Кино, которое закончилось

Почти полторы недели после этого разговора Страйфи был не то, что лучшей версией себя, а как будто и вовсе не собой. Он не опаздывал, не хамил, делал то, что говорили, милейше общался с Германом, который даже после нескольких дней в больнице был вынужден ходить в ненавистных свитерах и водолазках и исключением были только пара часов, когда Люк предложил немного отвлечься и пофотографировать его. Оператор разгружал мозги, а Рихтер увековечивал свои уже сходившие синяки, позируя у голых деревьев близ офиса в брюках и пальто, в очередной раз доказывая, что рубашки, водолазки, свитера и прочая одежда для туловища — для него бестолковый социальный конструкт. Одну из фотографий, детальную, с тонкостью ключицы, белизной кожи и темнотой синяков в шутку решили даже использовать для обложки сингла на еще не до конца доработанную песню «Травмы», идею для которой подкинула Лиза, просто что-то напевая на съемках. Пока почти пять дней шастали по лесу, валялись в оврагах, терялись в темноте, в общем-то снимали «Убиенных», в принципе пришло много идей. И особенно много было желающих «утопить» солиста в ближайшей реке. Пока сомневались в целесообразности подвергать его здоровье риску почти накануне бала, он сам себя утопил. Просто прямо в одежде с головой ушел в ледяную реку раньше, чем кто-то успел его остановить. Люку оставалось только ловить момент рождения их Вездесущности. А креативной команде отогревать и уже особо не спрашивать, почему солист почти не ест и нахера он считает миллилитры воды. Надо — значит надо. У артистов свои заебы. Да и визажистки, девушки, которые близко касались его чаще всего, расценили его поведение как простую человеческую попытку похудеть и избавиться от отеков (и потом даже стали завидовать его силе воли, когда лицо стало выглядеть острее, а фигура заметно тоньше, словно он пытался вернуть себя восемнадцатилетнего).  О том, что мог словить не только простуду, но и осложнения со своими бедными почками, он совершенно не думал. Страйфи вообще запретил себе думать, когда был на людях. Он улыбался, на что-то отвечал, что-то рассуждал. Крайне трепетно соблюдал прописанные врачом рекомендации — не ел то, что нельзя, пил строго отведенное количество воды, принимал все лекарства (о лишних антидепрессантах, которые сам себе назначил, можно и умолчать). О том, что по вечерам сходил с ума в своей квартире, истоптав все ковры и забыв, когда в последний раз спокойно спал, он не мог никому сказать. Его преследовало чувство, что он абсолютно один. Что ему некому пожаловаться на то, как на самом деле болит тело. Как жутко одиноко и как слышно по вечерам в тишине любые шорохи на улице или лестничной площадке. Как галлюцинации то сходят на нет, то вновь накатывают. Страйфи запретил себе разговаривать с Тенью и всячески его игнорировал — громко включал телевизор или музыку в наушниках, или вовсе уходил из квартиры — морозными ночами на лавке в парке глюк не донимал. Зато донимали люди, которые узнавали, заговаривали, фотографировали без разрешения. И им он тоже только улыбался. Зачем кому-то знать, как сильно ему хочется рыдать от собственного бессилия? Работа над альбомом, репетиции бала, съемки, примерки, озвучка фильма, детальная проработка того, что стоит говорить, а что нет, планирование, какой контент когда выкладывать… Страйфи во всем принимал активное участие, Рихтер ему не мешал и некоторые высказанные идеи даже честно записывал. Но сидел всегда от солиста настолько далеко, насколько позволяло пространство. И все это прекрасно видели. Пока большая часть креативной команды и самой группы заняли почти весь коридор между своими офисами (немногочисленные соседи давно смирились с этими сумасшедшими людьми), и, раскатав по всему полу эскизы Олафа и его товарищей, наперебой их обсуждали (а обсудить было что, в конце концов те наряды, что уже были готовы, посчитали для сцены слишком тяжелыми и для будущих выступлений разрабатывали что-то легче и мобильнее), Страйфи в обсуждении на удивление не участвовал. Он чувствовал такую