Кино, которое закончилось

Убей его. Убей его. Черная злая мысль пульсировала в голове, множилась, словно отражаясь от стен, и Страйфи уже даже не понимал, чей голос слышит — свой, Тени или чей-то еще. Это требовательное «убей» било и жгло, расширяясь, заполняя и подчиняя. И чем сильнее пальцы сжимались на чужой тонкой шее, тем легче становилось дышать самому. Он ни на секунду не думал, что причиняет боль живому человеку. Не думал о том, что это потенциальные суд и тюрьма, и не будет тебе больше ни выступлений, ни песен, ни клипов, ни привычной жизни. И даже если признают невменяемым и отправят лечиться, разве легче станет?.. Разве может в принципе стать легче от мысли, что ты убил человека?.. Человека? Рихтер не человек. Он черт знает что. Он кривое отражение, он тошнотворная иллюзия. Он не человек. Чужие глаза страшно закатились, а отчаянно царапавшиеся руки опали словно тряпичные. Чужой страшный хрип перешел в тишину и лишь стук собственного сердца в ушах создавал впечатление реальности происходящего. Ты ведь этого хотел, правда? Хотел?.. Страйфи с ужасом стал понимать, что только что произошло, только когда почувствовал, как его застывшие пальцы с силой пытаются разжать, а когда удается — оттаскивают с кровати к стене, как можно дальше, и бьют наотмашь так сильно, что в голове звенит. — Какого хера ты творишь?! — крик друга доходил словно через стену воды. Страйфи смотрел на Марселя и с трудом его узнавал. — Он доппельгангер… — едва слышно ответил Страйфи, задыхаясь. Вот ведь парадокс — хотел убить, чтобы вздохнуть, но сам теперь не мог сделать ни единого вдоха. — Его не существует… Он не существует, понимаешь?.. Но Марсель не слушал его откровенный бред, оставив сидеть на полу в углу спальни, а сам сел на кровать, боясь прикоснуться к чужой, белой как у манекена руке. На несколько секунд появилась жуткая мысль — опоздал. Даже войдя в подъезд сразу за выходившими, даже с незапертой дверью квартиры — опоздал. И каким же сильным было облегчение, когда Герман с жутким хрипом и последующим громким кашлем сел на кровати, хватаясь за украшенную следами чужих пальцев шею. — Не, вот такую хуйню в постели я точно не люблю, — хрипло, через кашель заявил он. — Ты с ума сошел?! Он тебя чуть не убил! — Марсель с ужасом смотрел то на него, то на застывшего как кукла друга. Неужели все их словесные дуэли дошли до физического вредительства? Это как нужно поругаться, чтобы попытаться убить! И что еще там Страй за чушь нес?.. — Ну я поэтому тебя и позвал, потому что он у вас отбитый! «Это уже не кран течет, а крыша!» — хотелось закричать Марселю, но в итоге лишь тихо выдохнул: — Герман... И крепко обнял его, прижимая к себе, будто не веря, что тот живой. У Рихтера жутко кружилась голова и еще более жутко болела шея. От этого чужое тепло и сила объятий казались еще более важными и нужными, чем, возможно, были. Он с трудом осознавал пространство вокруг себя и хватался за Марселя как за спасательный круг, лишь бы снова не потерять сознание. И вдруг понял, что так яростно и искренне его давно не целовали. — А вот это было немного лишнее... — шокировано выдохнул Герман, все еще чувствуя тепло чужих губ на своих губах. — Заткнись, пожалуйста. — Ага, конечно, — хрипло ответил Рихтер. — Сначала заткнусь, а потом ты меня в больницу потащишь. — Но тебе туда правда нужно. — Не нужно. Никому никуда не нужно. Герман перевел с трудом фокусирующийся взгляд на сломанную марионетку на полу, которую они называли своим солистом. Страйфи сидел у стены с закрытыми глазами, то ли без сознания, то ли просто пытаясь дышать. Жить. Существовать. Просто существовать, а не стать самому тенью, которую все будут бояться. Десять глаз, сотни углов, ноль пропорций… Чудовище внутреннее, чудовище внешне… «А может этот доппельгангер — я?..» — мысль, единственная среди пульсации страха и отчаяния, стала одновременно якорем в темноте и клинком в груди. — Никому ни слова, — заявил Герман. И это звучало еще страшнее, чем выглядели наливающиеся темнотой следы на его шее и красные от полопавшихся