдёт. Даже если ты выберешь его. Даже если ты погибнешь. Даже если нас не будет. Пройдёт. Потому что всё, что мы так яростно держим в ладонях — пепел. Даже самое горячее пламя остывает. Даже самые крепкие узы рвутся. И единственное, что останется — это память о том, как мы любили. Или не решились полюбить. Ты хотел правду — вот она: я готов страдать. Я готов умереть. Я готов жить без тебя. А ты, Кроули… не готов жить даже с собой. Вот в чём разница.              Князь подошёл ближе. Уткнулся лбом в лоб возлюбленного.        — Поэтому ты и рвёшься туда. На совет. В пасть Люциферу. Потому что, если он уничтожит тебя — выбора не будет. Никому. Всё решится без тебя. Без боли расставания. Без признаний.              Кроули медленно обнял его, сжав так крепко, будто хотел раствориться в этом касании.        — Ас, я не знаю, что выбрать, — выдохнул он. — Не знаю, как. Я…        — Тебя никто не просит выбирать сейчас, — прошептал Асмодей. — Я прошу тебя жить. Не убегать в огонь. Ни от меня. Ни от него. Ни от себя. Время все расставит по своим местам. Уж эту истину за тысячелетия ты должен был усвоить.              Долгое молчание. Кроули сжал кольцо в ладони. Металл был холоден, тяжёл, будто содержал в себе всё горе вечности.        — Почему ты всё ещё его носишь? — спросил он хрипло.              Асмодей посмотрел на него почти с нежностью.        — Потому что я хочу помнить, чтобы не забыть: в этом мире даже вечное — преходяще. Даже ты. И я… и уж тем более — любовь. Именно поэтому нельзя терять время на страхи и сомнения…              Он провёл пальцами по щеке Кроули, едва касаясь. — Я не хочу, чтобы ты стал пеплом моих воспоминаний, — прошептал демон. — И всё равно не знаю как поступить.              Асмодей закрыл глаза.        — А я — всё равно даю тебе бесценное время…              Кроули смотрел на кольцо в своей ладони. Оно будто стало тяжелее. Будто в нём пульсировало нечто живое — боль, воспоминания, предупреждение. Он поднял взгляд на Асмодея и протянул кольцо обратно.        — Я запомню этот урок, — произнес демон, протягивая перстень.              Но Асмодей мягко покачал головой.        — Сейчас оно нужнее тебе. Истина не всегда в том, чтобы хранить… иногда — в том, чтобы нести. Со временем, — он склонил голову, — она отпечатается у тебя под кожей. И тогда ты сможешь вернуть его. А если меня к тому времени уже прикончат — пусть останется с тобой. В память. Или как упрёк.              Кроули резко мотнул головой.        — Мне не нужны напоминания. Я никогда не забуду тебя. Даже если забуду себя. Даже если весь мир растворится — ты останешься. Под кожей, как ты сказал. В крови. В голосе, который я слышу, даже когда ты молчишь.              Он попытался надеть кольцо на средний палец, так, как носил его Асмодей, но оно соскользнуло. Слишком велико. Не его размер. Не его история. Кроули задержал дыхание и медленно, с почти суеверным вниманием, перенёс кольцо на безымянный палец левой руки. Кольцо легло, как влитое. Щёлкнуло, как замок, замыкающий судьбу и связывающий двух существ.              Асмодей подошёл ближе, приподнял подбородок возлюбленного в жесте полном нежности, и власти, и прощения, а затем впился в губы Кроули поцелуем.              И в эту самую секунду реальность содрогнулась.              Земля под ногами дернулась, воздух сгустился, будто раскалённым железом провели по сухому льду. Громыхнуло так, что стекла в окнах треснули. И стены… одна из стен просто взорвалась. Поток искажённой, рвущей ткань мира магии ворвался внутрь комнаты, обрушив на обоих бурю дьявольской силы.              Их отбросило в разные стороны.              Кроули ударился о шкаф, стекло посыпалось осколками. Асмодея отбросило к стене — он едва успел выставить руку, чтобы смягчить удар. И в проёме, в разорванной бреши стены, возник он.              