жуткую слабость, что просто полулежал на диване в офисе, даже не доев свой без того скудный обед, и слушал как Тило стоя у окна с кем-то обсуждает их прекрасное светлое будущее, а точнее возможность небольшого полноценного тура к концу следующего года хотя бы пока по городам родной Германии. Настолько серьезные планы вызывали искреннее удивление. То, что начиналось как «одна песня для Евровидения и до свидания» сейчас превращалось в полноценную карьеру с далеко идущими планами. Страйфи от этой мысли тяжело вздохнул. — Будешь? — спросил Герман, подняв голову от своего планшета и кивнув на плитку шоколада, лежавшую перед ним на столе. — Не то, чтобы очень вкусно, но новый тренд этот дубайский шоколад. — Не буду, — зло ответил Страйфи. — Ты чего, правда худеть вознамерился что ли? — не без издевки хмыкнул Герман. То, как их солист упорно ходил со своими крошечными баночками, что даже девушки завидовали, и воду отмерял было комичным зрелищем. — Щеки все равно меньше не станут, — тут он, конечно, утрировал, прекрасно видя его изменения. Но обида никуда не ушла, как и желание хоть немного его задеть. — А ты что, жрать наконец начал? А как же костями греметь? — едва сдерживаясь, спросил уязвленный солист. Голодный, больной, с вечным привкусом лекарств во рту. И никому блять об этом не скажешь. — А я, знаешь ли, всем любым нравлюсь. — Какая же ты сука, а. — Жуй свой салат. Может, будешь нормально выглядеть. — И вот это мне говорит наш менеджер. — Угу. Менеджер, которого ты задушить пытался. Просто напоминаю. — А я напоминаю, что у тебя хотя бы капля профессионализма должна быть. А ты просто надо мной издеваешься, потому что можешь. — Извини, пожалуйста, я тебе перезвоню, — прервал Тило свой телефонный разговор, прекрасно понимая, что слышит их, а не собеседника. — У меня опять спокойная жизнь закончилась? — Мы просто разговариваем, — как ни в чем ни бывало пожал плечами Герман. — У тебя Луна сегодня не в той фазе? — разозленный его поведением, спросил Тило. — Или Меркурий ретроградный? Что там еще на тебя влияет. — Убывающая Луна в Деве, — хмыкнул Рихтер.  — Я выйду, — Страйфи поднялся, оставив контейнер с едой на диване, но забрав свое пальто. Жутко хотелось на воздух. Тило проводил его взглядом и вновь повернулся к Герману, явно не с той ноги вставшему. — Чего ты опять к нему привязался? Он и так истеричка нервнобольная. Зачем ты его доводишь? — Нравится, — презрительно ответил Герман, сложив руки на груди и демонстративно смотря в сторону. — Герман. — А может меня бесит, что ты ценишь нервнобольную истеричку больше меня. Я уже костями на этом проекте лежу, а он то бухает, то куда-то пропадает, то истерит. Недельку человеком побыл и все, пиздец, его все любят, все в ноги  кланяются, спасибо, дорогой Страйфи, что целую неделю нас не доводишь. Заебало. — Ты сам к микрофону встанешь? — Был бы голос, встал бы. — Вот именно. Прекрати. Ты старше, у тебя другой статус. То, что ты срываешь злость на нем, наносит вред только тебе. Сейчас остальные на тебя ополчатся и что мне делать? Искать тебе замену? Меня это не устраивает. — Да ты ради него нас всех поувольняешь, всех неугодных. — Я, по-твоему, настолько идиот ведомый? Он артист моего лейбла. Не более. И ты, помимо того, что ты мой будущий муж, еще и работник моего лейбла тоже. Просто напоминаю. Давай как-то обходиться без конфликтов на ровном месте. — Этой его нормальности надолго не хватит и ты прекрасно это знаешь, — подняв руки в сдающемся жесте, тихо сказал Герман. — Меня скоро уже не хватит, — тяжело вздохнув, Тило устало сел на диван. — Меня. Герман, ты моя опора здесь. И если ты будешь себе позволять так себя вести только потому что тебе хочется, так мне-то что тогда делать? — Я его ненавижу, — тихо, но абсолютно искренне признался Рихтер. Он долго боролся с собой, долго пытался принять тот факт, что сам защитил того, кто сделал больно, кто едва не убил, но теперь постоянно носил в себе злобу на него. Потому что его все оберегали, его все показушно любили. Тошно от этого было. — Веришь? — Верю. Но мы не