МОСТ НАД ПРОПАСТЬЮ

Этери. Ты вернулась к концу фильма, хотя и пропустила не много. Или много... Смотря, с какой стороны рассматривать. Мои мучения продолжились. Ты села совсем близко и предложила посмотреть еще и комедию. Мне хочется плакать, но я соглашаюсь. Ох, Женька... этим вечером ты сама невинность и соблазн одновременно. Сидишь, поджав ноги под себя, в этих коротких шортиках и растянутой майке, которая то и дело сползает с плеча, обнажая гладкую кожу. Ты непринуждённо смеёшься над комедийными моментами фильма, а я не могу отвести взгляд от того, как трепещут твои ресницы и подрагивают губы. Ты ведёшь себя так, будто ничего не случилось: берёшь попкорн из общей миски, случайно касаешься моей руки и совершенно не замечаешь, как от этих прикосновений по моему телу разливается жар. Иногда наклоняешься ближе, чтобы прокомментировать сцену фильма, и я улавливаю твой аромат — смесь шампуня с нотками чего-то сладкого и опьяняющего. Замечаю, как ты время от времени украдкой посматриваешь на меня с каким-то странным выражением лица. В твоих глазах мелькает что-то неуловимое — любопытство? Воспоминание? А может, неосознанное желание? Ты будто пытаешься что-то понять, но не можешь уловить ускользающую мысль. Когда экран освещает нас особенно ярко, я вижу, как ты непроизвольно облизываешь губы и поправляешь волосы, заправляя прядь за ухо тем самым жестом, который заставляет меня задерживать дыхание. Иногда ты потягиваешься как кошка, выгибая спину и прикрывая глаза, и я чувствую, как пересыхает в горле от воспоминаний о том, как ты стонала в моих руках не так давно.Ты спокойна и расслаблена... слишком расслаблена для человека, который должен испытывать неловкость или смущение, если бы помнил, что произошло. Это сводит меня с ума — твоя близость, тепло твоего тела рядом и наличие границ между нами. Ты не подозреваешь, что каждый раз, когда ты наклоняешься или смеёшься, прижимаясь ко мне плечом, я борюсь с желанием прикоснуться к тебе так, как не должна прикасаться мачеха. Боже, Женька, если бы ты знала, какой внутренний пожар ты разжигаешь во мне своей невинностью... Или это не невинность вовсе? Иногда мне кажется, что ты всё помнишь и просто играешь со мной, наслаждаясь моими мучениями. Наказываешь меня... Особенно когда ты так доверчиво кладёшь голову мне на плечо, якобы устав, а твоё дыхание щекочет мою шею, заставляя меня судорожно сжимать бёдра. Я смотрю в экран невидящими глазами, потому что твоя голова — на моем плече. Я полностью отдаюсь моменту: аромату твоих волос, твоему дыханию, твоему теплу. Замечаю, что ты уже спишь и не знаю, что мне делать дальше: сидеть вот так, с тобой, или уложить здесь, на диване... Лечь рядом... Боже, Этери, о чем ты думаешь? Убираю волосы с твоего лица и замечаю, как дрожит моя рука. Я мокрая, возбужденная до чертиков от одной мысли, что можно тебя поцеловать сейчас. Низ живота сводит в томительном ожидании и я осторожно укладываю тебя на диван, укрываю пледом и сбегаю в ванную, потому что больше не могу. *** Женя. — Наконец-то потеплело! — Алина шла мне на встречу в ультра короткой юбке и кожанке. В воздухе витал аромат скорого выпускного. Парк разрывался пением птиц, нытьем и смехом мелких карапузов да трёпом их мамаш. Я улыбнулась: — Димасику и телодвижений совершать не придется, нагнет тебя лицом в багажник и всё. — Фу! Какая ты не культурная! — Так мы едем в лес, Загитова. Нахуя тебе юбка и каблуки? — Ну, Дима же будет... В лес ехал почти весь наш класс. Отец Димки Чернякова, того самого, от которого текла Алина, организовал эту поездку: природа, шашлык, бухло. Мы — ребятки культурные: если и пьем, то обходимся без драк. Димка играет на гитаре и красиво поет, поэтому скучно не будет. Я перебросила сумку с палаткой на другое плечо, и мы прошли к лавочке у памятника брату и сестре — это было местом сбора всех нас. Ребят еще не было, поэтому мы сели и закурили. Туфли Загитовой отражали лучи солнца