Кино, которое закончилось

Мелкие и разной степени важности дела остались невыполненными записями в планере. У Тило уже много лет не было такого, чтобы планы просто слались на хер. Звонки, сообщения… у него ни на что не было сил и все висело неотвеченным, а он уже который час просто пялился в темную стену кабинета своей вечно пустующей квартиры в Берлине. Он сам не знал, зачем она ему нужна, но продавать не хотел. Слишком много с ней было связано воспоминаний. Эти самые воспоминания сейчас его и душили. А в Инстаграме с завидной периодичностью мелькали чрезмерно веселые лица, с этими воспоминаниями напрямую связанные. Дураки. Вот как есть дураки не повзрослевшие. И почему-то на них таких смотреть было… радостно. Да, пьяные. Да, несут чушь. Да, ломают на корню всю задумку о внезапности своего возвращения. Но в итоге они могли хоть сейчас выложить видео, где, нагло послав договоренность, сказали бы: «привет, мы Cinema Bizarre и мы вернемся, ждите!» и Тило бы совершенно на них не обиделся. Почему-то их возращение в его жизнь значило слишком много. Может, ему действительно стало скучно. А может боль до того сильно въелась, что унынием растекалась по венам. Исправить. В голове так и билось это блядское: «исправить». Как будто это действительно была его вина, что ему не нравилось то, что они собирались делать со своим вторым альбомом. Но за свое тогда еще будущее творчество они едва ли не в драку лезли, так зачем ему было пытаться бороться с ветряными мельницами? Дал пинка для старта, стали такими слишком самостоятельными, ну и плывите куда хотите. Примерно это он думал, окончательно отпуская их проект на чужое попечение, пусть юридически и оставаясь с ними. И как же хотелось тогда сказать: «а я же говорил!», когда они просто не выдержали. Когда с ними перестали обращаться как с детьми, перестали защищать и только требовали. Эту систему не победить, она тебя раздавит. Особенно когда ты молод и на тебя так резко свалилась такая слава. Это Тило и наблюдал со стороны — как их раздавили и уничтожили. А все межличностные отношения, треугольники, параллелепипеды, да что угодно блять, это настолько побочно… И не удивительно, что они в основном запомнили только это. Никто же никогда не признается, что слава слишком дорого дается. Какое-то время перематывая сторис, где эти дураки уже не просто так, а по ролям читали фанфики самого блядушного содержания, он, наконец, отложил телефон и вновь уставился в стену. Надолго терпения не хватило. — Уже соскучился? — хмыкнул Герман, ответив на звонок после первого гудка. — Есть планы на вечер? — Приехать? — насмешливо отозвался он. Если планы и были, он их абсолютно бессовестно отложит или вовсе отменит. Была у него такая привычка дурацкая, являться по первому зову. То ли незавидное прошлое приучило, то ли любил он его, черт знает. Но он хотя бы был живой, настоящий. И с ним можно было поговорить. А говорить хотелось до тошноты. Невыносимо. — Да. — Жди. Доехать с одного конца Берлина на другой — дело не быстрое при всем желании, но либо Герман был где-то совсем недалеко, либо Тило так глубоко задумался, выпав из счета времени, но отчетливо показалось, что между телефонным звонком и звоном ключей прошла пара мгновений. Ключи… да, тот единственный второй экземпляр, который когда-то принадлежал Андре. Черт. Даже об этом сейчас предательски думалось. Герман обладал двумя удивительными качествами: он одинаково виртуозно умел раздражать и быть мебелью. Сейчас же мебелью были оба. Вроде и вместе, уже не одиночество, но оба уставившиеся в свои телефоны. — Ты смотри-ка, твои протеже до сих пор вместе развлекаются, — Герман листал Инстаграм, изображая заинтересованность. Его на самом деле мало интересовало, чем эти придурки занимаются. Его в принципе они не интересовали, хотя знал он о них даже больше, чем нужно. Напрягало только, что Тило было до них дело. — Дураки, — кратко прокомментировал Тило, но сам еще несколько раз пересматривал те на удивление редкие фрагменты, на которых попадался Андреас. Изменился почти до неузнаваемости, но на удивление это абсолютно ничего не меняло. Душа все равно отзывалась жутким мучающим теплом. Анне права. Надо хотя бы попробовать поговорить. Хотя бы быть посланным уже конкретно и навсегда. Любая точка сойдет, лишь бы все эти запятые с блядскими «но» закончились. Это было такое странное и новое чувство — ощущать себя абсолютно беспомощным. Не контролировать ситуацию, а быть ее частью. Частью, от которой мало что зависело. Черт его знает, что у Андре засело в голове. Что он думает спустя столько времени и насколько ему нужно абсолютно все это. — Ну, Вольфф, ты же такой до пизды рациональный, все-то у тебя правильно, эффективно, по полочкам. И время ты на ерунду не тратишь. А сейчас что? —  слова Германа били не хуже хлыста. Вкуса дорогого красного вина не чувствовалось, полумрак кухни, на которой никто никогда не готовил, раздражал. И он раздражал, потому что никогда сука этакая не врал. Эта запредельная честность — как веревка на шее и затягивалась она все сильнее. — А сейчас я хочу хоть немного побыть человеком, а не роботом. — И? Тебе их проект нужен или он? — на удивление эмоционально воскликнул Рихтер. — Других вариантов не рассматриваешь? — А что я должен рассмотреть? Я уже вижу, к чему это идет. Я потом тебя опять из какого ада доставать буду? Меня не волнует, что ты хочешь ебать кого-то, кроме меня. Меня волнует, что когда тебя снова пошлют на хер, исправлять это мне! — Угомонись. — Тебе самому не тошно от того, сколько лет ты жил в отрицании? — Он любил совсем другого. И я просто ушел. Что еще я мог сделать? Я и так ни к чему его не принуждал, а все думают, что я едва ли не насильник. — А это не так? — хмыкнул Герман, затянувшись и выпустив дым в потолок. Его острое белое плечо так красиво выглядывало из-под черной безразмерной рубашки, застегнутой лишь на пару нижних пуговиц… — Ты издеваешься? — Нет. Но ты ведь совсем не так прост, как хочешь казаться. Наверняка у вас произошло что-то еще, о чем вы молчите. О чем никто не знает. Вот и получается теперь, что оба в полной заднице. И все, кто с вами рядом, падают туда же! — Я до сих пор его люблю. Вот и все. Почему это удалось озвучить так легко, он сам не знал. Столько лет мыслей, подавленных чувств, убеждения себя «не трогай, не твое, пройдет». Только не прошло. Теперь окончательно понимал — не прошло. — Ну блять напиши про это пару страдальческих альбомов и забудь, как страшный сон. — Я не хочу все это выносить на бумагу. Не хочу. Это будет настолько очевидно, что я сгорю в адском пламени. — И чего тогда хочешь? — Прожить это, наконец, а не откладывать. — Ты как хочешь, а я напьюсь, — подвел итог Герман и, взяв почти полную бутылку вина, ушел в темноту спальни. Тило остался на кухне наедине с самим собой. Даже его верная мебель обросла эмоциями. Что ж говорить о нем самом…