Love like You

If I could begin to be half of what you think of me

I could do about anything...

Зависть — эфемерная субстанция, расцветающая в груди. Она едкая, как ржавчина. Покрывает сердце налётом, от чего оно постепенно деформируется. Зависть заставляет рот наполняться желчью, кулаки внезапно становятся тяжёлыми, и всё существо Джимма напрягается, словно перед атакой. Бедняга Джимбо не может найти работу уже пару месяцев. Бедняга Джимбо не может оплатить счета. Он питается чем попало и напускает вид, что всё хорошо. Будто это не он стреляет сигареты у хмурых незнакомцев у остановок. Будто это не он старательно подбивает цифры перед каждым походом в магазин, но всё равно влезает в долги. Когда он с напускным безразличием хватает дешёвую кашу быстрого приготовления, странная злость кипит где-то глубоко внутри. Те девочки в другом конце ряда набивают корзину всякой сладкой ерундой и хихикают. Они насмехаются над ним? Кассирша, не глядя в глаза пробивает скромный набор еды на ближайшую неделю: сомнительные по своему составу консервы и крупы. Затем смотрит, как унизительно Джимми пытается нащупать мелочь в кармане, ощущая себя униженным тем, что несколько упрямых монет провалились в штопанную заплатку. Джимм не смотрит в лицо ожидающей женщины, особенно, когда та предлагает ему бесплатный пакет. Он похож на того, кто не может позволить себе пакет? Ебучий пакет. Целлофан укоризненно шуршит в его ладони по дороге домой. В последнее время незначительные мелочи на фоне общей тревоги делали его жутко раздражительным. Даже пёс на цепи был бы добрее, ведь тот хотя бы не голодает. Бедняга Джимбо плетётся домой, закутавшись от порывов весеннего ветра в старый шарф. В такие моменты даже жаль, что оптимизмом мужчину при создании обделили. Надежда на нечто светлое в будущем никак не маячила на горизонте, и неизменно унылая рутина едва ли оставляла места для подобия радости. Но был Кёрли. Тёплые стены его тесной квартиры приняли Джимма практически сразу. После того, как его выселили за неуплату аренды: «Вместе мы всё решим» — его приторный тошнотворный альтруизм выбивает почву из под ног. Голубые глаза напротив смотрели преданно. Настолько, что становилось неудобно. Кёрли никогда не озвучивал требований или надежд, которые он, казалось бы, питает в отношениях своего друга. Для Кёрли трудности уровня Джимми были грязью под ногтями, которую он без труда вымывал. Он подобрал своего неудачника-друга, как ребёнок подбирает на дороге побитого щенка, выхаживает и пытается приручить, даже если пёс совершенно невыносимый по своей натуре. Бедняга Джимбо. Он курит на кухне, специально не выходя на балкон. Не моет за собой посуду и, как обиженный ребёнок, прячет пульт от телевизора или оставляет свои вещи, где попало. Он испытывает пределы, проверяя прочность льда, на котором гуляет. Но Кёрли не выгонит. Лишь посмотрит с молчаливым укором и вздохнёт, но ничего не скажет. Совесть не позволит срываться на лучшего друга. В конце концов, эти бытовые неудобства — маленькая жертва ради благополучного будущего. Их нельзя полностью исключить, остаётся только смиренно принять. Больное чувство привязанности не позволит исключить эту хмурую псину из своей жизни. Они задушевно общаются поздним вечером, затем Джимми показательно тушит окурок на подоконнике, игнорируя пепельницу. У него своя борьба. Такая же жалкая и отчаянная, как и её зачинщик. Этот парень быстро осознал свою безнаказанность, именно поэтому решил стать самой горькой ложкой дёгтя в медовой жизни Кёрли. В медовой жизни стабильной зарплаты, уважения коллег и доверия начальства Джимбо будет самой конченой свиньёй, вытирая ноги о