и ее надежды на потерю девственности. — Как тебя мачеха отпустила? При слове «мачеха» мое сердце забилось, как птичка в руке. — Озвучила статистику изнасилований, убийств и пропавших без вести, — ответила я, и это была правда. Эта была настолько холодная и чужая в этот момент, словно до этого... Хотя, что было до этого? Фильмы редкими вечерами? — Жесть, — Алина выдохнула дым, подставив лицо солнцу, — может, ревнует? — Думаю, она спит и видит, когда я съеду от нее к хуям, — тушу окурок о подошву кроссовка и бросаю в урну. Промазала. — Ты решила, куда будешь поступать? — Нет пока что. Я хочу открыть автосервис. Мне нравится все, что связано с машинами. Я просматривала столько видео, что теоретически разбираюсь во всех аспектах механики и электрики. И если продам нашу с папой квартиру, мне хватит денег на всё. Этой я еще не говорила о своей «влажной» фантазии. — Мачеха знает? — Нет. Она кончится. Она видит меня юристом. Алина заржала. — Чего ты? — Представила: ты — адвокат, проходишь у нее практику. Она судит, а ты под столом у нее между ног... практику отрабатываешь, — снова ржёт. — Иди на хуй, Алина, — я не обижаюсь, потому что... Я представила эту картину, и низ моего живота отреагировал спазмом. — Отношения так и не наладились? — Алина посмотрела на меня слишком серьезно. Подходило время подписывать бумаги у нотариуса. — Да хз, — я подожгла новую сигарету и смотрю, как она тлеет, — фильмы иногда вместе смотрим. Иногда обнимает меня, словно я действительно дочь, но чаще сидит на своей работе даже в выходной. Странная. — Главное, что она не решила сопровождать свою дочечку-корзиночку на шашлыки, чтобы ты там не отдавалась кому попало, — Алина снова заржала, а мне стало не смешно. Мне хотелось, чтобы эта так же поехала с нами, как и мамаша Скворцовой, и Димин папа... Этой плевать. — Вот и наши, — воскликнула Загитова, и я увидела белый бусик Чернякова. За ним припарковались две легковые — Скворцовой и еще чья-то. Мы подошли к бусику и начали грузить свои вещи: еда, палатки, спальники, сменная одежда. — Еще одного человека ждем и едем, так что курите пока, ребятки, — сказал Димин папа. Алина уже висела на Диме. К нашей стоянке подъехал белый «БМВ», и мое сердце забыло, как стучать. Алина смотрела на меня так красноречиво, что я просто видела бегущую строку на ее лбу: мамочка не даст тебе трахаться от души сегодня ночью. «И пить тоже...» — подумала я, направляясь к тачке Этой. Ты выходишь из машины в черном спортивном костюме. Остаток несчастных метров я волокла свою челюсть по тротуару, забыв поднять. — Что? — спрашиваешь настороженно. — Никогда не видела вас в такой одежде, — отвечаю я. Ты заколола свои кудри, и одна прядь выбилась из причёски. Блять, мне захотелось убрать эту блядскую прядь за твое ухо. Языком, ссссссука. Еще Загитова с этим отлизом под твоим столом. Тварь. — Ну, только идиотка поедет в лес на каблуках и в юбке, — ты увидела Загитову, которая, к слову, уже лизалась с Димой, — будет весело, смотрю. Блять, ну почему таким ледяным тоном?.. — Вы решили испортить нам веселье? — улыбаюсь я. Ты так посмотрела на меня, что я решила заткнуться. — Со мной поедешь или с ребятами? — ты все еще смотришь на меня так, что я не могу выдержать взгляд. Два часа в одной машине... Я не выдержу твоих лекций. Но так хочется... Отвожу взгляд на бусик. — С ребятами, конечно. Меня и так Загитова обозвала корзиночкой. — Хм, почему это? Что это значит? — Из тик-тока, не важно, — разворачиваюсь в сторону ребят, но ты снова открываешь свой прекрасный рот: — Мне будет скучно одной. Сука. *** Этери. Едем по городу вслед за микроавтобусом, а в салоне такое энергетическое поле, что мне кажется, ты тоже это чувствуешь. Мне нравится, когда ты со мной, в моей машине. Близко, но соблюдаются границы. Почему ты такая ласковая вечерами, когда мы смотрим фильмы? И почему такая чужая и холодная в остальное время? Что у тебя внутри, Жень? Это те вопросы, которые