Люцифер.              Высокий. Прекрасный. Пылающий изнутри, как восход в Аду. Вокруг него стояли демоны — шесть, восемь, больше… лица их были затенены, но ауры излучали такую ярость, что воздух между ними шелестел. Люцифер выступил вперёд.              Он не произнёс ни слова. Только презрительно посмотрел на Кроули.               — Опаздываешь на совет, — наконец проронил он. Голос был глубок, словно под ним лежала пустота.              Асмодей вскочил, но тут же замер, скованный древней магией. Он попытался высвободиться, призывая волну божественного света, как сделал на метеоре, но его попытка была сметена мощным потоком скверны, выпущенной Люцифером.        — О, Ас, ты до жути не оригинален. Неужели ты считаешь, что один и тот же фокус сработает дважды? Полно тебе… тогда на твоей стороне была неожиданность, а сейчас… сейчас эти скромные попытки выглядят весьма убого. Неужели ты и правда думал, что сможешь выстоять передо мной? А ты… Кроули… неужели ты думал, что твое опоздание останется незамеченным? Так не хотел приходить на совет? Что ж, добро пожаловать. Совет нашёл тебя сам. Только это будет не совет, а суд. И приговор будет сразу исполнен.              Кроули поднялся. Кровь тонкой струйкой стекала с виска, заливая татуировку. Он выпрямился, нервно покрутив кольцо Соломона на пальце и посмотрел в глаза Люциферу, впервые за долгие годы не отводя взгляда. Кровь хлынула в уголок рта, но демон не ощущал боли — не потому, что её не было, а потому что она тонула в другом: в гневе, в унижении, в пылающем жаре всепоглощающей воли Люцифера, вбивавшей их в землю.              Колени Кроули хрустнули, когда он рухнул на них, будто его кости стали бесполезными. Асмодей столь же гордый, столь же яростный сопротивлялся чуть дольше, но когда Люцифер повернул к нему голову, его ноги также подогнулись. Магия скручивалась в воздухе, как дым от сжигаемых душ. Стены трещали от давления. Даже тени пятились прочь.              Люцифер шагнул ближе, в глазах его полыхало не пламя, а бездна, из которой родились все страхи. Его голос был гладок, как гранитный клинок.        — Бунт. Предательство. Любовь. Такие слабые слова для победного лозунга… А вы, идиоты, надеялись, что для вас всё закончится иначе? Что можно пойти против меня — и остаться целыми?              Он обошёл Кроули кругом, наклонился — и прошептал в ухо:        — Ты выбрал его. Как трогательно. Как жалко. В тебе был такой потенциал, а теперь ты просто сдохнешь рядом с ним, как жалкий пёс.              Он выпрямился.        — Вы оба — пепел в зародыше. Вы — предупреждение. После вашей смерти даже Бог не рискнет противиться моей воле. Если, конечно, он еще здесь… в чем я сильно сомневаюсь.              Он поднял руку, и магия заструилась по ней потоком скверны. Мир задрожал. Кроули стиснул зубы. Асмодей застонал — не от боли, а от бешенства. Его силы были скованы, воля Люцифера пронзала его сущность, душу, как раскалённый шип.       А потом всё застыло. Всё — кроме боли.              Скрежет реальности, тяжесть проклятия, голос Люцифера — всё это давило на них, превращая каждый вдох в пытку. Кроули не чувствовал тела, только магическое давление, как будто сам воздух стал цементом, в котором их хоронили живьём.              Асмодей корчился рядом, его лоб был в крови, губы дрожали от сдерживаемого крика. Его силы были парализованы, скручены в клубок узлов и запретов. Кроули посмотрел на него — не глазами, а будто бы самой душой — и в этот момент понял: если сейчас он не сделает невозможное, если не преодолеет себя, то потеряет всё.              И хоть нестерпимая боль дробила его кости, расплавляла нервы, вонзалась в грудь, но именно через неё, через этот обугленный канал, он сумел дотянуться… к себе. Не к демону. Не к шпиону. А к тому, кем был до падения. До страха. До компромисса. Он сумел дотянуться до той искры, которую похоронил, до той воли, что когда-то выжигала звёзды в пустоте Вселенной.        — Остановись, — прошептал он, превозмогая боль и вознося руки в высь. — Довольно!       На одну секунду мир дрогнул и застыл. Магия, обрушенная Люцифером, застыла, как разлитая смола. Тени замерли. Вихри остановились. Даже дыхание самого Владыки Преисподней, казалось, застряло в горле.              Кроули остановил время. Только на мгновение. Но и этого было достаточно.              Асмодей понял… прочитал его мысли по незримой связи, что связывала их сущности. Он рванулся, подчиняя себе остатки магии, складывая пространственную формулу из дрожащих фрагментов воли, энергии и отчаяния. Вихрь портала затрещал, как рвущаяся плоть бытия. Пространство завертелось кольцами, спиралями, трещинами между мирами.        — Держись! — закричал Князь, бросаясь к Кроули и прижимая его к себе. — Не отпускай меня!       Портал оторвал их от земли бешеным потоком, вихрем межпространственного ужаса и затянул в космическую пустоту.              Они летели сквозь бездну, не различая верх и низ. Всё вокруг вращалось, переливалось то багровым светом, то кристальным холодом. Их тела дергало, как куклы в лапах безумного ребёнка. Но всё это время Асмодей не отпускал его.              Он держал Кроули так, как держат спасательный круг во время шторма. Держал до тех пор, пока портал не разверзся, выплевывая их изможденные тела в божественном саду.       Воздух резко стал другим. Сладким. Первозданным. Земля — мягкой, как плоть мира. Свет — не ослеплял, но обнимал. Тишина была такой плотной, что первое, что они услышали — это был вдох Кроули. Судорожный. Рваный. Живой.              Они лежали среди трав. Ярких, сочных, сияющих, будто листья сами были сотканы из света. Кроули с трудом сел, ладонь его дрожала. Кольцо Соломона вспыхивало на солнце, словно знало — они спаслись. Пока что.              Асмодей тяжело дышал, сидя рядом. Его сорочка была порвана, взгляд лихорадочно блуждал по округе, а тело все еще содрогалось от фантомной боли, ядом разливающейся по венам.              Кроули посмотрел на него.        — Ты… как?        — Пока жив, — слабо усмехнулся Асмодей, — ты остановил… время. Не мог сделать этого до того, как нас заставили пройти через все стадии унижения и боли?        — О, прости, милый, в следующий раз учту твои пожелания. Просто я обычно не планирую свои героические выходки заранее, знаешь ли. Предпочитаю импровизировать, — ехидно отозвался Кроули, потирая затылок.              Оба замолчали.              Сквозь листву над ними пробивался луч света. Он касался их лиц, словно небесное благословение.        — Ты перенес нас в Эдем, — прошептал Кроули, оглядываясь.        — Первое, что пришло в голову, — отозвался Асмодей, коснувшись груди возлюбленного и залечивая его раны. — Мы не сможем здесь остаться надолго, — тихо произнес Кроули, — если нас найдут, это место перестанет существовать. Впрочем, мы тоже.              Асмодей посмотрел на него. Долго. И кивнул. — Нас найдут и очень скоро.       Тишина Эдема давила на уши, даже птицы не решались ее нарушить. Лепестки светящихся цветов слегка колыхались от их дыхания, но казалось — само время решило затаиться, не вмешиваясь.              Кроули поднялся на ноги. Ладони его дрожали. Не от страха — от осознания, что они стояли у края. Не битвы. Не войны. А жизни, которая могла бы быть, но, вероятно, уже никогда не будет, если что-то кардинально не изменить.        — Ас, — тихо сказал он, глядя вдаль, туда, где сквозь деревья проглядывал золотой водопад, — мы не выиграем эту войну. Нам не хватит сил. Ты знаешь это. Я знаю. Люцифер сильнее. Он везде. Его глаза — это черный морок скверны. Его воля — это голод. Мы... мы просто точка на его карте мести.              Асмодей молчал. Только смотрел на него. Слишком внимательно.              