Кино, которое закончилось

Вы: Привет. Ты в сантехнике что-то смыслишь? Марсель: Привет. Ну так. А что? Вы: У меня кран на кухне капает. Раздражает ужасно. Может приедешь, посмотришь? Марсель: Сейчас? Вы: Ну а когда я еще дома буду? Вы: Если у тебя нет других планов конечно Марсель: ОК Марсель: Купить что-нибудь по пути? Вы: Нет, все есть. Даже съедобное. Марсель: Вау) Герман отложил телефон и сам себе удивился, насколько нелепый предлог сработал. Кран действительно периодически капал, да и хер бы с ним. Рихтер не хотел оставаться со Страйфи наедине. Но разве напишешь это напрямую? «Я тут вашего солиста в коридоре подобрал, к себе привез, а теперь думаю, что с ним делать?». Так они всей командой примчатся. И ничем хорошим это не кончится. Герман лежал в кровати, пялился на одну и ту же страницу плана в ноутбуке и ждал, когда их горе-солист появится на пороге комнаты. В то, что он просто ляжет спать, не верилось. Его шаги по комнате прекрасно было слышно — как зверек в клетке. Минут через десять послышался несмелый стук в дверь. — Да иди сюда уже, — громко ответил Герман. За дверью сначала все стихло, но потом Страйфи ее открыл и вошел — укутанный в плед и такой отвратительно потерянный, что за котенка брошенного сошел бы. И не пнешь ведь — жалко. — Можно?.. — Можно. Страйфи, путаясь ногами в пледе, кое-как дошел до кровати и сел на самый край. — Может, я могу тебе чем-то помочь? — тихо спросил Герман. — Поговорить хотя бы? — Ну, если хочешь наслушаться моего нытья и грязи, то да. — Я и так каждый день слушаю нытье всех вас. Часом больше, часом меньше. — Ха… — бледно отозвался Страйфи. — Знаешь… мне кажется, что я очень сильно проебался. И теперь за это расплачиваюсь. — Почему ты так думаешь? — Мне всегда было абсолютно плевать на то, что чувствуют другие. А сейчас я буквально сдыхаю от своего чувства вины. — И в чем же твоя вина? — Я его спровоцировал. Ну, не его, а его шизу. Герман не стал уточнять, о ком идет речь. В общих чертах примерно представлял, да и особо вникать не хотел. Своего сумбура в голове хватало, зачем еще чужой поток сознания через себя пропускать? — В смысле? — Мы то сходились, то расходились, встречались с совсем другими людьми. И в 2008-м я встретил человека. И влюбился. Прям действительно влюбился. И больше не захотел возвращаться в то непонятное болото, где день хорошо, а неделю плачешь в подушку. Я просто был счастлив. А у... Него начались обострения. Его поэтому и отстранили от группы. А затем и заменили. Может я и был слепой, но наши менеджеры нет. И это, наверное, было самое верное их решение. «Ой, как складно ты пиздишь», — мысленно вздохнул Герман, — «аж верится». — И что было потом? — Потом было много всего. Второй альбом, тур в Америке... И абсолютное выгорание. У нас всех. — А с твоей личной жизнью? — С 2008 по 2013 я был абсолютно счастлив. Я любил, меня любили. Но потом все рухнуло. Это знаешь, как бывает, когда один готовит кольцо, а другой на эту же встречу фразу «нам нужно расстаться». Я честно думал, что такое только в кино бывает. Оказалось, нет, — по его лицу потекли слезы. — Я любил его. Мне иногда кажется, что я до сих пор его люблю. Я в любой момент бы к нему вернулся. Я чувствовал себя с ним в безопасности, мне было так с ним хорошо. Я был счастлив. И благодаря этому как-то безболезненно пережил и развал группы, и до этого смену менеджеров. Я как-то настолько погрузился в свой идеальный мирок, что не обращал на важные вещи внимания. Это, наверное, общее свойство любви, — он улыбнулся криво, но эта улыбка быстро стекла с лица. — Миро меня бил. Когда ревновал. Не сразу, где-то на последнем годе наших отношений. И критиковал постоянно, когда я начал меняться. А мне просто хотелось перестать за столько лет следить за каждым съеденным куском. Не знаю, что с ним происходило. Может, он просто искал повод. Хотя, мог бы сказать сразу, а не причинять мне столько боли, которую я упорно прощал. Но я никогда не забуду тот вечер в Москве. Я хотел попросить его быть моим навсегда. И хорошо, что он говорил первым. Потому что «нам нужно расстаться, я