я не смогу задать тебе. А еще мне немножко больно от того, что ты хотела ехать в этом чертовом автобусе, а не со мной... — Как прошел ваш день вчера? А то вы вернулись поздно и сразу спать, — говоришь ты, но не смотришь на меня. Видимо, давит тишина в салоне. Лишь бы что спросить... Твой отец тоже не слушал, говорил «ну, а что? Работа такая...» Не хочется и начинать, но говорить что-то надо, раз ты спросила. — Спать ушла, потому что устала очень, — начинаю я. Ушла, потому что стараюсь соблюдать дистанцию. Потому что ты обнимаешь меня после работы. Я боюсь не сдержаться, если ты однажды обнимешь слишком сильно. — Что было? Я вздохнула: — Хорошо. Расскажу тебе о вчерашнем дне. Утро началось в 5:30. Я встала раньше тебя, как всегда. Душ, — вода стекает по телу, и я невольно вспоминаю свои фантазии... о тебе. Эти мысли преследуют меня даже под струями воды, но об этом я молчу, — потом оделась. К 8:30 я уже в здании суда. Читаю материалы дела в своём кабинете, делаю пометки. Вчера было дело о разводе: молодая пара, он изменил, она требует раздела имущества. — Банальная история, но почему-то все эти истории об изменах заставляют меня думать о собственных запретных желаниях. О тебе. О том, как я грешу мыслями каждый день. — В 9:30 начинается первое заседание. Я надеваю мантию, она как броня — скрывает моё тело, мои мысли, — мои грехи. Когда объявляю: «Встать, суд идёт!» — чувствую прилив власти. В этот момент я не мачеха с грязными мыслями о падчерице, а Закон. Это опьяняет. Знаешь, иногда я думаю, что именно власть в зале суда компенсирует мне беспомощность перед собственными чувствами к тебе. — Первое заседание затягивается. Адвокаты перебрасываются ядовитыми репликами, муж-изменник плачет, что всё было «всего один раз». Я смотрю на эту женщину — обманутую, уязвлённую... Мне жаль ее. В 11:40 — перерыв. Я могу обедать, побыть собой — не судьей, или знакомиться с материалами следующего дела. — Я запираюсь в своём кабинете. Достаю из потайного кармана сумки твою фотографию. Это снимок с прошлого лета, ты в том коротком платье на даче. Знаешь, в такие моменты я не могу устоять. Сажусь в своё кожаное кресло, закрываю глаза и опускаю руку под юбку. Представляю, что это ты прикасаешься ко мне. Кабинет судьи, за дверью секретарь и очередь посетителей, а я с закрытыми глазами шепчу твоё имя, пока мои пальцы скользят под кружевом. Это безумие длится несколько минут — быстро, интенсивно. Мне хватает нескольких движений, чтобы кончить. Я кусаю губы, чтобы не застонать. Знаешь, оргазм в перерыве между заседаниями — особенный. Острый, запретный, с привкусом страха, что кто-то может войти. — Потом поправляю одежду, подкрашиваю губы и снова становлюсь неприступной судьёй Этери Георгиевной. — Прячу твою фотографию. На моём столе — фото нашей семьи, где ты, я и твой отец. Все думают, какая идеальная семья. Никто не знает, что глядя на этот снимок, я смотрю только на тебя. — После обеда — ещё два заседания. В три часа дня разбираю дело о мошенничестве. Обвиняемый — молодой парень, немного похожий на твоего бывшего. Я излишне строга с ним, и его адвокат это замечает, бросает удивлённые взгляды. Я знаю, что это непрофессионально, но ничего не могу поделать, — он напоминает мне о ревности к твоим парням. — К концу дня накапливается усталость. В шесть вечера заканчиваю последнее заседание, пишу постановление. Остаюсь допоздна в пустом здании суда — люблю эту тишину. — Иногда я просто сижу в пустом зале заседаний, представляя, как ты входишь в эти двери. Как поднимаешься на возвышение, где стоит моё кресло. Как наклоняешься ко мне... — Домой возвращаюсь когда как. Вчера в десять, когда раньше... Ты ведь сама знаешь. — Ты спрашиваешь еще что-то, но я не рассказываю о том, что в перерыве между заседаниями мастурбировала, глядя на твое фото. Не рассказываю, как в душевой суда, после тяжёлого дня, намыливая грудь, представляла твои руки. Такова моя двойная