сосудов глаза. — В смысле?.. — ошарашено спросил Марсель. — Как можно об этом никому не сказать?.. — Я в этот бал всю душу вложил. — Герман, какой в жопу бал?! Тебя чуть не задушили. Он опасен… — как бы страшно ни было так говорить о друге и коллеге. Простить можно было любые слова, любую ложь, любые опоздания, любые тупые намерения, которые не предоставляли катастрофической угрозы. Но физическая расправа… И ладно, если бы это было на равных. — Для меня. Я прекрасно понял его логику. Рихтер перевел взгляд на сидящего на полу Страйфи и думал не о том, что больно или что накатывает очень запоздалый страх, а что тот просто лишний раз доказал, что абсолютно не в себе. А что с психа взять? — Гер, помолчи, — вздохнул Марсель. — Ты перенервничал. — Может, выпьем? — Я не пью. — Совсем? — Да. — Эх. — Поехали в больницу, я тебя умоляю. — Все нормально. Меня не первый раз душат. Спасибо, что не нож под ребра. — Так, все. Я сейчас просто скорую вызову и вы оба в больницу поедете. Марсель не помнил, бывал ли вообще в своей жизни в такой растерянности. Он не знал, что делать. Везти Германа в больницу? Как оставить тогда Страйфи одного в чужой квартире да еще и в таком состоянии? Везти обоих? Полиция очень быстро заинтересуется. А с учетом, что по интернету теперь ходят фотографии каждого их шага, хоть ты в спортзале, хоть в кофейне, хоть в метро… Блять. Как же все «вовремя». — Ага, — саркастично хмыкнул Герман и вновь закашлялся, — а полиции потом так и расскажем. Как есть. — Он тебя чуть не убил! — А ты спроси его, почему! Марсель не очень-то горел желанием что-либо у Страйфи спрашивать, особенно когда тот с явным трудом открыл глаза и смотрел настолько забито, что будто и сам не понял, что только что произошло и за что его вообще ударили. — Зачем ты это сделал? — Потому что думал, что он не настоящий, — едва слышно ответил Страйфи, утерев нос рукавом. Ткань моментально окрасилась в красный. — Чего?.. — Вот видишь, — вздохнул Герман. — Я не настоящий, меня надо уничтожить. С такими показаниями поедем, а? — Герман, от того, что ты решишь все это скрыть, лучше никому не станет! И дай Боже, у тебя нет никаких повреждений. Но ему явно специалист нужен! — Обсудим утром? Я спать хочу, — вдруг заявил Рихтер и как ни в чем не бывало отодвинулся от него и забрался под одеяло. — Ты... Ты шутишь?.. — Нет. Хочешь, рядом ложись, в шкафу второе одеяло есть. Только этого в гостиную на диван оттащи. Марсель с этого дурдома морально застрелился. И всю ночь бродил по темной квартире, то прислушиваясь к хриплому дыханию Германа, то смотря за беспокойным сном Страйфи. Как вообще эти два придурка могли просто после этого взять и лечь спать?! И только кот ласково трогал лапкой, сидя на руках. Единственный нормальный в этой семье. Хотелось убежать отсюда, но Марсель не мог. Герман слишком сильно был дорог, чтобы оставить его так — травмированного. Даже если просто среди ночи увезти окончательно чокнувшегося друга. Нет, дрались конечно в своей жизни, и ругались, но чтобы так, душить, прекрасно зная, что сильнее… В итоге Марсель ненавидел себя за то, что не сделал ровным счетом ничего. Не вызвал скорую, не написал начальству, хотя по-хорошему Тило должен был узнать о случившемся первым и ему стоило бы решать, что делать с обоими своими… прости Господи. Готовить утром завтрак было каким-то гребаным сюром. — Отек сильный, — взволнованно заметил Марсель. На утро шея Германа выглядела очень плохо, сиреневая как галактика. — Сойдет, — отмахнулся Герман, хотя и чувствовал, что что-то не так. Голова покруживалась, а шея очень сильно болела. Даже глоток кофе сделать стало испытанием. — Давай я тебя в больницу отвезу. — Не надо. На такси доеду. Лучше этого отвези домой, — кивнул он в сторону гостиной. Утро было до того банальным, будто вчера ничего не случилось. Шумел чайник, готовилась овсянка… И кран капать перестал. Но ощущение сна не отпускало никого из всех вольных и невольных участников конфликта. Пробуждение было мучительным. Страйфи тяжело открыл глаза, с трудом осознавая, что находится в чужой квартире, лежит на чужом диване под чужим пледом. И чужой кот лежит рядом, испепеляя желтым взглядом и угрожающе помахивая хвостом. На скрип дивана из кухни вышел Герман и остановился у подоконника, сложив руки на груди. Их дорогой солист жалким был конечно зрелищем. «Видел бы тебя сейчас Тило». — Это реальность?.. — слабо спросил Страйфи, с трудом сев. Голова раскалывалась не то, что на части, а на мелкие осколки.  