Baiser dans l'église

Минуло ещё два года. В тусклом свете сальной свечи рыжие пряди переливаются всеми оттенками шелковистого золота, восхищая Сашу. Он шепчет стихи, перебирая искрящиеся пряди, и наслаждается этим призрачным мгновением спокойствия. Пушкин проводит каждую ночь за разговорами с другом, спасая Ваню от кошмаров. Иногда они делают вместе латынь, иногда читают новую философскую книжку, — Саша, конечно же, украл её у кого-то, но никогда не скажет об этом второму, — иногда просто молча глядят друг на друга и не понимают, что делать-то дальше? Что делать потом со свободой, куда её тратить и на что? -..Я считаю, мы можем и съехать, Вань. Снимают же квартиры другие ученики и всё-такое. Первая ступень к самостоятельной жизни. — Юноша с надеждой смотрит на Ваню. -И первая ступень к вшам в волосах. Да и к тому же, — Пущин мнется, сжимая пальцами свои запястья. — Придётся подыскать постоянную работу, а у меня.. Учёба в приоритете. -Papa et Maman оплатят мои расходы, а твои, если тебе не по нраву просить у моих родителей, я могу взять на себя. Я всё равно ничего особо здесь не делаю, могу подыскать работёнку. -Не говори глупостей! — Подпрыгивает и вспыхивает красным Ваня. Его щёки стремительно наливаются, становясь похожими на садовые яблочки. Пушкин любуется, когда видит такие яркие эмоции на лице друга. — Я сам найду способ оплатить, если тебе всё же настолько хочется переехать. -А тебе разве не хочется? -Я.. Я не знаю.. Учёба не должна пострадать. -Regarde-moi, — Пушкин кладёт свои руки на тонкие запястья друга. — Ты ведь даже не уверен, хочешь ли ты быть пастырем. Это решение твоего отца, а чего же хочет сам Ваня? Дай себе хотя бы выдохнуть. -Я не знаю.. Всё трудно. Я предам Господа, если отрекусь от службы. На эту тему всегда тяжело говорить с набожным Пущиным, которому вбили полную чушь в голову. Саша ненавидит его родителей, но не может это озвучить, потому что сам страдалец никогда так не отзывался о них. Каждый раз приходится пересиливать себя, наблюдая за тем, как ресницы Вани поддрагивают, когда он упоминает отца. -Поверь, Господ не отвернётся от тебя, если ты не захочешь работать в церкви, где большая часть Бесов, а не людей. Ты всегда можешь помогать людям иначе — у тебя прекрасное всеобъемлющее сердце. А милостивые люди имеют доброе сердце, и они всегда готовы помочь нуждающимся людям по мере возможности. За это милостивые люди сами будут удостоены у Бога великой милости, они будут помилованы. И он сидит, склонив голову и сдерживая слёзы, словно Стефан Первомученик, что готов был погибнуть за Христа и веру свою. Разве может так яро верить такое крохотное юное сердце? Жёлтый свет становится нимбом вокруг кудрявых волос Вани, а каждая черта стана — кусочком иконы для Саши. Теперь этот святой лик покоится в его порочных объятиях, ища спасения и покоя. -Ничего решить даже сам не могу. Почему я такой беспомощный? -Ты не беспомощный, ты просто потерянный, Вань. * -Француз, Жанно, подъем! — Кричит Кюхельбекер, треся Сашу за плечи. — Вы всё проспите, Осик сказал, что мы едем сегодня в другие два храма на богослужение. -Глист, уймись! — Вопит Пушкин, забираясь под одеяло. -Вильгельм, спасибо, что разбудил. — Улыбается Ваня, садясь на корточки перед кроватью друга. — Можешь идти, я его разбужу. -Там распределение кто куда едет, если хотите поехать вместе — советую поторопиться! Пущин кивает семинаристу, провожая того слабой улыбкой. Юноша убирает за ухо выбившуюся прядь кучерявых волос и кончиками пальцев касается скулы поэта. В груди расцветает необычная нежность, мягкая и бархатистая. Он от испуга отдёргивает руку кидает несмелое «Вставай, пожалуйста» и уходит приводить себя в порядок, надеясь на несмыслящую голову Пушкина. Ему не хочется, чтобы он увидел даже в этом струсившего Ваню. Саша встает с кровати, как только из комнаты выходит Пущин. К его сожалению, ученик не был сонным всё это время: юноша прекрасно всё видел и чувствовал прикосновение Вани. Его щеки слегка поддаются румянцу, и тот всё ещё чувствует невесомую след на своём лице. Все уже давно готовы к выходу, пока Саша наспех завязывает коричневый галстук.