жизнь, Женя. Днём — уважаемый судья, вечером — мачеха, а в мыслях — грешница, мечтающая о падчерице. Но ты об этом не узнаешь. — А расскажете о стремных делах? — просишь ты, и я вижу интерес в твоих глазах. — В другой раз, — улыбаюсь я, — не хочу вспоминать такую грязь. И давай на «ты», не чужие ведь. Хорошо? Остаток дороги мы едем молча, но это не была та — давящая тишина, а наоборот: словно нам комфортно вдвоем. Но, это только «словно», правда? Прошло уже четыре месяца после того утра в ванной, а мои мысли никак не успокоятся. Каждый раз, когда вижу твою сонную фигуру на кухне утром, внутри всё сжимается. Ты заправляешь непослушную прядь за ухо, а я отвожу взгляд, делая вид, что полностью поглощена чтением новостей. Прячу дрожащие пальцы за чашкой кофе. В зале суда я — сама уверенность. Стук моего молоточка заставляет затихнуть целый зал. Но дома, рядом с тобой, я превращаюсь в дрожащее желе. Вчера ты случайно коснулась моей руки, потянувшись за солью, и я уронила вилку так громко, что ты посмотрела на меня с беспокойством: «Всё хорошо, Этери Георгиевна ?» А я лишь кивнула, не в силах произнести ни слова, пока между ног предательски разливалась влага. По ночам просыпаюсь в поту. Снится, как ты снова в моих объятиях, но уже не пьяная, а осознанно прижимаешься всем телом. Потом лежу, уставившись в потолок, и чувствую себя извращенкой. Господи, мне сорок пять, а веду себя как похотливая школьница! На прошлой неделе даже перенесла два заседания, сославшись на мигрень — впервые за пятнадцать лет работы. В прошлую пятницу ты попросила снова устроить киновечер. Я согласилась, но придумала схему обороны: сижу в углу дивана, обложившись подушками, как крепостной стеной. Когда ты в темноте, смеясь, потянулась за попкорном и задела моё бедро, я вздрогнула так заметно, что ты спросила, не холодно ли мне. А мне было так жарко, что воздуха не хватало. Вчера, когда ты ушла на учёбу, я поймала себя на том, что стою в ванной, вдыхая запах твоего шампуня с клубникой. От осознания я с такой силой ударила ладонью по раковине, что едва не сломала её. «Возьми себя в руки, Этери, — сказала я своему отражению. — Ты чёртов федеральный судья, а не озабоченный подросток». По выходным стала чаще уходить на работу. Уединение в кабинете среди законодательных томов — единственное место, где могу собрать мысли. Иногда ловлю себя на том, что перечитываю один и тот же абзац уголовного кодекса по десять раз, потому что перед глазами стоит картина: твои пальцы, вцепившиеся в мои плечи, твоё лицо в момент оргазма... Сегодня за завтраком ты сказала, что я стала слишком отстранённой. «Что-то случилось?» — спросила ты так искренне, что к горлу подступил ком. «Просто сложное дело», — соврала я, а внутренний голос кричал: «Да, случилось! Я не могу перестать думать о том, как ты кончила в моих руках, и это сводит меня с ума!» Каждый раз, когда слышу звук льющейся воды в ванной, я замираю и считаю до ста, чтобы подавить желание войти туда под любым предлогом. Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Но я буду держать это при себе. Должна держать. Ведь за этими стенами меня знают как образец справедливости и морали. Если бы они только знали, что творится в моей голове... и как низко я пала. Поглядываю на тебя незаметно. Красавица моя. Дремлешь в своих наушниках. Мой взгляд касается твоих губ, спускается ниже. Ты в своей любимой майке, которую я недолюбливаю: слишком обтягивает твою грудь; слишком заметно, как проступили твои соски... Мне почти больно отдирать свой взгляд, чтобы вернуть его на дорогу. «Признайся себе, Этери. — прямо слышу в голове голос нашего прокурора. — Ты едешь в лес не для того, чтобы охранять ее девственность». Блядь! *** Женя. Эта была слишком молчалива. Я искоса поглядывала на нее, но она молчала, смотрела только вперед. Мне хочется залезть ей в голову, чтобы узнать все мысли. Но кто я такая, чтобы спрашивать и лезть ей в душу? Ехать еще