Изначально Герман и Марсель (без своей воли) и вовсе хотели ему соврать (после очень долгого и очень тихого спора на кухне, еще, наверное, никогда не крича столько друг на друга, еще и шепотом), что тому все приснилось, но синяки на шее Германа растеклись к утру так, что не заметить их было невозможно. Да и хрипота за боль в горле от простуды плохо выдавалась. —Ты имеешь ввиду, действительно ли ты пытался меня убить? — хрипло спросил Рихтер. — Герман... — Не ной. Все нормально. — Я совсем не в себе... — Это я уже понял. Я никому не скажу. А Марселю рот заклеим. — И вот вам я завтрак готовлю! — возмущенно крикнул Марсель из кухни. Больше чтобы обозначить свое присутствие, если вдруг Страю взбредет в голову закончить начатое. — Почему?.. — тихо спросил Страйфи, в ужасе смотря на Германа. — Не потому что я к тебе чем-то проникся, даже не надейся. Если ты сука проект похеришь, я сам тебя задушу. А сейчас ты пожрешь и поедешь домой, собирать себя в кучу. — Я пытался тебя убить... — Не ты первый, не ты последний. Как будто меня в жизни не душили никогда. — Я не хотел. Это он меня заставил, — дрожа как ледяной водой облитый, тихо сказал Страйфи, обняв себя руками. Рихтер, злой как черт больше из-за того, что приходится менять планы, чем из-за того, что плохо себя чувствовал, даже опешил от такого ответа. — Кто он? — Тень. Это все он. Я не хотел. Я не такой. — Слушай сюда, — строго сказал Герман. — Мне поебать, кто от тебя что там в твоей башке требует. Я от тебя требую дожить до гребаного двадцать седьмого числа и без выкрутасов отработать бал. Потом мы тебе и психиатров, и мягкие стены, все организуем. — Не надо... — Ты меня слышишь? Мне плевать, насколько тебе херово. Мне тоже херово, но я работаю. Так что возьми себя в руки. Заебал уже всех. — Герман... — ошарашено попытался остановить его Марсель, войдя в комнату, но Рихтер от него лишь отмахнулся. — Я хотя бы честен. Не нравится, иди Тило пожалуйся, он тебя бедняжку пожалеет. Твое же величество всегда важнее, чем я, — зло сказал Герман и ушел на кухню, больше случайно, чем специально задев Марселя плечом. Страйфи в полном ужасе от ситуации смотрел по сторонам, будто ища помощи или выхода. Только выхода не было. Все уже случилось. А если бы сейчас там, на кровати был труп? Это никак не изменишь. Это никто не простит и не умолчит. Это никто не спишет на очередную истерику, заеб или игру. Оттого и было так вопиюще неправильно сидеть рядом с Германом на его кухне, есть безвкусную овсянку, запивая водой и видя его шею так близко. В какой-то момент рука сама потянулась прикоснуться к темным налитым полосам на чужой коже. Герман от прикосновения чужих дрожащих пальцев даже не дернулся, зато Марсель, сидевший напротив них, напряженно застыл, не зная, чего ожидать в следующую минуту. Невольно думалось, что по дурости можно и ложку в глаз воткнуть, если сильно постараться. — Что, дошло? — хмыкнул Герман. Голос его звучал все тише, походя на скрип гвоздя по стеклу. Страйфи нервно кивнул, убрав от него свою руку. А в глазах встали слезы запоздалого полного понимания. Но не того, что пытался сделать. А того, что с ним происходит что-то совсем чудовищное. И он опасен теперь не только для себя, но и для окружающих. — Почему ты меня не сдашь?.. — спросил Страйфи. Он не до конца осознавал, что действительно сделал. Герман был жив, двигался, разговаривал, как будто ничего не случилось. «Да потому что наш дорогой Верховный тебя, Андре, оправдает, даже если ты теракт устроишь и нас всех в своем бассейне утопишь». А вслух сказал: — Я уже сказал, я тебе, суке этакой, не позволю