Кино, которое закончилось

Ночью было жутко холодно, шел мелкий дождь, но Герман все равно стоял под деревом на почти достроенной локации Посетителя вечеринок и курил. Вокруг были желтые ленты, похожие на полицейские для мест преступлений, пластиковые яркие столы и стулья. Завтра должны добавиться разноцветные шары. И если и дальше будет идти дождь, эта яркость предметов и серость вокруг будут смотреться еще более выигрышно, чем они планировали. Марсель не любил ни запаха сигарет, ни уж тем более стоять ночью под дождем, но, в конце концов, когда еще? Когда еще можно будет впервые в жизни сказать, что тебе кто-то нравится до такой степени, что жить невозможно? Когда еще, если и так свой шанс пропустил, дотянув до того, что другой позвал его объект сердечной боли замуж? — Ты долго будешь так стоять? — тихо спросил Герман, выдохнув дым. — Ты такой красивый, — восхищено это звучало, так искренне, что Рихтер в душе едва не умер. Им не восхищались так. Никто с ним не разговаривал так. Но какой уже в этом смысл? Какой смысл стоять тут, в холоде и влаге? Какой смысл в чужих сильных, таких горячих руках? Какой смысл в губах, которые целовали так, словно это первый и последний раз. И ведь не хотелось, не хотелось, чтобы это прекращалось, но нет, не дай Боже кто-то увидит. — Марсель, пожалуйста, не надо, — с трудом уперевшись ладонями ему в грудь, почти умоляюще сказал Герман. — Почему? — Ты же прекрасно понимаешь, почему. Не поступай так со мной. — Ты правда думаешь, что ты ему нужен? — Конечно, — только Рихтер абсолютно не был уверен, что не врет сам себе. Но а что еще он мог ответить? Что еще мог сделать? Бросить того, с кем был рядом одиннадцать лет, благодаря кому жил и работал? Променять на простого барабанщика, местами оператора и драг-куин по выходным? Охуенный выбор. Только вот сам все равно до конца не отстранялся. Касался ладонью его плеча, не убирал с собственного его сильную горячую руку… Блять. Блять. Блять. Ну почему? Марсель долго молчал, но в итоге отступил. Хорошо. Ладно. Он хотя бы попытался. Хотя бы глаза напротив в полумраке смотрят совсем не ненавидяще или зло. Грустно, больно. Обычно злое или сосредоточенное худое лицо выглядело таким растерянным, таким невероятно милым… Господи, за что. Не было столько лет отношений и не было бы дальше. Застрелиться теперь хотелось. Вон из того лежащего на столе бутафорского пистолета, который конфетти стреляет. — Как скажешь.