долго, поэтому сую в уши наушники и закрываю глаза: может, посплю. *** Пока доехали, пока разложились, пока палатки расставили — уже и вечер. Замариновали мясо на завтра, достали ящики с пивом, вяленую и сушеную рыбку. В общем, красота. — Не пей с ними пиво, — слышу голос мачехи, — я купила несколько бутылок вина. Возьми в машине. И фрукты тоже возьми. — А что такое? — удивляюсь я. — Я ведь тоже была молодой, — ты улыбаешься, а меня аж выкручивает внутри. Парни разожгли костер и притащили бревна с пледами. Димка чего-то тренькал на гитаре, кто-то ржал, кто-то сплетничал. Мы с Алиной отошли покурить. Точнее, я — курить, а она — в кустики. — Круто тебя мачеха уделала, — голос Алины из кустарника звучит немного злорадно, — считай, поела рыбки, попила пивка. — У нее вино есть, — хвастаюсь. — А можно мне такую мачеху?.. Нельзя. К ночи похолодало и я поёжилась, ожидая Загитову из кустов. Моя пайта осталась в машине, и мне не хотелось идти к этой и просить ключи. Когда мы вернулись к костру, там уже царила своя атмосфера: ребята по очереди и по желанию рассказывали смешные истории из жизни. Алина метнулась на колени к Димасику, а я окинула взглядом пространство в поисках свободного места. Эта сидела с пледом на плечах и разговаривала с матерью Скворцовой. Она поманила меня пальцем, и я поплелась, как псина сутулая. — Замерзла? — спрашиваешь ты. — Иди сюда. Я сажусь рядом, и ты укрываешь меня пледом, слегка притянув к себе. Меня аж передернуло от контраста холод/тепло. Но какое тепло, блять... Мое тело пробивало мелкой дрожью, и я никак не могла это остановить. — Кошмар, ну, где ты была так долго? Мерзла... — ты шепчешь мне на ухо, растираешь ладонью мое предплечье и снова притягиваешь к себе. Блять. Тепло. Уютно. Сука. Изо всех сил делаю вид, что это все — ничего для меня не значит. Переговариваюсь с Алиной, с Димкой. Отвечаю на какие-то вопросы. Но мое внимание сосредоточено только на своей кисти, по которой ты водишь пальцем. *** Этери. Я притягиваю тебя ближе, чувствуя, как дрожь пробегает по твоему телу. Мои руки скользят по твоей спине, даря тепло. Кто-то окликает тебя, зовёт курить, но я лишь крепче сжимаю объятия, будто случайно. Жар костра отражается в твоих глазах, когда я смотрю на тебя. — Куда собралась, Жень? — мой голос звучит низко, почти как мурлыканье. — Тебе же холодно... А у меня тут так уютно, так тепло. Мои пальцы нежно пробегают по твоей руке, оставляя за собой дорожку мурашек. Запах дыма от костра смешивается с ароматом моего парфюма — сладковатый, с нотками ванили. Я не хочу тебя отпускать. Ни на секунду. В этот момент мне кажется, что весь мир сузился до размеров нашего пледа, до границы света от костра. Внутри меня разливается странное чувство — смесь заботы и какого-то почти собственнического желания уберечь тебя. Не только от холода. — Эти сигареты подождут, — шепчу я, склонившись к твоему уху так близко, что мои губы почти касаются мочки. — А вот я — не уверена. У меня руки мёрзнут, когда ты уходишь. — Это неправда, конечно. Мне совсем не холодно. Просто я хочу, чтобы ты осталась здесь, в кольце моих рук, где твое тепло смешивается с моим, создавая что-то большее, чем просто защиту от ночной прохлады. Я рисую пальцем невидимые узоры на твоём запястье, будто случайно задерживаясь там, где бьётся пульс. Языки пламени танцуют в темноте, отбрасывая причудливые тени на наши лица. Я чувствую, как ты дрожишь в моих объятиях. Твоё хрупкое тело прижимается ко мне, ища тепла. Мои руки обвивают твои плечи почти инстинктивно, словно так и должно быть. Когда Алина зовет тебя курить, я ощущаю странный укол ревности к ней, ведь она хочет украсть тебя из моего кокона тепла. Мои пальцы непроизвольно сжимаются на твоём плече, выдавая то, что я так тщательно скрываю от других... и от самой себя. — Подожди минутку, — говорю я, и мой голос звучит ниже обычного. — Тебе так необходимо это? — Я чувствую аромат твоих волос — что-то