всегда можем работать только с теми, кто нам нравится. Пересмотри, пожалуйста, свои приоритеты. Пока Герман и Тило спорили в офисе, Страйфи, лавируя между чужими телами, сидящими на полу в коридоре, вышел на длинный балкон, вдыхая холодный декабрьский воздух. И обреченно вздохнул, когда рядом объявился Тень. Высокий, тонкий, ломкий, страшный. По-настоящему страшный. Жуткая улыбка была воплощением монстров из аналоговых хорроров. Каждый гребаный раз он выглядел по-разному и никогда — нормально. — Ну вот и в чем твоя подружка не права? — насмешливо спросил Тень, не шевеля кривым длинным ртом. Он встал совсем близко, нелепо сложив свои ненормально длинные руки. — Уйди, — едва слышно ответил Страйфи, с силой сжав пальцы на ледяном железном ограждение. — Сейчас вообще не время. — Да ты не переживай! — весело махнул рукой Тень, а потом и вовсе обнял, словно оплетая собой. От этого стало жутко и холодно. — Скоро все закончится, — веселый тон резко сменился угрозой, которая эхом еще долго отдавалась в голове. Страйфи зажмурился до боли. И когда открыл глаза, рядом никого не было. Но чувство холода и ужаса осталось. Тень, раньше собеседник, друг, привычка, теперь стал смертью. Краткий конфликт между менеджером и солистом остался только между ними. Герман послушно взял себя в руки, стараясь больше никого не оскорблять, а Страйфи просто очень сильно старался казаться нормальным. Его внезапная показная «нормальность» напрягала отдельных членов коллектива еще сильнее, чем когда Страйфи был собой. Не транквилизаторами же он ширялся, раз таким покладистым стал, что даже с Рихтером в словесных баталиях не участвовал. И точно не угрозы Тило на него повлияли. «Угрозы» Тило в принципе пиздец какая метафоричная вещь, не имеющая никакой силы. В отношении его прекрасного Андре так уж точно. Зато вот угрозы Германа были настоящими. Вернувшись из Ратенова, он первым делом заявил Тило, что если их прекрасный солист еще раз поднимет руку, Рихтер пойдет в полицию. Что его заставило до этого морально дойти за несколько дней в больнице, Вольфф не уточнял. Просто честно принял к сведению, хотя в голове на чаше весов и перевешивала фраза «репутационные риски». Вечером все разъехались. В офисе остались только Ю, Марсель, Ромео и Киро. — Что-то не так. Что-то не так. Ю повторял это уже тысячный раз, ходя вдоль исписанной стены туда-сюда. Очень хотелось в него что-нибудь кинуть. Ромео поглядывал на дырокол, оставленный кем-то на столе. В кой-то веки за полторы недели не было ни одного скандала, сделали огромную лавину работы, в Инстаграме еще семьдесят пять (!) тысяч подписчиков прибавилось, люди про них в Спотифае вспомнили, старые альбомы переслушивая. А Ю все не нравилось. — Блять, де Бюр, — не выдержал Ромео, дырокол все же оставив на потом, — ты гребаная хуманизация тревожности. — С ним что-то не так. — Что?! — Он слишком нормально себя ведет. — Пиздец. Когда он исполнял, нам не нравилось. Теперь он угомонился и нам это тоже не нравится! — Где-то подвох. И вот он нам точно не понравится! Они сидели в офисе вчетвером, потому что просто хотели сидеть в офисе. Вчетвером. Без Германа, Тило, Люка и Страйфи было так блаженно тихо, что наконец-то можно было собственные мысли и инструменты услышать. — А в твою седую голову не приходила мысль, что он охуительный актер? — спросил Ромео. В офисе воцарилась тишина. — Ты о чем? — не сразу решил уточнить Ю. — Я, конечно, могу ошибаться, но внезапно крыть нашего прелестного солиста стало, когда наш дорогой Верховный на горизонте нарисовался. — Мы понятия не имеем, как его крыло или не крыло все это время. Мы близко не общались, не проводили столько времени вместе. Может он уже давно просто такой? И в чем тут актерская игра? Может у него травма до сих пор. — Ты серьезно? Какая в жопу травма? От собственной неотразимости и неприкосновенности? Он Вольффом крутил как хотел. И нами крутил тоже. Мы что этих показных истерик не видели? Ему просто сейчас играть надоело, вот и заткнулся наконец. — Я не думаю, что сейчас все также. И ты голословно обвиняешь