тебя больше не люблю» звучало бы не просто больно, а убийственно, после фразы «будь моим мужем». Вот такой вот я неудачник. — У тебя были отношения после? — Серьезных нет. Я сломался. Виду не подавал, конечно, не положено, знаешь? — он горько усмехнулся. — Но в душе я абсолютно умер. Два мужчины, которых я действительно любил, и оба в разной степени, но уничтожили меня. Я сам себе больше не позволил каких-то серьезных отношений. Интрижки на потрахаться — да. Не проводить же молодость еще и без секса. Ну и получается, что они оба были правы — я блядь, потому что менять мужиков оказалось проще. Психологически проще. Я больше ни к кому не привязывался. Потому что это жутко больно. А еще... — он замолчал, тяжело вздохнув. Слезы текли ручьем, капая на дрожащие руки. — Я тогда абсолютно разбитый поехал домой. Не к себе, а домой. Надеялся, что может родные меня поймут, не дадут сделать какую-нибудь глупость. И... В общем-то... Я не успел всего на несколько часов. Мой отец умер. Он меня вырастил, он был мне самым родным, хоть и не всегда меня понимал и принимал. Я буквально не то, что в один год, а едва ли не в один день потерял всю свою жизнь, всю свою опору. Может и не удивительно, что я теперь сумасшедший. Смерть отца стала настоящим ударом. Страйфи не знал, куда себя деть и что делать. Да, они порой ругались, порой обижали друг друга необдуманными, но искренними словами, обвинениями. Но мирились всегда. Андреас его любил. И отношения с Ларсом были бесконечной причиной для ругани. Страйфи прекрасно понимал родителя, понимал, что и как тот это видел, но, ослепленный любовью, Страйфи не видел и недостатков. А боль какое-то время была в удовольствие. Молодой был и на удивление глупый. Еще и с братом отношения не складывались. После похорон они больше не общались. На удивление, смерть родителя лишь сильнее отдалила их друг от друга. Герман с трудом подавил в себе обычную человеческую жалость. Жалеть его он не собирался, у каждого свой ад за спиной, что ныть теперь? Но если бы так ответил, этот слезливый кусок нервов мог вмиг превратиться в чудовище. — Тебя били, — не делая акцента на его последних словах, тихо сказал Герман. — А ты не защищался? — Я предпочитаю диалог драке. И да, я не пытался защищаться. Не потому что физически не смог бы дать отпор. Смог бы. Просто я пребывал в настолько... шоковом состоянии, что не мог себе представить, как это — ударить того, кого любишь. — А если посмотреть на ситуации глазами твоих избранников. Ты говоришь, что провоцировал их. — Не специально же. Я просто такой человек, мое хорошее настроение все принимают за флирт. Но я... Черт, хотел сказать, что никогда в жизни не изменял, но... В общем, ладно. Я просто знатно напортачил и ничего не могу исправить. И знаешь, что самое страшное? — Что? — Мы сидели на крыше, пили вино. И клянусь, мне хотелось толкнуть его вниз. Чтобы его уже никогда не было. И иногда я жалею, что этого не сделал. О ком он говорит, уточнять не хотелось. Герман и не стал. — Ты же понимаешь, что это убийство? — А то, что он со мной сделал, не убийство? Я прекрасно жил своей жизнью, делал то, что хотел, жил как хотел. Игнорировал его сообщения, которые приходили тоннами. В какой-то момент я вовсе его везде заблокировал. — А потом? — А потом разблокировал. Не знаю. Просто напился, вспомнил, накатило... Я в какой-то момент почувствовал себя так одиноко, что мне показалось, будто я его одного всегда и любил. Что других у меня не было. Что никто больше не имел смысла, хотя это не так. Я любил, я жил, свет клином на нем не сошелся. Но потом я просто узнал, что именно с ним стало. Насколько невыносимо было с ним общаться. И я... я пытался с ним поговорить. Не один раз. Он меня не услышал. Он где-то застрял, черт знает где. А когда я приехал однажды, то он меня даже не узнал. Смотрел так тупо, как будто сквозь... Потом через какое-то время вновь начались сообщения. То ли он с лекарствами тогда завязал, то ли из-под надзора семьи сбежал, не знаю. А потом пропал. В последний раз я к нему приехал одиннадцатого апреля 2020-го. Я