Кино, которое закончилось

День 14 сентября 2024, Берлин, Германия

Семнадцать лет назад в этот день жизнь изменилась. Впереди было так много — хорошего, плохого, красивого, волнующего, абсолютно неповторимого, болезненного и радостного. Неважно. Все это просто было. Семнадцать лет назад свет увидела их «Lovesongs». И семнадцать лет назад будущее казалось таким светлым и огромным. В девятнадцать лет проснуться знаменитым… это было странным чувством. Не было тогда нормальных социальных сетей. Фейсбук такая себе радость, на МайСпейсе все зависали в основном, а вот драгоценного Инстаграма не было. Но вот если бы был… Страйфи поймал себя на том, что в голове какие угодно мысли, кроме нужных. Ну к чему теперь думать, что семнадцать лет назад не было Инстаграма? Лучше бы подумал, что сказать, переступив порог блядского офиса. Но от одной мысли пробирала дрожь. Надо было просто послать на хер и жить дальше свою никчемную жизнь, полную тусовок и ночных кошмаров, а не встречаться с прошлым. И пить, пить совсем не следовало. Тошнота от сочетания алкоголя с антидепрессантами преследовала до сих пор, идеально сочетаясь и с волнением тоже. Сердце колотилось так сильно, так страшно… Невольно глаза опустились на айфон, где все это время был открыт ночной диалог. Какого хера им всем не спалось в три часа ночи, как так вообще смогли звезды сойтись, вопрос хороший, но факт оставался фактом: оживающий в год по обещанию чат в Инстаграме откликнулся мгновенно. И на название этого чата Страйфи старался не смотреть. Он не способен был оценить эту «шутку» особо одаренных членов коллектива, как и равнодушие менее одаренных.       Чат: СВ которые не сдохли       Вы: Вы тоже это видели?       YU PHOENIX: я ебал       Carsten Carl Schaefer: Я надеюсь, что это была шутка       Romeo Nightingale ǀǀ Tobias Riedel: Нахуя Господи.       Rosetta Bleach ǀ Drag Queen: Пойдем ведь в итоге?..       YU PHOENIX: ну походу да       Carsten Carl Schaefer: Мы ебанутые       Romeo Nightingale ǀǀ Tobias Riedel: Пиздец. И это был тот редкий момент, когда Страйфи был с Ромео абсолютно согласен. Пиздец. Беспросветный и мучительный. Андреас не спал уже три ночи. Это было просто невыносимо. В квартире не осталось целых ваз, на бежевой стене красовалось бурое пятно от разбитой бутылки вина, а в истории местной полиции вызов от соседей за шум по ночам. Их появление было очень даже к месту, помогли забинтовать порезанную осколками ладонь. Правда, долго объяснять пришлось, что сам, все сам, творческая личность, нервный срыв, и что никого тут, кроме него, не было. А этот сидел в кресле и ухмылялся. Как же, никого. — Отвали от меня, — прошипел он сквозь зубы на сидевший рядом силуэт. Тот его с интересом разглядывал и, что поразительно, молчал. Страйфи невольно глубже натянул капюшон толстовки и заставлял себя не трогать лишний раз повязку на левой руке. — Вы что-то сказали? — услужливо поинтересовался таксист. — Нет-нет. Вот здесь остановите, пожалуйста. Он вышел из такси и еще долго просто стоял на улице, смотря на такие родные окна на пятом этаже. Сколько же времени они там проводили, сколько работали. Сколько нервов там было оставлено. И сколько воспоминаний. Их старый офис в Берлине в бизнес-центре вызывал смешанные чувства — ностальгии и боли. Это была молодость. Время больших достижений. Время, когда казалось, что все будет только лучше. Знал бы Страйфи тогда, чем будет заниматься через десять с хвостом лет, не поверил бы. Они ведь совсем не выглядели как однодневки. А просуществовали всего ничего. Они подавали такие огромные надежды, а в итоге… Сейчас он сам даже не