Кроули вдруг обернулся резко, так, будто с него сорвали все маски.        — Давай уйдем. Сейчас. Пока не поздно. Плевать, кто победит. Плевать, кто прав. Мы заслужили право выжить.              Асмодей прищурился.        — И куда же нам идти?              Кроули нервно рассмеялся, почти истерично:        — Да хоть на Альфу Центавра! На Орион! В чёртову пустую галактику за краем времени! У нас есть магия, есть порталы, мы есть друг у друга, чёрт побери. Вся Вселенная — наша. Разве мы это не заслужили?              Он подошёл ближе, хватая Асмодея за запястья.        — Не хочу больше быть пешкой. Не хочу снова выбирать между гибелью и предательством. Мы можем просто быть. Вместе. Где угодно. Только не здесь.              Асмодей смотрел на него, не отводя взгляда. Медленно освободил руки. И покачал головой. Тихо. С нежной обречённостью.        — Нам нигде не будет покоя, Кроули. Ни на Центавре. Ни в Орионе. Ни за краем бытия. Он найдёт нас рано или поздно. Если не он — то память о нём. Или о том, кем мы были. Мы связаны. Мы вписаны в эту войну, как имена в камень. Сам подумай, сколько времени мы сможем выиграть позорным бегством? Год? Десятилетия? Век? Для таких, как мы это лишь мгновения отсрочки неизбежного… — Мгновения, проведенные вместе, — не унимался Кроули. — Неужели это для тебя ничего не значит? Я понимаю, что в тебе сейчас буквально кричит твоё божественное предназначение, но я прошу, побудь еще немного демоном. Мы не можем спасти всех. Да и спасать уже нечего. Мир рухнул в тот момент, когда прогремел Апокалипсис. А все, что было после — лишь пародия на существование. — Даже если сбежим, мы будем убегать вечно. Без цели. Без смысла. Облитые позором, словно дегтем. Я не верю, что ты хочешь этого.              Кроули застыл. В его лице что-то дрогнуло. Словно в нём со звоном лопнула струна. Не одна — сразу сотни. Он отшатнулся, шагнул назад, глядя на Асмодея так, будто впервые увидел в нём не союзника… а стену. Стену, в которую уже однажды врезался.        — Ты... — прошептал он, — ты говоришь его словами.              Асмодей вздохнул.        — Нет. Я говорю то, что думаю. Но ты слышишь его, потому что мыслями своими ты застыл в том самом моменте. С ним.              Кроули качнул головой. В нём бурлила обида. Всколыхнулось что-то давно похороненное. И он вдруг закричал:        — Ты даже не понял, что сейчас произошло, да?! Всё повторилось! Всё, как тогда. Я протягиваю руку, а в ответ — тишина. Тогда это был он. Азирафель. Теперь — ты. Разве ты не видишь?! Я не прошу много. Просто жить. Просто быть. Вместе. Собой. Но вас всех всегда интересует что-то выше, что-то больше. Спасти мир! Сдержать Люцифера! Получить власть! Защищать! Бороться! Спасать всех кроме… А кто спасёт меня?!              Он сорвался, развернулся, сделал шаг прочь. Но Асмодей поймал его. Ловко. Жестко. Пальцы вонзились в плечо.        — Я.              Голос был тихим. Но твёрдым.        — Я спасаю тебя каждый день. Даже тогда, когда ты сам от себя бежишь. Даже тогда, когда ты хочешь раствориться. Когда мечешься между прошлым и настоящим. Между выбором, которого не хочешь делать. Да, я не уйду с тобой. Но не потому, что не хочу. А потому, что ты опять сбегаешь — не от Люцифера. От себя. А это сделать невозможно.              Кроули молчал. Дыхание рвалось. Зрачки расширились и горели огнём. Но он не вырывался.        — Признайся хотя бы себе, — прошептал Асмодей, не отпуская возлюбленного. — Если бы я сказал «да»… Ты бы всё равно не смог уйти. Потому что ты не готов бросить его. Ты ищешь не побега. Ты опять ищешь избавления от выбора. Но если ты решишь уйти один, вместо выбора тебя будет преследовать вина за то, что бросил меня и бросил его в час великой нужды. А вина — чувство беспощадное. Она уничтожит тебя изнутри и единственной мольбой в твоей бессмертной жизни будет мольба о смерти.              