свежее и юное, как весенний ветер. Мои губы почти касаются твоего виска, когда я применяю грязную манипуляцию: — Мне так хорошо с тобой. Не уходи пока. — Алин, потом, — отвечаешь ты. В свои сорок пять я научилась скрывать свои эмоции за маской судейской беспристрастности, но сейчас... сейчас эта маска трескается под напором чувств, которые прорываются, как вода сквозь плотину. Жар от костра — ничто по сравнению с жаром, который разливается внутри меня от твоей близости. — Если замёрзнешь снова — я не согрею, — говорю с напускной строгостью, но сама знаю, что это ложь. Я согрею тебя снова и снова, лишь бы чувствовать эту сладкую тяжесть твоего тела в моих объятиях. Моя рука скользит по твоей спине в медленной, почти незаметной ласке — на грани приличия, на грани дружеского жеста. Но я понимаю, что минимум через пять минут ты уйдешь с Алиной. Боже, зачем я сюда приехала... *** Женя. — Ну, Жень! Я не могу пойти с Димой! — у Алины просится на улицу пиво. — Нужно сопроводить даму, — улыбаюсь тебе, — иначе оконфузится и подаст на меня в суд. — Я тебя оправдаю, — отвечаешь ты и продолжаешь гладить меня по ребрам, от чего я, кажется, уже мокрая. Ты вообще осознаешь, что делаешь? Или это я — пубертатный подросток?! Выпутываюсь из твоих объятий и мне тут же становится холодно. — Держи ключи, одежда в машине ведь, — ты протягиваешь мне брелок от тачки, и наши пальцы на секунду соприкасаются. Блять. Я не хочу никуда идти. Вообще. Аааа. Блять. *** — Женечка-корзиночка, — кривляется Загитова из соседних кустов, — от сиси отлучили. — Захлопни свой еб... Рот, — отвечаю ей из-под куста орешника, — я просто замерзла. От нее не убудет погреть. — Да ты просто любишь свою мамочку, это видно. — Ничего не люблю. Алина молчит, а я размышляю: неужели так все заметно?.. На обратном пути беру пайту из машины, надеваю, и у меня внутри печально, ведь нет повода возвращаться к тебе. — Чего ты там, копуша? — Алина торопит, пока я застегиваюсь. — Идём, а то твоя еще искать тебя начнет. А Скворцова на Димасю пялится. Идем, блядь. И да. Я всё-таки потекла. *** Этери. Я замечаю тебя ещё до того, как ты приближаешься — твой силуэт, очерченный тусклым светом костра, кажется мне почти мистическим видением. Когда ты садишься рядом, от тебя пахнет табаком, ночной прохладой и какой-то невыносимой юностью. Я невольно раскрываю объятия, словно это самое естественное движение в мире. — Замёрзла? — спрашиваю тихо, но мой голос предательски дрожит. Я не дожидаюсь ответа и притягиваю тебя к себе, ощущая, как твоё тело идеально вписывается в изгибы моего. Моя рука скользит по твоей спине, под пайтой, которую ты всё-таки надела, и задерживается чуть дольше необходимого на талии. От этой близости внутри разливается тепло, похожее на глоток дорогого коньяка — обжигающее, согревающее, запретное. Я украдкой вдыхаю запах твоих волос, пряча улыбку. Боже, как нелепо — женщина в моём положении, с моим опытом, таящая эти почти подростковые трепетные чувства за маской светской беседы со Скворцовой старшей. Чувствую, как мои соски напрягаются под футболкой от твоей близости, и машинально застегиваю молнию на спортивной куртке, чтобы никто не заметил моего возбуждения. Мои пальцы бессознательно массируют твоё плечо, шею, забираются в волосы — я всегда была тактильным человеком, но с тобой это приобретает совершенно иной смысл. Костёр потрескивает, кто-то рассказывает историю, но для меня существуешь только ты в коконе моих объятий. Я чувствую, как напряжение дня постепенно отпускает меня, растворяясь в этой близости. Внизу живота разливается тягучее, сладкое напряжение. Судья Тутберидзе исчезла — осталась просто Этери, женщина с бьющимся сердцем и непрошеными желаниями. «Останься со мной сегодня», — эти слова вертятся на языке, но я проглатываю их вместе с глотком вина, опасаясь разрушить магию момента. Вместо этого я просто прижимаю тебя чуть крепче, позволяя своему телу говорить вместо слов.