поет толком. Недавняя свадьба Риккардо — редкое исключение. От этого лапы депрессии затягивают еще сильнее. Он уже сам видел, насколько неискренними и натянутыми выглядят все его улыбки в сторис. — Не хочешь идти один, давай вместе, — вывел его из раздумий веселый голос слева. Рядом остановился Киро, широко улыбаясь. — Как я рад тебя видеть, — выдохнул Страйфи и обнял друга. Они долгое время не виделись, в какой-то момент общение и вовсе сошло на нет, но сейчас Карстен был таким нужным и важным, что хоть плачь от облегчения. — А я тебя. Привет. — Привет. — То есть мы все настолько исполнительные, что даже опоздать не пытаемся? — спросил подошедший с другого конца улицы Марсель с явным подтекстом их всеобщей дурости. Объятья и приветствия отзывались в душе теплом. Они двое не были для Страйфи болью. Они все еще были друзьями, хоть круги общения и разошлись много лет назад. — Мы настолько исполнительные, что вообще сюда пришли, — заметил Киро. — С учетом, кто нас позвал. При всем своем внешнем легкомыслии, Карстен все понимал, может быть, даже больше и лучше остальных. И, видя лицо друга, бледное как полотно, он злился даже не на проклятый январь 2009-го всецело, а на то, что другу пришлось пережить тогда и теперь явиться сюда сегодня. Возрождать всех демонов пятнадцатилетней давности — такая себе радость. И Бог его знает, что еще было в его жизни за эти годы, о чем он никогда не расскажет. Страйфи ненавидел себя за тот страх, что сжимал ему горло. Мимо по улице проходили люди, бизнес-центр, наверняка как и тогда полный мелких творческих формирований, не смотря на субботу, жил своей жизнью, как и весь остальной Берлин. А тут сердце, еще несколько минут дрожащее до неприличия, останавливалось и дышать было невозможно. И даже наличие друзей рядом ничего не меняло. Так они и стояли — абсолютно обычные, максимально просто одетые и никому не нужные. Раньше фанатки выслеживали каждый их шаг. Сейчас же такой проблемы явно не существовало. В изменившихся, не накрашенных лицах только те отчаянные, кто еще следил за их судьбой, их бы признали. Те, кто давно бросил, рассмеялись бы. «И это те самые?». Но все взрослеют. Они уже не были мальчиками-куклами из телевизора. Они были мужчинами, которые хоть как-то пытались спасти свою жизнь от воспоминаний о прекрасном былом, которое сами и разрушили в своей жажде сделать что-то «свое». Будто Cinema Bizarre не было их общим детищем, выдуманным когда-то на коленке забавы ради и лишь благодаря вниманию случайно их увидевших известных людей ставшее известным тоже. Детище. Выстраданное, раскритикованное в пух и прах всеми, кому не было лень. И любимое тысячами тогдашних подростков по всему миру. В какой момент этого стало мало? В какой момент они не могли не то, что находиться рядом, а даже дышать в одной комнате? Хотя все еще оставались друзьями. — Я абсолютно не хочу туда идти, — наконец, честно выдохнул Страйфи, опустив голову. Белая с розовым прядь волос выбилась из хвоста и упала на глаз, выглядывая из-под капюшона толстовки. — И мы прекрасно знаем, почему, — улыбаясь уже более криво и неестественно, ответил Киро. — Но мы уже тут. Так что пошли. Просто выслушаем, что ему надо, и разойдемся. Если надо будет, напьемся после. — Было бы более стремно, если бы он позвал только тебя, согласись, — заметил Марсель, когда они втроем вошли в лифт. Благо с ними больше никого не было. — Я бы тогда вообще не пошел. — Вы с ним виделись? Ну, до сегодня? — спросил Карстен. Страйфи отрицательно покачал головой, в карманах толстовки отчаянно заламывая пальцы. «Все хорошо. Дыши. Все хорошо. Все хорошо». По