4
22 марта 2025 г., 21:11
Казалось, что эта встреча на развалинах прошлой жизни длилась целую вечность. На деле же часы услужливо показывали 15:55. Неполный час, а словно с головой окунулся в прошлое. Тило еще долго смотрел в окно из офиса этажом выше пустующего, наблюдая, как эти пять родных сердцу дураков что-то решают и, к удивлению, все вместе уезжают.
Вольфф абсолютно не знал, какие у них между собой отношения. Помирились они все после того великого падения со скалы с камнем на шее с надписью «популярность», может разосрались вновь уже позже. По сегодняшней встрече, по натянутым как струны нервам невозможно было понять.
— Ты выглядишь расстроенным, — заметил Герман, молча наблюдавший за ним все это время из-за своего стола. Он привык наблюдать Тило в своем офисе молчаливым и задумчивым, почти что изваянием, не требующим внимания, но эта печаль в его глазах после разговора с бывшими подопечными ему совсем не нравилась.
— Я не расстроен, — ответил Тило, отвернувшись от окна, за которым своей жизнью жил бессмертный Берлин. — Просто думаю, не стоило ли задушить этот порыв в зародыше.
Андре: я как-то с тобой трахаться не горю желанием
Вы: Да я тоже это не планировал.
На прилетевшее сообщение ответ напросился как-то сам собой. Действительно ведь ничего такого и не думал даже. Было когда-то, да, хорошо, горячо и больно. Вообще-то до жгучих слез больно. Но насколько уместно теперь, если даже просто свидетели этой драмы до сих пор горят лютой злобой.
Герман встал из-за стола и, подойдя, заглянул ему за плечо, едва заметно усмехнувшись и длинными фарфоровыми пальцами гладя по шее.
— Ты не из-за идеи переживаешь, а из-за своей принцесски. Которая очевидно тебе давать больше не собирается.
— Я ничего от него не хочу, — возразил Вольфф, убрав телефон в карман. — Кроме, может, просто нормального отношения. Он на меня бросался как будто…
— Как будто ему все еще больно, — заключил Герман, похлопав его по плечу. — Вы с ним удивительно похожи. Он точно не твой сын? А то говорят тут всякое.
— Ты прекрасно знаешь, что нет. Стал бы я трахать собственного сына?
— Бог тебе судья, — развел руками Герман, внимательно наблюдая за собеседником через толстые линзы очков в черной оправе, и сел обратно за стол, на котором кроме ноутбука и айфона ничего не было.
Герман Рихтер был тонкой и звонкой фарфоровой куклой. Белизна кожи, острота выпирающих костей и соблазнительная длинна тонких ног. Тило уже и не помнил, как долго тот был его личным утешением по вызову. Лет одиннадцать что ли. И, казалось бы, обидно должно быть — жилетка и подстилка, в остальное время к черту не нужен, но вот он, сидит себе спокойный как античная скульптура с анорексией и про «принцесску» разглагольствует с улыбкой бледных до синевы губ. Как будто бы ему и вовсе все равно. А может и все равно?..
— Ты порой просто отвратителен.
— Я просто очень внимательно слушаю.
— Ладно, я поехал. Проследишь за рабочими завтра?
— Конечно. Как я могу тебе отказать.
В кратком, едва ощутимом поцелуе, был запах пудры, кофе и холода. Такого бесконечного холода, который никуда не уходил. И как же Вольфф ненавидел все то, что не мог исправить. Пустив все тогда на самотек, самоустранившись к чертям собачьим, что в итоге он получил? Боль и вину. Которые сейчас горели в душе как никогда ярко.
И если они откажутся, уже ничего и никогда не получится исправить. И это останется камнем на душе на всю жизнь.
Сев в машину, он еще долго смотрел на диалог с Андре, но все же заставил себя не совершать очередную ошибку и набрал Анне.
— Ну и? — раздался голос Нурми из динамика после трех гудков.
— Считай, что они уже согласны.
— Это и так понятно. А твоя принцесса? — не без издевки спросила она.
Дурацкая их привычка так его называть. Аж тошно. Спелись две гадюки.
— Он не мой, — устало ответил Тило, от безысходности даже прикрыв глаза и усилием воли сдержав тяжелый вздох. А ведь они не знали и половины всего того, что было у них наедине за закрытыми дверями. Сколько они ругались, как отчаянно не могли найти равновесия, с каждым разом ударяя все больнее, но и расстаться никак не желали. И никто не хотел уступать. Никто не хотел признавать себя виноватым. Хотя, это может и правильно, потому что на самом деле виноваты были совсем не они. Виноват был один единственный человек, который, какого-то хера, даже после своей смерти отравлял им жизнь. Андреас его любил. И Тило искренне не понимал, за какие же блять заслуги.
А третьего и вспоминать не хотелось. Он просто был. И мог бы быть дальше. Но какая уже разница.
— Да-да, сколько лет это слушаю, — будто отмахнулась она. — А если все согласятся, а он нет?
— Тогда все это не будет иметь смысла.
— Ты с ним говорил?
— Наедине нет.
— Ты придурок.
— И я тебя люблю.
— Я все еще считаю, что вам нужно просто проговорить, а не усложнять все до такой степени.
— Посмотрим.
— Вот и сиди в своем Берлине теперь.
— До встречи.
— Приедешь, убью, — умело балансируя между строгостью и нежностью, заявила Анне. Тило не сомневался — убьет. Но не за всю эту идею. А за то, что он снова сделает все не так.
Как же невыносимо было думать, что чтобы ты ни сделал, это все равно будет неправильно.
Как же достало быть идиотом.
