Кино, которое закончилось

После своего алкогольного срыва Страйфи эмоционально чувствовал себя до того плохо, что хотелось выть. Он ненавидел себя за то, что решил снова топить свои эмоции в алкоголе, вместо того, чтобы пойти в круглосуточный зал тягать гантели или хотя бы сесть за ноутбук и потоком мыслей вылить все это, бессвязно, по-идиотски. Да что ему мешало просто танцевать? А все равно умудрился накидаться. Во рту постоянно было сухо, а голова была чумная, как во сне. Он наблюдал за тем, как креативная команда готовится к балу, как Рихтер дорабатывает план всего мероприятия, где группе предстояло быть и выступающими, и развлекающими. Продумывали, как связать локации, как попугать гостей, проводя их по ним. С хореографом все еще репетировали свои движения. Но все равно самой любимой частью было надеть маски и плащи и включать на диктофонах свой вой. Вездесущность на это устало закатывала глаза. Порой Страйфи сам просто уходил вниз, к бассейну, и долго там сидел, гладя влажный кафель, расписывая одну из стен маркером. «Посмотри за спину», «ПРОСНИСЬ», «это не реальность», «они смотрят». Пугающие классические надписи, которые ему никто не запрещал. Ему вообще не запрещали взаимодействовать со своей локацией. Потому он и проводил часы в воде или близ нее. Пусть тут не было шума волн, все же вода стоячая, не то, что в фантазии, но отсветы воды на потолке успокаивали. Вода вообще успокаивала. Тут мигрень отступала и легче было дышать. — Где солист ваш? — спросил Герман, вычеркивая в планере выполненные пункты. — Внизу, у бассейна, — ответила Лиза. Остальные лежали на полу, отдыхая от тяжести костюмов своих сущностей. А главное от масок, от которых на лицах синяки оставались. Уже начинали с визажистками думать не как это замазывать, а как по жизни обыгрывать, если весь будущий тур так красоваться придется. — Он там не утопится? — Да даже если, — Лиза после выходки Страйфи с клубом категорически на него обиделась. В кадре улыбалась, конечно, но в жизни даже не разговаривала, пока не извинится. А он не извинится. Он даже не понял, как сильно ее напугал. — Чисто технически человека с клинической депрессией лучше в таких местах одного не оставлять... — вклинился Люк. — Ты ему уже и диагноз поставил? — хмыкнул Герман. — Я просто вижу то же самое, что происходило с моей сестрой, перед тем, как она покончила с собой, — и поспешил извиниться за свои слова. — Простите. Я не хотел ничего такого сказать... Просто... Вы правда не видите как он на пустоту оглядывается?.. — Чего? — Вы же его друзья. Спросите прямо. Наблюдательность двадцатилетнего оператора уже начинала напрягать. Он работал с ними третий месяц, а видел как гребаный экстрасенс все и всех. Особенно солиста, который со своими переменами настроения, мигренями и срывами был сплошной занозой в планах. И эту занозу все оправдывали тем, что он просто такой, никак в сущности не отреагировав даже на его вроде честное «я алкоголик» и теперь еще известное, но крайне размытое «у меня с почками проблемы». — Вот именно, Люк, — сев на полу, вздохнул Ю, — мы его друзья. И с нами честно он не разговаривает. Мы информацию какими-то кусками от всех добываем. Но только не от него. — Плохие друзья вы значит?.. — Отвратительные. — Ну что, мне туда пойти? Я ведь пойду! — Иди. Может хоть у тебя что-то получится. Почему я? Почему никто из вас?! Почему вы все такие слепые... Злой на них, Люк не стал откладывать свой поход вниз, к бассейну. Страйфи сидел на бортике  и просто смотрел в воду. На первый взгляд он походил на манекен, настолько он был бледен и неподвижен. — Ты в порядке?.. — спросил Люк. — А похоже? — горько хмыкнул Страйфи. — Поэтому и спрашиваю. — Я не знаю, как перестать падать. На стене красовалась новая надпись: «здесь никого нет, ты уже ушел». — У тебя совсем нет опоры? — спросил оператор, сев рядом с ним. — Наверное. Я не знаю, как объяснить то, что со мной творится. Я никогда не думал, что чувство вины может так сожрать... Меня преследуют тени и я сам уже как будто стал такой же тенью... Как будто меня уже нет... Я что-то делаю, где-то присутствую, но меня здесь нет... — Преследуют обозримо или метафорично? — Что?.. — Твои тени. Ты видишь их или думаешь, что видишь? Страйфи сглотнул. Во рту было жутко сухо, висок ныл болью, еще и Люк теперь поворачивал стальные прутья в самых гниющих ранах. — Я... Я не знаю, почему я их вижу. Из-за депрессии, ПТСР которое мне почему-то трижды ставили на разные периоды моей жизни, из-за того, что у меня в какой-то третьей стадии с почками что-то не то или у меня просто шиза какая-то... Я правда не знаю. И что с этим делать не знаю. Я столько врачей обошел. Меня столько лечили, я столько таблеток выпил, а толку... Я просто хочу, чтобы это прекратилось. Раньше они были только когда я пил или нервничал. Сейчас они всегда... Он всегда… Люк смотрел на него спокойно, с мудростью столетнего старца, а не двадцатилетнего парня. То ли пережитая травма со смертью сестры, то ли его искаженная религиозность, но что-то было в нем, светлом и легком, стальное. То, чего не было ни у кого в окружении. — Почему ты никому об этом не скажешь? Ну, честно, полностью, не обрывками. — Потому что я проблема. С самого начала. — Ты боишься, что из-за тебя проект встанет? — Нет. Я боюсь, что меня заменят. Сейчас, когда я как никогда хочу на сцену, я больше всего боюсь, что мне этого не дадут. Потому что я больной. Сколько бы Тило ни говорил, что я незаменимый, я его знаю. Он может годами говорить одно и потом в один момент на эмоциях сделать противоположное. А я рано или поздно его доведу и даже сам этого не пойму сначала… — Если ты умрешь, на сцену точно не попадешь. Тебе нужно остановиться. На время. Ты ведь сам не понимаешь, что ты делаешь, правда? — Я себя марионеткой чувствую. А иногда и вовсе душой, которую в манекен заперли. Ну, как в нашей вон выдуманной вселенной. Я не Вездесущность, я один из этих слабаков, которых пространство поглотило. — Ты человек, — положив руку ему на плечо, тихо сказал Люк. — Живой человек с проблемами. Прими это и дай нам тебе помочь. — Я не представляю, как хоть кто-то из вас сможет мне помочь. — Что-нибудь придумаем. Ты только не отталкивай нас. Мы же все тебя любим. Ты наша Вездесущность. Страйфи не стал рушить святую уверенность парня в том, что все так радужно. Далеко не все относились к нему так, как считал оператор. — Обед скоро, — чуть помолчав, сказал Люк. — Пойдешь? — Да, чуть позже. Оператор расценил это как его желание остаться одному и навязываться больше не стал. По крайней мере, он добился от него хоть каких-то слов. И даже пары бледных улыбок.