крайней мере, пока что ничего не случилось. А что больно уже просто заочно — так это только твоя вина. Помещение офиса пустовало. Вне всяких сомнений, за столько лет его снимали сотню раз после них, но сейчас оно было никому не нужным. Ни мебели, ни жизни. Лишь большие окна с видом на город, бетонные полы без хотя бы линолеума. И дорогущая аренда очевидно. На одном из широких подоконников полулежал Тобиас, смотря в телефон, на втором сидел Ханнес. Оба когда-то близких друга молчали настолько неловко, что от всей души обрадовались появлению остальных бывших согруппников. Киро трещал что-то без умолку, заполняя собой моральную пустоту пространства. Осознанно он это делал или по привычке, уже мало кого из них волновало. Все просто были благодарны и отвечали порой невпопад. Страйфи после стольких бессонных ночей смотрел на них — таких знакомых, родных даже, — как сквозь туман, с трудом отмечая, как все изменились. Повзрослели. Инстаграмные фотографии — это одно, а вот в живую увидеться… И как единогласно они все морально забили хуй на эту встречу. Одеты они все были так, будто собирались вынести мусор или погулять с собакой. С тем учетом, что собака была только у Ханнеса, остальные явно прошли мимо мусорки. Да и во всем этом эхе голых стен антураж явно не для фрака был. Неосознанный бунт в действии. Никто не хотел приходить, все вышли из дома почти в последний момент едва ли не в пижаме. Но всем было интересно — зачем. Пара фраз, неловких шуток, замечаний будто бы между прочим, и легкая напряженность между ними наконец пропала, как и желание вспомнить былые обиды прямо с порога, обмениваясь любезностями как в 2010-м до хрипоты и стыда, как в 2011-м, когда от безнадеги было нестерпимо больно, но и всем вместе быть — тоже никак. Та последняя встреча осталась незаживающей раной ледяной жгучей тоски. Так и сидели на подоконниках — единственном, на чем можно было сидеть в пустом, отзывающимся эхом на каждый шорох помещении. И ждали. Сами не зная, чего. Явно не с семнадцатилетием сингла их бывший менеджер собирался поздравить. У него на такую чушь времени нет. У него в принципе на любую чушь никогда не было времени. Тило появился ровно в 15:00 и был искренне удивлен, что его уже ждали. Что его вообще кто-то ждал, а не решили единогласно послать на хер. В глубине души он на такой исход и надеялся, но никогда бы сам себе в этом не признался. Если бы они не пришли, можно было бы снять с себя вину и утешиться совершенно неутешительным «ну, я пытался». — Крайне пунктуально с вашей стороны, — заметил он. — И тебе привет, — за всех ответил Ю. — Что за апокалипсис вдруг случился? — Без обид, но на команду по спасению мира не очень тянете. Сразу к делу или у кого есть что сказать? Первую минуту все промолчали. Страйфи смотрел куда угодно, но не на бывшего менеджера. Бывшего любовника. Просто бывшего. Внезапно такими интересными были бетонные голые стены. Что угодно, лишь бы не вспоминать всю ту радость и всю ту боль, что принесла эта недо-любовь. Они окончательно расстались в 2009-м, последний раз виделись в 2013-м, лишь только сильнее причинив друг другу боль, вместо того, чтобы, наконец, успокоиться. Сколько стихов, так и не ставшими песнями, было разорвано на клочки и собрано вновь на скотч и клей, паззл на картонках от косметики, залитый слезами, таящийся в коробке под кроватью. Андреас мог бы издать целый сборник своей боли. А может даже записать пару альбомов с этими блядскими балладами, под которые рыдали бы фанатки, как когда-то под «My obsession». Он мог бы, но не станет. Один уже никогда не станет, хватило всего того, чего