жалость, которую так ненавидит. Он ненавидит Кёрли. Будто само его существование — это укор в сторону Джимми. А Кёрли покупает дополнительный комплект постельного белья, делает овощное рагу, добавляя любимые специи друга. Он хочет, чтобы всем было хорошо. Не оставляет себе выбора, раз за разом покупая ещё пива и безуспешно пытаясь добраться до поржавевшего сердца. Он будет давиться дёгтем, если это означает сохранить их жалкое подобие дружбы: — «Неудачи случаются, это не всегда твоя вина», — Слабая попытка утешить звучит хуже, чем избитая шутка со страниц кроссвордов, где на последней печатались анекдоты. — «Я знаю», — Карие глаза потуплены в пол, рассматривают швы на паркете и блеклый рисунок на коричневой древесине пола. Худощавая фигура скрючилась, сжимая в руках жестяную банку. Сложно сказать, что сейчас происходит в этой тяжёлой от алкоголя и мыслей голове. Его каштановые волосы становились всё длиннее. Джимм ерошит их одним движением, чувствуя, как руки начинает потряхивать. «Неудачи случаются» — хочется задушить Кёрли подушкой. Подождать пока он уснёт и забрать у него всё. Одним простым движением. Хочется разбить табуретку о его белобрысую голову, словно это поможет. Словно трагедия Кёрли моментально сотрёт все неудачи Джимми. Почему Кёрли обязательно должен быть таким добрым? Таким услужливым и надёжным? Почему он верит в Джимма и продолжает греть на своей груди эту херову змею? Кёрли единственный спутник, который продолжает неизменно крутится на орбите планеты Джимбо, что медленно уничтожает самого себя. Его вселенная не имеет звёзд и красок. Лишь чёрную пустоту.  Он уничтожит и своего верного спутника, если только... — «Твои неудачи не определяют твою личность», — Эти слова ударяют в макушку, как разряд молнии. Впервые за разговор карие глаза смотрят в смягчённое тревогами лицо напротив. — «В свои тридцать с лишним я не имею даже своего маленького уголка в этом мире. Думаю, это уже о многом говорит», — Сытый никогда не поймёт голодного. Джимми знает, что должен разозлиться. В любой момент он был бы в ярости, но не сейчас... Он сбит с толку. Совершенно потерян, едва ли что-то понимает. Он может только интуитивно ощутить значение происходящего: — «Я всегда разделю с тобой свой». Джимм всё ещё ненавидит Кёрли. Ещё больше он ненавидит собственную зависимость от него. И речь идёт не только о финансах. Разделю с тобой — чувства к человеку, который потерял даже намёк на тепло. Кёрли делит с Джимми так много, что мозги медленно тлеют от ситуации между ними. Он бьётся о лёд, как рыба, желая вернуть ничтожную каплю. И только шум телевизора не даёт сойти с ума от оглушающей тишины. Джимми настолько запутался в лабиринтах собственных неудач и трусости, что только сейчас, глядя ошарашено на друга, он может видеть всё ясно. Впервые в жизни он складывает руки и принимает собственную ничтожность: — «Я, наверное, должен сказать спасибо». — «Ты мне ничего не должен». Ведь друзья для этого и нужны. Для этих пьянящих, но чуждых слов. Поддержка. Забота. Доверие. Пара голубых глаз могла бы стать самым ярким маяком, который всегда поможет выплыть. Джимм задумался о том, как далеко он мог бы зайти и всё равно вернуться, потому что Кёрли не отвернётся. Его тяжёлый крест уже давно покрылся зарубками от пережитых поражений. Что определяет личность, если не этот послужной список успеха, который каждый человек с трепетом ведёт в своей голове? Что заставляет этот маяк светить дальше, тянуть руку помощи и хранить терпение вопреки? Это ёбаное безумие. От смеси противоречий сдавливает грудь. Его друг так долго пытался прорвать эту броню грубости и вечного недовольства, но задел ту частичку души, о существовании которой Джимми даже не подозревал. Жалкая комбинация слов, сочувствующий взгляд и несколько банок пива рушат всё, что строилось месяцами, а может, годами. Раньше Джимми даже не задумывался о том, насколько приятным бывает одобрение. Горячие мелкие слёзы бесконтрольно прыснули из глаз, смачивая щёки, покрытые трёхдневной щетиной. Мужчина опускает голову, чтобы каскад волос спрятал стыд на его лице. Этот ебучий позор, что бесконтрольно бежит из глаз и вызывает мандраж.  — Кёрли сидит смущённо, не находя слов в воспалённом мозге. Он чувствует, как горят уши. Решает, что сказал достаточно. Чувства сложны и не всегда имеют смысл. Остаётся только поддерживать своим молчаливым присутствием. Любое сказанное дальше слово может уязвить, так называемое, достоинство его разбитого друга окончательно. Остаётся только впитывать эту тяжёлую ауру как губка. Открыть ещё пива. Джимми резко начал пить большими глотками, какими пьют марафонцы воду после длительного забега. Этот парень хлестал жидкость, очевидно, желая окончательно усыпить остатки здравого смысла. Пусть пьёт, по крайней мере в стенах этого дома не может случиться ничего потенциально вредоносного. Кёрли цедил остатки в своей банке неохотно, желая продолжать балансировать между ступенями слабого опьянения, от которого лишь слегка кружится голова и заплетается язык. От которого ноги ломит в коленях, а стоять ровно становится задачей со звёздочкой. Они выходят покурить, ютившись почти вплотную на тесном пространстве балкона; открытое окно не способно было прогнать зловоние от сигарет и двух выпивших мужиков. Но сейчас Кёрли было всё равно. Джимми делал глубокие затяжки, смакуя. В каждом жесте читалась невероятная усталость от происходящего. От загадочной, но закономерной по отношению к нему несправедливости жизни. Он всё ещё прячет глаза. Кёрли не пытается поймать его взгляд. Эта сцена ощущается чересчур интимно, поэтому казалось, что любое лишнее движение лишь добавит топлива в этот тлеющий очаг напряжения: — «Прости меня, — Джимм закашлялся, выпуская облако дыма в воздух, но не дав задать вопрос, продолжил. — Я всегда был завистливым чмом, когда дело касалось тебя». Пару мгновений для обработки в голове пьяных откровений, прежде чем Кёрли отмахивается: — «Наверное, у тебя были на это вязкие причины», — пустой обескураженный ответ. В ответ слышится хриплая усмешка. — «Причин нет. Просто ты удачливый ублюдок, а я хромое приложение к своему успешному другу», — Джимм тушит окурок в поставленной им пепельнице на маленьком деревянном столе. — «Только ты так считаешь». — «Все так считают». — «Шиза твоего отчаявшегося сознания не распространяется на всех». Это один из немногих моментов, когда в голосе Кёрли слышится резкость. Он всегда будет защитником тех, кем дорожит. Сейчас он хотел до конца разобраться с главным врагом своего товарища. Иногда мы сами себе злейшие враги. Далёкие звёзды мерцают в проблесках тёмных облаков, они будут загораться до окончания времён, а Кёрли будет продолжать свои попытки достучаться: — «Я никогда не пойму, что заставляет тебя так сильно держаться за меня». Наверное, воспоминания о беспечных юношеских годах. Странное, моментами вульгарное чувство юмора, которое Джимми проявлял в лучшие времена своей жизни. А может быть, дело в этом роковом реализме, что окрасил мир в его карих глазах серой пеленой. — «Ты намного менее удачливый ублюдок в отличие от меня. Но мне хотелось бы верить в тебя. Мне хотелось бы стать одной из составляющей твоего успеха. Ты заслуживаешь лучшего». Приходится опираться на стенку, чтобы ненадёжные ноги справлялись с нагрузкой: — «И после