человека. — Зато ты что голословно, что нет, всегда его защищаешь за какие-то заслуги. Хоть раз рот открыл, признав его алкашом, так уже полторы недели как в воду опущенный ходишь. Еще пойди извинись для полноты картины. Самому не стыдно? — То есть ты серьезно считаешь, что он нам нервы по приколу трепет? — Да. — Слушай, вот нам сейчас вчетвером посратся не хватало. Прекрати. И вообще. У него есть его лучший друг. У нас есть менеджер, у нас есть продюсер. Пусть они хоть раз в жизни что-то сделают. Я больше чужие проблемы решать не буду. — Именно поэтому ты уже час сесть не можешь и бубнишь, что слишком у нас все хорошо! — Да! Потому что это не нормально! Где-то есть подвох. В офисе снова стало тихо. Ромео не ответил. Киро и Марсель молчали. Да тут особо ничего и не скажешь. Ромео пусть и редко, но бывал чрезмерно категоричен, а Ю вечно слишком миролюбив и вопреки любой логике и здравому смыслу слишком лоялен к своему бывшему лучшему другу тире солисту тире проблеме номер один. За звукоизоляцией и закрытыми жалюзи остального мира как будто не существовало. Постепенно Ю выдохнул и сел на диван, однако его редкое, но удивительно точное предчувствие его не обманывало. Он в шоке посмотрел на свой телефон, вибрировавший входящим вызовом. А скорее уж на имя очень давнего знакомого, с которым не общался уже целую вечность. Да и желанием не горел. — А вот и подвох звонит… — растерянно взяв телефон с дивана, тихо сказал он и показал экран рядом сидевшему Марселю. Тот чуть ли не глаза протер, чтобы убедиться, что действительно видит то, что видит. — Ну отвечай… — Блять, почему всегда я?.. — обреченно обратился Ю к вселенной и нажал на кнопку ответа, поставив на громкую. — Алло. — Привет. Узнал? Ну вот и что на это было ответить? «Нет, а вы кто?». Абсурд какой-то. — Узнал. И честно в ахуе. — Я тоже. Знаешь, у меня есть просьба ко всему вашему бесценному коллективу, раз уж вы все вместе там снова третесь, и извини, что доношу ее тебе. Заставьте блять вашего драгоценного друга от меня отъебаться. На несколько секунд Ю абсолютно завис, пытаясь сопоставить хоть какие-то факты. Страй в лучшем случае расстался с Мирославом лет десять назад. — Ты сейчас о чем? На том конце тяжело вздохнули. — Я заебался просыпаться ночью от его звонков и слушать, как он рыдает и сам не знает, что хочет. Я живу в другой стране и лететь тысячу километров только чтобы его на хер послать я очень сильно не хочу. Это уже терроризм какой-то. Если он так мстит, то что-то очень запоздало. Одиннадцать лет прошло. — Ну… давай честно, ты с ним так-то тоже не очень хорошо обошелся. — Он по-хорошему не понимает. Нет, если хочешь, я приеду. Только не гарантирую, что я его не убью. — Тебя сейчас слышало минимум четверо человек. — И очень хорошо. Сделайте что-нибудь. — А просто заблокировать не судьба? — Кого? Его? У меня минимум пятнадцать его номеров за пять лет сохранено. Все сидящие в офисе невольно переглянулись между собой. А Мирослав продолжил: — К врачу его оттащите что ли, я не знаю. Это не нормально. Я уже видел эту хуйню непонятную с другой стороны. Этого вашего придурка мне на всю жизнь хватило, благо помер. Я очень надеюсь, что ты меня услышал. — Услышал. На том конце отключились. Отключилась и способность думать минимум у трех человек, присутствующих в комнате. — Это кто был? — спросил Ромео. — Мирослав, — ответил Ю. — Страй с ним лет пять встречался. — Как хорошо, что мне в голове не нужна эта ценная информация. — Зато почему-то я все про всех помнить должен. И вот в следующий раз блять даже не смейте мне говорить, что я без толку паникую! — Да молчу я, молчу. Видишь, он теперь просто исполняет в другом месте. — Тебе весело? — Нет. Но какой у нас особо выбор? — Блять, как же заебало решать чужие проблемы… — Ю откинулся на спинку дивана и закрыл лицо руками. — А потому что не надо быть таким всепонимающим и добрым. Фильтровать свою помощь научись. И говорить «отъебитесь от меня». — Так я говорю. — Ты говоришь и все равно делаешь. А ты не делай. — Легко тебе сказать. — Значит, не ной.