стоил ему сольный альбом. Хватило по самое горло. Потому лишь улыбался в камеру и всем утверждал, что ему совсем не нужны отношения, и что музыка тоже не нужна. Он так пиздецки с собой счастлив. Так счастлив! До разбитых на осколки вещей. А на самом деле он хотел больше всего две абсолютно несовместимые вещи: чтобы прошлое отпустило и чтобы прошлое вернулось. Он хотел на сцену, он хотел чужой любви, как тогда. Но чтобы вне сцены все было иначе. Совсем иначе, или он просто окончательно сойдет с ума. Стать вновь рабом этой музыкальной системы значило лишь одно — изощренный, растянутый во времени акт самоубийства. — Забавно, — шепнули где-то рядом, у самого уха, и он невольно поморщился, отгоняя наваждение. Страйфи почти не слышал, что говорил Тило и что отвечали ему на это бывшие одногруппники, хотя дискуссия была далека от спокойной. В голове творился белый шум и отчаянно хотелось заткнуть уши, хотя и понимал, что не поможет. — Андре, ты в порядке? — услышал он голос Тило, обращенный к нему, и невольно поднял голову, встречаясь прямо с его обеспокоенным темным взглядом. Словно и не было всех этих лет. Словно они вновь вдвоем в той гримерке, в тот жалкий до воя момент, когда кроме Тило никого рядом не было. Никого роднее не было. Сколько он тогда выслушал едва понятных от рыданий слов, сколько черных от косметики слез стер с бледных щек. Как же нестерпимо больно тогда было. И как же неуместно было там целоваться, будто хватаясь за последнюю нить реальности, чтобы окончательно не сойти с ума. Это было так давно, но Страйфи помнил это так отчетливо. Проклятый 2008-й год. Проклятые блять все эти годы! И это проклятое «Андре». Сука, только он так его называл, игнорируя его просьбу обращаться к нему не по имени. Черт возьми, его родная мать уже давно называла Страйфи, смирившись, а он… Да когда он вообще что-то спрашивал. Как решил, так и делал. Называл, как хотел. Делал с ним что хотел. И бросил, когда захотел. Сука. Такой же, как Он. Оба одинаковые. Оба его сломали. Один умер, другой стоит на расстоянии пары метров как ни в чем не бывало, и неизвестно, что из этого больнее. — Да… да. Мигрень с утра замучила просто, — соврал он то, что служило ему верной отговоркой уже с пару лет. Риккардо и Бонни, да даже Нико уже на полном серьезе просили его сходить к врачу. Только вот совсем не голова у него болела. Но друзьям об этом знать не обязательно. — Я все прослушал, если честно, — обреченно выдохнул он, снова опустив глаза в пол. Надоедливая прядь волос вновь опустилась на лицо. — Извините. — А пока только обмен любезностями был, — резюмировал Ромео. Он, казалось, единственный из них всех всегда был бессмертным и его прямолинейность била не хуже хлыста. Это отсутствие в нем хотя бы капли лицемерия до сих пор сбивало с толку. — Господин Вольфф, может к конкретике? — С большой радостью, — переведя взгляд на него, ответил Тило. — Сразу хочу сказать: я не собираюсь вас заставлять что-либо делать, трепать нервы и вам, и себе. Как решите, так и будет. Мое дело маленькое — предложить. — И ты предлагаешь нам… что? — спросил Карстен, в это время вытащив из рюкзака бутылку с водой и блистер с таблетками и заботливо протягивая их Страйфи. Тот на это неловко улыбнулся и кивнул. Все-таки бывает в этом мире что-то неизменное. В данном случае — забота Киро. — Ненадолго собраться вновь, — заявил Вольфф. Все, идя на эту встречу, в принципе предполагали только этот вариант, но одно дело — предполагать, а другое — услышать наяву. Даже не смешно уже. В 2011-м они пробовали договориться, чтобы возродить проект. Не вышло. — Если конкретно, то на время