этого я тоже не должен говорить спасибо, дурья твоя башка?» — «Я делаю это не за благодарности». А за что тогда? Ветхая жалость или дружеская привязанность? Может, острое чувство справедливости или раздутое благородство? В груди расцветает нечто более глубокое и горячее. От чего кончики пальцев и макушку покалывает. Это нечто вполне ясное и, к страху Кёрли, слишком отчётливое. Оно пряталось на дне годами, наслаиваясь, как болотный ил. — «Ты всегда был до тошнотворного хорошим другом». То ли осуждение, то ли комплимент. Джимми был из того сорта людей, что могли превратить самый лучший комплимент в сомнительный упрёк. Неудивительно, что он совершенно не мог коммуницировать с людьми. Именно поэтому он был обречён на постоянную компанию Кёрли. А тот был давно привязан к этим суровым морщинкам на лбу так крепко, что терять из виду этого вредителя было больно. Он обречён жрать этот дёготь, пока тот не побежит по венам. Каждый из них, если вывернуть наизнанку душу и достать всё, что кроется в её закаулках, мог бы говорить до утра. Порой связи обречённые кажутся нам необъяснимо прекрасными в своём несовершенстве, постоянной борьбе и противоречии. Джимми был дешёвой драмой, а Кёрли зрителем, который возвращался к несчастному сюжету раз за разом. Настолько часто, что сделало его полноценным участником действа. «Я не гей» — слова на ветер. «Это отвратительная идея, ты будешь жалеть» — летит нахуй. Обмен короткими оправданиями не был чем-то долгим. Смазанный поцелуй в тесном прохладном пространстве балкона. Прикосновения разгорячённых тел лишь сильнее дурманит. Кёрли хотел бы раздеть его до души, отделить тонкий слой одежды, бесконечное отчаяние и зависть от усталого сердца Джимми. Дать ему возможность жить. Просто жить, не ощущая удушающего сожаления. Возможно, это действительно отвратительная идея. Но даже резкий пивной запах не заставляет отпрянуть. Дорога до дивана — короткий бред. Помутнение рассудка, как россыпь поцелуев в шею, как грубое прикосновение к бедру. Джим сжимает и касается грубо, почти нелепо. Так неловко касаются люди, что давно не вступали в близость. Он делает вид, что не стесняется, а щёки под щетиной так горячи, что могут расплавиться в любую секунду. Когда спортивные штаны спущены достаточно, чтобы наблюдать, как рука его единственного «друга» медленно и, неожиданно для самого Кёрли, слишком уж чувственно гуляет вдоль необрезанного члена, пьяный стон разрушает один из барьеров стыда. Конечно же, обычное пиво не заставит двух мужиков сесть и подрочить друг другу в свете телевизора, будто бы это бытовой ритуал для расслабления. Невнятный шёпот и стыдливые вздохи — отражения смеси смятения и долгого вожделения, гремучая смесь которых была опаснее любого алкоголя. Кёрли подмахивает бёдрами навстречу тоннелю ладони Джимми и понимает, что произошедшее сейчас никто из них никогда не сможет оправдать. Вопрос: будут ли они пытаться? Это настолько смело, что даже не влезает в рамки сознания Кёрли, а Джимми... В прикосновении он находит успокоение. Робкий поцелуй помогает немного отпустить все волнения. Он так мало имеет в этой блядской жизни. Так может быть, ему позволят хоть немного погреться в утешительных лучах этого маяка. Кёрли хотел бы запомнить этот момент так хорошо, чтобы в сознании даже через месяца всплывала картинка того, как сексуально хмурится его бывший друг в предоргазменном спазме. Как он тихо рычит, пачкая густыми верёвками спермы ладонь. Лишь переведя дух, Джимм, зажатый между желанием прильнуть поближе и снова выйти покурить, вдруг осознаёт, как сильно хочет, чтобы у них действительно всё получилось.

 I could even learn how to love.