***

Богослужение их группе в этот раз доводилось проводить в Церкви Благовещения Пресвятой Богородицы. Церковь разно-ярусная, крестообразная. Убранство изнутри выглядит роскошно, позолота на рамках блестит в полу-освещенных залах, а фрески играют разноцветными солнечным зайчиками на стенах. Кресты возвышаются над всем миром нашим, и свечи горят ярко, как солнце в День летнего солнцестояния. И если быть честным, для Пушкина нет особой разницы, где покурить и пропустить молитвы, но глаза Вани так влажно сияют при одном взгляде на эту всю религиозную чушь. Крестик на его шее стремится выбиться из-под тонкой ткани рубашки, а руки складываются в известном христианском жесте. Саша остается на Божественную Литургию.

О избавитися нам от всякия скорби, гнева и нужды, Господу помолимся.

Звучат последние строки Великого Славословия, и семинаристы разбегаются, пока за ними не смотрят старшие. В зале никого нет, кроме двух юношей. Ваня продолжает читать всё новую и новую молитву, лихорадочно и неспокойно. Пушкин глядит на его умиротворенный лик, так жадно верующий, неопороченный и абсолютно не сочетающийся с встревоженным голосом. Он не осмеливается подойти, прервать, сказать, что всё кончилось, что всё с ними будет хорошо. Ваня думает о них: Пушкин уверен в этом, и он не хочет прерывать столь чувственное явление. Но Пущин падает на колени, и тут Саша пугается: он подбегает к юноше и обеспокоено поднимает юношу. Мученик глядит на него совершенно по-ангельски, абсолютно благочестиво. В голову ударяет резкий запах благовоний, опьяняя вздорную голову, и случается пик по-истине чистейшей любви. Саша припадает к обескровленным губам своего единственного святого, в которого он непоколебимо верует. Ваня не сразу отвечает, пытаясь понять, что делать. Его спина оказывается стремительно прижата к холодной стене, а дыхание сбито. Свет от свечей падает на его обрамленное рыжими волосами лицо, освещая самый возвышенный лик, достойный быть на иконе. Его щёки мигом заливаются краской, когда юноша аккуратно разрывает нежный поцелуй. -Мы совершаем огромный грех.. — Испугано шепчет Ваня, пока второй покрывает его незапятнанную шею поцелуями. -Любовь не может быть греховна. — Успокаивающе отвечает Пушкин, не смея отрываться от бледной кожи юноши. — Да и к тому же, вспомни библейских Ионафана и Давида, ты мне сам про них читал. -«Душа Ионафана прилепилась к душе его, и полюбил его Ионафан, как свою душу» — Сбивчиво вторит Пущин, перерываемый собственными вздохами. -Я люблю тебя так же. -Отец всегда говорил.. Что моя жена должна быть со святостью Богородицы.. И характером запуганного зайца.. Я не хочу жену, прости раба твоего, Боженька! Пускай грех, но не хочу я.. Пускай и придётся Богу наказать меня за это. -В моих глазах ты уже подобен Богу. — Шепчет Саша, размещая собственное колено между бедёр семинариста. Пущин глухо стонет и сразу стыдливо закрывает лицо руками. — Посмотри на то, как ты прекрасен, bien-aimé, тебе не хватает лишь венца. Ты свят, ты свят! Если и придётся кому-то ответить за нашу любовь в Аду, то это будет на мне. Ты — ангел, Ваня! Саша стягивает с юноши брюки, чувствуя полное согласие со стороны второго. Его тёплые пальцы обхватывают возбужденную плоть Вани, начиная водить вверх и вниз и набирая темп. Юноша сбивчиво дышит, сжимая своей рукой плечо друга. Он готов закричать от наслаждения и умереть от перенасыщения чувствами. Пушкин садится на колени, продолжая своё действие ртом. Перед глазами у Пущина всё размывается, лица на иконах исчезают, лишь фреска прелестно переливается на солнце. Его тело чувствует каждое движение ртом Саши. Он громко стонет, чувствуя как наступает оргазм. Вокруг всё кружится, а всё тело пульсирует. Пушкин смотрит на восхитительное лицо Вани и не понимает, как можно быть таким прекрасным. Он изливается себе в руку в тот же момент, лишь от нескольких прикосновений к своей плоти. -Я.. Люблю тебя, даже если за эти слова меня ждёт распятие. — Произносит Ваня, не осмеливаясь посмотреть возлюбленному в глаза, пока нежные губы Пушкина не касаются его собственных. -И я тебя, mon cœur.