Евровидения 25-го года. — А что, новых дураков не удосужился собрать? — спросил Страйфи, сам себе удивляясь, как вообще умудрился сказать что-то связное и вслух. Это вырвалось само, как крик отчаяния. — Зачем мне новые дураки, если есть вы, уже обученные? Все пятеро такой откровенной честностью были обескуражены. Да и вообще весь этот разговор не походил даже частично на тот уровень уважения, который стоило бы проявить к человеку, который когда-то дал им шанс. Но даже спустя столько лет они все равно злились. Они все. В большей или меньшей степени. Хотя местами стоило бы спросить и себя самих — что мы блять тогда сделали? — Это все только для Евровидения, — продолжил Тило, проигнорировав их молчание. — Одна песня, полгода мозгоебства, дай Боже пройдете отбор, — он выразительно посмотрел на Андреаса, как будто исключительно он был виноват, что в 2008-м они отбор не прошли, — еще правда неизвестно, какой он в этом году будет, и в идеале место хотя бы в первой пятерке. — Германия сто лет не была в пятерке, — заметил Киро. — С 2018-го если точнее, — поддержал Страйфи. — И то исключение. — Надо это исправить, — ответил Тило. — Чего ты только сейчас-то этим загорелся? — спросил Ханнес. — Да конкурс в Базеле, вот и загорелся, — усмехнулся Ромео, подняв голову от своего телефона. — Знак свыше, — саркастично добавил он. — Не хочу признавать, но он прав. Ну и ощущение незакрытого гештальта как-то терзает. — А то, что ты нас со второго альбома кинул, тебя не терзает? — спросил Страйфи, осмелев, как будто в таблетке не обезболивающее было, а что-то явно потяжелее. Что, конечно же, не так. — Творческие пути разошлись. Вы захотели делать музыку, которая мне непонятна. — Отличная отмазка. — Как будто в одной музыке была проблема, — вздохнул Марсель едва слышно, смотря в серый потолок. — А может вы все-таки уже признаете, что все, что произошло, из-за вашего ебучего треугольника? — спросил Ханнес, не выдержав. Воцарилась тишина. — Или квадрата, что у вас там было. — Я вроде просил претензии высказать в начале разговора, — спокойно ответил Тило.  — Ну простите, пытался цензурно сформулировать. — Зря пытался. Это не тема для обсуждения. — А что так? Нет, вы если начнете снова все портить своими разборками, то сразу предупредите. Тот-то хоть из могилы уже не восстанет. А вот у вас есть все шансы все испортить. Не восстанет, как же. Страйфи передернуло. Он словно наяву почувствовал чужие пальцы, ласково, но сильно коснувшиеся его шеи, зарывшиеся в волосах на затылке. Брр. — Вы извините, но это общий крик души, — тихо, но вполне четко сказал Марсель. — Если сейчас опять будет какая-то херова драма, так оно нам не надо. Ромео молча, но довольно выразительно похлопал. Киро упорно притворялся, что он часть бетонной стены и его тут нет. У Страйфи на языке крутился только один вопрос. Его он и озвучил. — Вы охуели? Он смотрел на них и даже осознать не мог, что именно должен и хочет к ним чувствовать. Да и звучало это все как настоящий бред. Ларс ушел в 2008-м, Тило их бросил в 2009-м. До января 2010-го то они как-то существовали. А с пика своего успеха рухнули как со скалы в пропасть. «Перерыв». Смешно. И далеко не из-за чьей-то личной драмы. — Вы изначально все сломали, — ответил Ю. Не обвинительно, безэмоционально даже. Просто констатировал абсолютно понятный ему факт. Все имена он прекрасно помнил и что больно своими словами делал — понимал. — Вы двое, этот шизофреник, Господи, прости. Этот организатор гребаный, как там блять его звали. Вы, — и чем дальше он говорил, тем отчетливее Страйфи слышал: «ты». Ты все сломал, потому что ты умудрился