Он опустил руки. Не отпустил — просто ослабил хватку.        — Я останусь. Даже если ты уйдёшь.              Кроули медленно повернул голову. И впервые за долгое время в его взгляде не было страха. Только усталость.        — А если я все-таки уйду и не вернусь?              Асмодей улыбнулся, не скрывая ехидства.        — Возможно к тому времени я уже буду мертв и мне будет все равно. А если нет… я тебя найду хотя бы для того, чтобы взглянуть в твои бесстыжие глаза и осудить.              Еще некоторое время они стояли посреди Эдема, затерянного сада света. В двух шагах от Рая и в миллиарде миль от покоя. Один — мечущийся. Второй — прикованный своим долгом, словно якорь посреди шторма.        — Я не хочу видеть, как те, кто мне дорог умирают, — после некоторого молчания произнес Кроули, тяжело выдыхая. Не с болью, не с отчаянием — с медленным, выстраданным согласием. Словно внутренний шквал наконец натолкнулся на берег и сломался. Он смотрел на Асмодея долго, будто хотел найти в нём ответ, которого не существовало — или же подтверждение того, что всё-таки существует. И в этих глазах, измученных, горьких, яростных, он нашёл не утешение, но точку отсчёта.              Он не один.        — Я останусь, — сказал он наконец. Просто. Почти буднично. И именно в этом была суть. Не величественное «да» с фанфарами, а измятый шепот с разбитых губ. Настоящее решение. То единственно верное решение, которое он не смог принять полтора века назад, покидая беседку старого парка.              Асмодей только медленно кивнул и снова сел на землю, потянув Кроули за собой, как бы приглашая: «Сядь. Побудь со мной. Живи».              Демон опустился рядом. Мир вокруг продолжал дышать их дыханием, Эдем хранил их покой, словно отец, принимающий заблудших сыновей.        — Что мы будем делать? — спросил Кроули после долгой паузы.              Асмодей прикрыл глаза.        — Жить. День. Два. Сколько сможем. А потом… потом найдем способ победить. Любой способ. Я знаю, он существует. Если суждено умереть — умрём, как те, кто был собой до самого конца.              Кроули усмехнулся.        — Это звучит чертовски красиво. Не думал, что в тебе когда-нибудь проснется романтик.        — Я уже сам не знаю, кто я. Ангел, демон, бог-недоучка или просто жертва пророчества, — буркнул Асмодей, но на его лице появилась слабая, едва заметная улыбка.              В этот момент что-то изменилось. Ничего грандиозного. Ни вспышек, ни раскатов грома. Просто лёгкий ветерок скользнул сквозь травы, коснувшись их щёк. Легкий. Тёплый. Почти, как прикосновение. Как память. Как благословение.              И Кроули понял — Эдем их благословил.              На войну. И возможно — на победу…              Он откинулся назад, улёгся на мягкую траву, рядом с Асмодеем. Небо над ними было безоблачным, бесконечно глубоким. И в этом небе не отразились ни злобные глаза Люцифера, ни перья павших ангелов. Только свет. Только покой.              Кроули прикрыл глаза. И позволил себе не тревожиться. Просто быть. Просто слушать, как дышит земля. Как жужжит время. Как бьется рядом сердце существа, в одночасье ставшего смыслом жизни.              И тогда он понял: мир всё-таки можно спасти.              Точнее — спасти оставшуюся его часть. Даже ценой великой жертвы.              Кроули медленно склонился к Асмодею, не отводя взгляда от его глаз. Его губы коснулись лба Князя, затем опустились к виску, и, наконец, мягко, почти боязливо — к губам. Поцелуй был не обещанием, не клятвой, не попыткой забыться. Он был точкой. Или началом. Или последним и самым важным «я здесь».              Асмодей ответил сдержанно, спокойно. И в поцелуе этом они нашли то, чего не мог дать ни Ад, ни Рай, ни даже само спасение.              Жизнь. Настоящую. Ту, за которую стоило сражаться! До конца!