Нити

      Отец не терял времени зря. Диана, ни один принц, ни один герцог и даже самый просто швейцарец - никто не учился такой муштре как я. У меня были и синяки, и ссадины, даже порой переломы. Отец не бил меня, но его люди делали это нещадно, пока я не научился всем возможным способам постоять за себя.       Правда мама смогла выторговать у него немного времени. Когда меня не кололи шпагами, я изучал латынь, несколько иных языков, Писание, литературу, манеры и многое другое. Это, признаюсь, нравилось мне меньше чем махание шпагой. К тому же, я становился всё сильнее и ловче. Иногда я сбегал от своих учителей, чтобы помахаться шпагой с Жан Полем, но мама, следящая за моим обучением, часто меня ловила и, держа за ухо, как котёнка за шкирку, вела обратно в свой кабинет со словами: "Граф де Бюсси дураком быть не может!". Я ужасно злился тогда и сам себе обещал, что сбегу снова.       Отец, хоть и не мешал матери мучить меня знаниями, сам в этот процесс не вмешивался. Зато он стал больше говорить мне о героизме. Он иногда брал меня на колени и рассказывал о подвигах, о рыцарстве, о том, что драться нужно до последней капли крови, что это правильно, что это делает мальчика настоящим мужчиной.       Через год появился мой брат Юбер. В нём отец души не чаял. Наверное, он надеялся, что именно Юбер станет графом, но этому не суждено было сбыться: он погиб под Ла-Рошелью, когда я был в Польше.       С появлением Юбера внимание отца перешло к нему, а меня, несмотря на возмущения матери, передали в пажи. Отец тайно приказал слугам собрать мои вещи, а сам забрал меня после очередной дуэли с Жан Полем. И увёз.       Маму не успели предупредить. И, знаешь, если бы я даже мог ей сказать, я бы не стал. Почему? Потому что меня уже тогда научили, что я - мужчина, не мальчик. А мужчина не может плакать, звать маму и жаловаться, он должен принимать всё со смирением и благородством.       Меня увезли в Фонтенбло, где жили маленькие принцы Карл и Александр (ныне Генрих Третий).       Сначала их мать, Екатерина Медичи, держала сыновей далеко от других мальчиков и окружала их слугами, боясь за здоровье принцев, поэтому два года я сопровождал разных знатных сеньоров на балах, учился у них, а в перерыве репетировал фехтовальные бои с другими пажами. Будучи на два года младше большей части из них, я старался не уступать никому, но тут бывали и победы, и проигрыши. Первый свой шрам я получил тогда, во время тренировки с другим мальчиком, уже даже не помню его имя. Видишь, у меня рассечена бровь? Это всё тогда.       А потом, через два года, королева-мать отобрала меня и ещё пару рослых парнишек, чтобы мы сопровождали Карла в его играх. Но с Карлом мы в итоге повздорили, и он обозлился на меня. Точно не помню, из-за чего, но, кажется, это был тот случай с экономкой. Да, это был он. Ранее с ней сильно поссорилась Мария Стюарт, будущая королева Франции, а потом - Шотландии. Кажется, из-за каких-то платьев, которые принцесса хотела пожертвовать в монастырь. Королева Мария была так зла на эту служанку, что смогла передать этот гнев малолетнему Карлу, тайно рассказывая, как та ворует его игрушки для своих детей, и он однажды в ярости накинулся на неё с кулаками. Тогда я остановил его и после уже никогда не испытывал от него милости.       Мудрая королева-мать, заметив и мои успехи в фехтовании и иных придворных делах, и мои неудачи в достижении дружбы с Карлом, забрала меня из его свиты и отдала в свиту будущего короля Генриха.       Мы быстро подружились с будущим королём. У нас оказалось много общего. Мы читали те же рыцарские романы, мечтали о тех же подвигах и военных успехах, обсуждали моду, смеялись над вычурными нарядами заезжих дворянчиков. У нас было много тайн.       Но у меня была одна очень важная, личная тайна до поры, до времени. Мама. Я скучал по ней и тем временам, когда она хватала меня налету и, пресекая мои попытки сбежать, несла постигать науки. Она была строгая, местами даже жестокая, слишком нравственная для нежности, но в то же время я чувствовал, что ей до меня есть дело, что ей не всё равно. И мне очень хотелось быть с ней, хоть иногда. И иногда у меня получалось. Нас, мальчишек, отпускали в наши родовые гнезда в Рождество, после Великого Поста и в конце каждой недели во время Великого Поста, в траурные дни и когда у королевы-матери по каким-то причинам было на то желание. Тогда я собирал все свои немногочисленные вещи и готовился к поездке домой с тайной надеждой увидеть маму.       - Эй, Луи! Луи! - позвал меня Генрих.       Я обернулся.       - Вы меня звали, Ваше Величество? - улыбаясь с усмешкой, отвечал я.       - Прекрати, Луи! - возмущался Генрих. - Ты знаешь, я это обращение не люблю.       - Вам сложно угодить, монсеньор! - не прекращая шутить, говорил я.       Генрих наигранно опустил кулак на мою голову. Слишком мягко для настоящего удара. И почему-то тогда его рука расслабилась, кулак сменился на ладонь, поглаживающую мои волосы.       - У тебя тёмные, пушистые волосы... - прошептал Генрих.       И в этот момент спустя долгое время я почувствовал тепло. Если до этого наша дружба ограничивалась дворянскими приличиями юношей, то теперь она стала более откровенной, искренней. Постепенно я открывался ему, делился, рассказывал о своей родине, делился историями, рассказывал о матери, строгой, но заботливой. Какова была ирония: у нас были очень похожие между собой матери, которые вроде бы переживали за нас, но держали на расстоянии.       Тем не менее, мои возвращения домой были для меня невероятно радостным воспоминаниями. Тогда отец мало времени проводил дома, и мы были предоставлены сами себе. Мама всё ещё тянула меня к знаниям, но тогда я уже реже сопротивлялся, к её большому удовольствию. Рене через пять лет с момента моего вступления в ряды пажей Фонтенбло выдали замуж за графа де Баланьи, она приезжала редко, но в те моменты, когда она была с нами, она любила наблюдать за моими фехтовальными приёмами и слушать мои истории из дворца Фонтенбло. Юбер и Жорж, младшие братья, учились у меня фехтованию. Маргариту, другую мою младшую сестру, тоже выдали замуж, но она со своим мужем жила далеко и не особо появлялась. Я должен признаться, что плохо помню её.       Однажды, когда мне было тринадцать, я под чутким наблюдением матери читал латынь, она подошла ко мне.       - Луи, - обратилась она ко мне с небольшим волнением в голосе. - Дай мне руку.       Я послушно протянул руку матери, хоть её просьба и смутила меня. Она взяла мою руку, притянула к своим губам и мягко поцеловала, после чего вложила в мою ладонь что-то прохладное, металлическое.       - Держи, это тебе, - сказала она уже почти шёпотом.       Я раскрыл ладонь и увидел перед собой кулон с гербом графства Бово - я видел ранее этот герб во дворце моего дедушки, где мы бывали пару раз с матерью. Над гербом оставалось ещё пространство, куда можно было вложить портрет.       - Что это, мама? - спросил я.       - Это, - задумавшись на минуту, ответила ровным голосом она. - моя семейная реликвия, традиционный кулон детей де Бово. В своё время его дал мне твой дедушка, мой отец. Теперь его тебе даю я.       - Но я... - смутился я. - Я не Бово! Я - Бюсси!       - Знаю, - спокойно ответила мама. - Но я не могу больше ничего дельного от себя дать тебе, Луи. Жак сильно урезает мои расходы. Хотела бы я подарить тебе новую шпагу и кинжал...       Тут уже я схватил маму за подол платья.       - Нет, не нужно, мама, мне всего хватает.       Мама мягко улыбнулась.       - Я знаю, мой милый. Но я хочу дать тебе что-то... от себя.       - Мама... - я почувствовал холод чего-то страшного, неотвратимого. - Что-то случилось?       Она покачала головой, но глаза её заблестели.       - Ничего, сын, учи дальше латынь.       - Но, мама...       - Луи! - приказала она своим обычным строгим голосом. - Учись!       Больше она ничего не сказала тогда. Рене тоже не отвечала на мои вопросы, когда я спрашивал про состояние матери и её отношения с отцом. Всё казалось благополучным. Казалось. Но тучи уже подступали к дворцу Бюсси...       Когда мне только исполнилось пятнадцать, я получил записку от Рене. Граф де Баланьи часто бывал при дворе и потому в один момент смог встретить меня во дворце, тайно вручив письмо.       "Дорогой брат, Луи де Клермон, сеньор де Бюсси,       Пишу тебе со срочными новостями. Наша матушка, Катрина де Бово де Бюсси, уже несколько месяцев лежит с тяжёлой болезнью. Врачи не оставляют никаких надежд. Приезжай пораньше. Хотя бы попрощаешься,       Всегда твоя,       Рене де Бюсси де Баланьи."       Моё сердце бешено забилось, я чуть не упал тогда, в парке, читая это письмо. Моей матери могло не стать... Единственного человека, которому моя судьба была хоть как-то интересна, единственной женщины, которой тогда было важно, чтобы я был жив.       - Луи, вот ты где?... Я... а потом моя матушка... и мы с Марго....       Генрих подбежал ко мне, хлопнул по плечу и начал увлечённо рассказывать что-то. Но я не слышал. Всё, о чём я тогда думал, было о матери. Руки дрожали, казалось, что вот-вот польются слёзы.       - Ты чего такой бледный? - спросил принц.       Тогда он обратил внимание на распечатанный конверт с письмом. Нетерпеливо он вырвал его из моих рук, внимательно прочитал, а после этого аккуратно сложил его и вложил мне в руки. Его взгляд переменился. Если, рассказывая, он казался весёлым, то теперь он был печальным.       - Тебе нужен отпуск, Луи, - спокойно сказал он.       С этим спокойствием доктора ставят диагнозы. Он говорил это так, как будто это было невероятно просто.       - Нельзя, монсеньор, отпускной период...       - Я выбью для тебя отпуск, - перебил меня принц. - Ты ведь в моей свите, Луи. А в своей свите я решаю, у кого когда отпуск, мне никто не указ: ни матушка, ни король!       - Благодарю, Ваше Высочество, - с трудом проговорил я.       - "Мой принц", - напомнил Генрих. - Так ближе.