завести отношения с тремя мужиками сразу, ты во всем этом запутался и так и не смог разобраться. Ты. — Остальное уже последствия. Страй, ты прекрасно знаешь, как я к тебе отношусь. Ты мне как брат. И я говорю сейчас это все не потому, что хочу кого-то ранить или взбесить. Просто вы нас тоже поймите. У вас там какие-то свои разборки были, а в итоге страдали мы все. Мы уже ну очень взрослые люди. И повторения того психологического ада никто из нас не хочет. Хоть ради Евровидения, хоть ради чего еще. Огромная вероятность того, что мы все согласимся в итоге. Но хоть какую-то гарантию спокойной жизни мы заслуживаем, нет? Хотя бы с этой стороны жизни. — Заслуживаете, — ответил Тило напряженно. — Но хочу заметить, что держатели свечей над кроватью в ваших лицах нам не особо были бы нужны. Мне какой резон собирать вас всех? — Вообще звучит логично, — криво улыбнувшись, заметил Киро. — Ну хуй знает, — развел руками Ханнес. — Я общую мысль озвучил. — Еще у кого-то будут общие мысли? — спросил Вольфф. — У «того-то» было имя, — в воцарившейся тишине сказал Страйфи. — Даже если он и не восстанет из могилы, как тут прозвучало. И даже если он был шизофреником. «Да ты что?» — злобно усмехнулись у уха и он вновь непроизвольно поморщился, хотя бы морально от этого отмахиваясь. То, как внимательно смотрел на него в этот момент Тило, он просто не видел. Андреас вообще смотрел куда угодно, но не на него, будто если они еще раз встретятся взглядами, апокалипсис все же случится. — Как же похуй, — равнодушно заметил Ромео, подняв бумажный стакан с кофе из автомата в жесте тоста, который никто не просил. — Царствие небесное этому атеисту. — Ну глумиться-то зачем? — тихо спросил Марсель. — Если тебе он не был другом, это не значит, что не был никому из нас. — Вот ты никогда не задумывался, почему ты всех бесишь? — спросил Карстен, повернувшись к Ромео. — Кого всех? — ответом ему были довольно многоговорящие взгляды людей, которые даже в Инстаграме от него отписались. Еще бы его это волновало. — Ой, да идите вы, как будто вам всем он нравился. Ну, тебя не рассматриваем, — добавил он, махнув рукой на Страйфи. Тот закатил глаза и показал средний палец. — Ладно, если честно, мне поебать, кто там с кем в каких геометрических фигурах трахался и кто когда умер. Идея всей пиздобратии интересная, но сколько времени мы сможем провести вместе и не посраться? День? — Да мы уже считай посрались, — вздохнул Карстен. — Вам уже не по двадцать лет, — сказал Тило, мысленно удивляясь, насколько же точным было его представление об этом дне. Он стоял посреди пустой бетонной коробки некогда их офиса, смотрел на пятерых мужчин на подоконниках, и с трудом узнавал тех мальчишек, с которыми начинал работать в 2005-м. И теперь был абсолютно уверен, что именно сейчас они все согласятся. Они уже были согласны, но выебываться будут еще час, день или что вероятнее неделю. — Мы все взрослые люди и это в первую очередь работа. При чем серьезная работа. — Евровидение и все? — спустя минуту общего молчания уточнил Марсель. — Да. — Контракт перезаключать будем? — спросил Тобиас. — Дополнительное соглашение, в котором пропишете любые ваши условия, насколько мозгов и кретинизма хватит. А ваши контракты я бережно храню в рамках над кроватью. И да, это была действительно смешная шутка, на которую хотя бы улыбкой отреагировали все, кроме Страйфи. Не без мысли одной на четверых: «ну что за мудак», но все же. — Песня есть? — спросил Ханнес, не обращая внимания на все еще злой и внимательный взгляд Страйфи, который пытался прожечь в нем дыру. Того вспыхнувшая злоба будто возродила. Да, у