просто хотел поговорить. Закончить. У меня совсем другая жизнь, другой круг общения, я любил других. Хотя бы пытался! Но он вечно возвращался у меня в голове, у меня в телефоне... В общем, я наговорил... Нет, не так. Я просто сказал все то, что действительно думал. Честно. Как бы сильно ни любил его когда-то. Он не ответил тогда ничего внятного. Рукой махнул на меня или на дверь за моей спиной, мол, ну и иди. Я и ушел. А на следующий день он умер. И если бы на этом все закончилось! — А не закончилось? — Нет! — воскликнул он, вскочив и, обняв себя руками, принялся ходить по комнате. — Потому что крыша поехала уже у меня! Герман следил за его нервным хождением, краем глаза поглядывая на часы. — Знаешь, когда я понял, что все, пиздец? — спросил Страйфи после долгого молчания, снова сев на кровать. — И когда же? — спросил Герман. — Когда за одни сутки умудрился переспать с ними троими. По отдельности, конечно, ты не подумай. — Да я бы и вместе не осудил, — развел руками тот. Его ледяное спокойствие казалось каким-то несбыточным сном. Никто так бесстрастно его не слушал, даже психотерапевт. — У тебя никогда так не было? Ну и не пробуй, на самом деле удовольствия мало. — А?.. — Страйфи его ответ сбил с толку и его хватило только на невнятное: — Ага... — Так что ты там говорил про за одни сутки? — Ну... Да. Просто когда рядом одновременно и твой вечный бывший, и твой менеджер, которому ты отказать боишься, и мужик, в которого ты влюбился по уши, происходит какая-то странная херня... — Это называется выбор. И да, это неприятно. — Выбирать — не мое. Это я уже давно понял.  Хотя… Я долго с Миро же был. Потом он меня разлюбил, а я вместо того, чтобы помнить что-то хорошее, постоянно анализирую, что я тогда сделал. — Не сказать, что выбрать человека, которого ты тогда любил — это плохой выбор. Ну был бы ты со своим бывшим чудовищем, что бы ты сейчас имел? — Я сам уже на кладбище был бы. — Ну, а с Тило? — Вот в том то блять и проблема. Я понимаю, что он меня сильно любил, он меня оберегал, он решал мои проблемы, хотя ему это нахер не надо было. А я... Ну пользовался им получается. Знаешь, что меня в нем бесит? Он всегда делает то, что его просишь. Вот сказал я ему: оставь меня в покое. И оставил блять! — Дорогуша, да ты сам не знаешь, чего хочешь. — Знаю. Я его хочу. Но не из любви. А из отчаяния. И это ужасно. — Ты ведь понимаешь, что я с ним прожил одиннадцать лет. Уж как это было, это другое дело. А потом появляешься ты, фактически отбираешь его у меня. И я еще слушаю твое нытье. — Так если бы ему только ты был нужен, он бы меня не искал спустя столько лет. Герману хотелось его ударить. Хотя бы попытаться. Сдержался, хотя злость закипала внутри. Не потому что пожалел этого дурака. А потому что этому дураку еще на балу петь. Дело важнее. — Зачем ты в итоге мне все это рассказываешь? — напряженно спросил Рихтер. — Ты все равно не существуешь. Хоть с кем-то поговорю. — Чего блять? — Да, в общем-то, какая разница, — нервно улыбнулся он, а по щекам снова потекли бесконтрольные слезы. Страйфи медленно лег на кровать, устроив голову рядом с подушкой, но не на ней. — Ты все равно еще одна моя шиза. Ты исчезнешь. Это все исчезнет, когда я проснусь. Рано или поздно я ведь проснусь? Герману было жутко. Он, наверное, впервые за последние лет десять действительно испугался. И это злило еще сильнее. — Прекрати изображать из себя психа, — тихо, но зло сказал Герман. — Актер ты охуительный. Браво, верю. Хватит! — А ты говорил, что во мне ни капли актерского таланта… — как-то совсем отстраненно отозвался Страйфи. Эта его отстраненность и не дала Герману сразу среагировать, когда чужие руки стальным замком впились в шею, а вес чужого тела пригвоздил к кровати, что сколько ни пытайся его оттолкнуть, ничего не выходило из-за банальной разницы в весе и силе. Герман хватался за его руки, царапал до крови, но чужие пальцы лишь сильнее сжимались. Лицо покраснело, вены на лбу вздулись. Хрипы стали громче, а затем перешли в тихие, булькающие звуки. Еще несколько секунд и руки Германа безвольно упали на кровать.