похерить то, что я планировал год и реализовывал на деньги лейбла. Огромные деньги, которые нескоро вернутся с такими-то темпами. Тебе может похер, а вот мне — нет. Так что работай. — А если я еще раз захочу тебя убить? — Тогда я уже буду к этому готов. А теперь будь добр, дожирай кашу и вали из моей квартиры. Спорить Страйфи не стал. Полицию по его душу не вызвали, психиатрам в руки не отдали — уже звучит не так уж плохо. Он долго топтался в коридоре, сам для себя делая вид, что по три раза шнурует ботинки, но все равно слушал чужой разговор на кухне. Как и видел в зеркале, что не очень-то Рихтер чужим прикосновениям противится. Так и хотелось сфотографировать и отправить кому надо с «смотри, как твой будущий муженек время проводит». И, возможно, сделал бы, если бы не напоминание самому себе: ты чуть не убил человека несколько часов назад. В машине почти всю дорогу ехали молча. Страйфи лишь попросил довезти его до офиса. Марсель не стал уточнять, как тот умудрился уехать вчера без телефона, сумки и даже пальто. — Можешь меня не ждать… — Мне приказали тебя до дома довезти, значит довезу до дома. — А ты все выполняешь, что тебе Рихтер приказывает? — Да. — Ха… — Знаешь, если бы не он, ты бы сейчас здесь не сидел. Я считаю, что это пиздец полный. — Ты же мой друг. Как будто это что-то объясняло и меняло. — Да, Страй, я твой друг. И меня очень сильно пугает то, что с тобой творится. И ладно если бы ты творил хуйню специально, — Марсель ненадолго замолчал, с силой сжав руки на руле. —  И вообще Ю прав, нужно было изначально все это не начинать. Мы постоянно тебя терпим, но терпение не бесконечное. — Я ничего не делаю специально… — не то, что по словам, а почти по слогам ответил Страйфи. Он впал в такой сильный ступор от слов друга, что боялся даже пошевелиться. — Да я это знаю, Страй! И очень сильно надеюсь, что ты сам знаешь, что с тобой происходит и что-то с этим делаешь. Потому что если нет, давай всю эту хуйню закончим после бала. Что записали — в мини-релиз и опять в забвенье лет на тридцать. Если у тебя проблема с головой, признай это. Страйфи ничего не ответил, опустив голову и закрывшись от друга волосами. Он ничего не мог на это ответить. Он не хотел, чтобы «после бала» было таким жутким рубежом. Не хотел, чтобы все заканчивалось или ставилось на паузу. Он хотел работать, хотел жить всем этим. Ему нравилось существовать в Замке, нравилась его локация, нравилось быть Вездесущностью, даже когда не надевал полный костюм, созданный Олафом вручную до каждой стразинки и пришитой детали. Страйфи безумно любил все это. И любил своих друзей-коллег. Кого больше, кого меньше, но это неважно. Он хотел идти с ними дальше. Но чтобы идти дальше, нужно самому идти… А он застыл как манекен. И ничего поделать не может. — Тебе правда Герман настолько нравится?.. — спросил Страйфи, подняв голову и убрав волосы за уши. — Я его люблю, — абсолютно честно ответил Марсель, но смотрел исключительно на дорогу.  — Ты правда думаешь, что он Вольффа променяет на тебя? — Я добьюсь. И так завидно вдруг стало. Что Рихтера, эту бледную тощую моль, так любят, что один замуж позвал, единственного блять за всю жизнь!, а второй по первому зову бежит, как собачка на задних лапках. Так завидно, так больно. Почему меня никто так не любит? Почему? Почему? ПОЧЕМУ?! — Ну ладно. Твое право... — Иди за вещами. И только попробуй не вернуться. Страйфи посмотрел на друга затравлено, взял ключ от офиса, который не факт, что еще и закрыт со вчерашнего вечера, и пошел куда послали. И почему-то путь от парковки до офиса показался бесконечным. И особенно тяжело дались лестницы — казалось, что он поднимался далеко не пять этажей. Все было на своих местах, пальто так и лежало на диване, где он его и оставил. Телефон почти разрядился, но, что самое смешное, никто владельца не потерял. Он запил таблетки остатками воды в бутылке, оделся и закрыл офис. По пути удивительно никто не встретился. А хотелось. Живых людей хотелось. Ему страшно было оказаться дома. В тишине. Со своими демонами наедине.