Андреаса были непростые отношения с Ларсом, мир его праху, и «непростые» — это еще очень скромно сказано. Но приплетать это к развалу группы — как минимум низко. Тем более так открыто. Если кто-то в чем-то и виноват, то только Тило, сваливший в закат и позволивший им идти по совсем другому пути, чем тот, который планировался изначально. По крайней мере, так думал Страйфи, которого все, что было в его жизни с 2005-го по 2013-й сломало окончательно и бесповоротно. О разговоре одиннадцатого апреля 2020-го он не то, что думать, даже краем мысли касаться боялся. Это закончится настоящей катастрофой. Вся его жизнь была катастрофой. Из-за них. Из-за них блять троих. Какой же все это беспросветный пиздец. — Есть текст. Над музыкой я тоже думал, но предложил бы поработать вместе. В лист с текстом будущей песни вчитывались внимательнее, чем в договора, которые когда-то подписывали в едва исполнившиеся восемнадцать лет. — Ну, вообще идеальное название, чтобы камбэкнуться, — не без иронии сказал Ю. — Вам название вашего первого альбома напомнить? — не раздумывая, спросил Тило. — Ну и как ты все это провернуть хочешь? — Почти что единолично и под грифом «секретно», привлекая к этому минимум людей по крайней мере на первых парах. Меньше народу, больше эффективность. Мы все сделаем — песню, клип, номер, а потом просто без объявления войны сразу появимся как заявка на отбор. И будем молчать дальше. А вы в это время будете жить свою обычную жизнь и заниматься чем вы там все сейчас занимаетесь кроме сторис в Инстаграме. — Интересный ты ход, конечно, хочешь... — задумчиво сказал Карстен. — То есть ты пиар-кампанию видишь в отсутствии пиар-кампании? — уточнил Тобиас. — Именно так. — А тебе не кажется, что мы в принципе нахер сейчас никому не нужны? Наше время-то прошло. А на Евровидении в конце таблицы болтались и посерьезнее нас люди. И известнее. Хоть 2023 год возьми. — Кому надо, вас вспомнят. Но цель-то не делать то, что было в 2007-м. Кукол из вас уже никто делать не будет. Староваты вы уже. — И на том спасибо, — себе под нос сказал Страйфи. — А кто-то и жирноват, — хмыкнул Тобиас. — Ты в конец охуел или что с тобой происходит? — едва найдя в себе силы говорить на несколько тонов ниже, чем хотелось, спросил Андреас. — Ромео, дорогой, — серьезно сказал Тило, — у нас, знаешь ли, клавишников менять уже почти традиция. И как показывает практика, это уже уровень проклятия — вы все мудаки. Еще какого-нибудь мудака тебе на замену найти не проблема, вот поверь мне. Так что давай-ка минимизировать свое мудачество хотя бы на ближайшие полгода, хорошо? Кто сколько весит и как выглядит сейчас вопрос не самый актуальный. — Я озвучиваю то, что вы все думаете, разве нет? — совершенно не смутившись, спросил Тобиас. — Блять, ребят, простите, — вздохнул Ханнес, закатив глаза. — Я честно не думал, что второй будет такой же долбоеб, как первый. И да, у него было имя, — повернулся он к Страйфи. Тот ничего не ответил. — Давайте мы все возьмем себя в руки, — попытался всех вразумить Карстен, — и не будем заострять на этом внимания. Посраться вновь мы успеем всегда. Поводы есть и мы прекрасно это знаем. — Я никого не хотел обидеть, если что, — заявил Ромео с абсолютно неизменным выражением лица. Раскаяния там точно не было. — Так, — оборвал их всех Тило, совершенно не горя желанием слушать эти разборки уровня учеников старшей школы. Если и будут орать и драться, то хотелось бы без его присутствия. — Вам неделю на подумать, набить друг другу морды, прополоскать меня, все что вы там себе сейчас думаете, и встречаемся здесь же в то же время. Договорились?