Baiser dans l'église

Минул год. Ученики остаются прежними — чёрствыми и скудоумными, однако Саша с некоторыми нашел общий язык и приятельски болтает каждый день в тучах сизого дыма. Еда — так же отвратна, но при желании у юноши всегда есть возможность достать лишний кусок хлеба или выкрасть чего-то посущественнее у учителей. Комнаты всё ещё ужасно тесные, богослужения — безнравственные, уроки — бессмысленные. А Ваня.. Ваня тоже не меняется: покладистый, тихий, добродушный. Продолжает переписывать конспекты за других по смешной цене, ведь не смеет брать больше; не пропускает ни одно богослужения, единственный отчаянно произнося каждую строку молитвы, и каждую ночь беспокойно спит, ворочаясь, хмурясь и сжимая худую ладонь на гадком постельном белье. Только кое-что всё же изменилось. Теперь он замечен. С ним за партой и на обедах всегда сидит Пушкин; на ужинах — юноша приносит в комнату щи или гороховый суп, потому что Ваня вечно забывает о существовании второго приема пищи (Пущин совершенно не знает, что его друг крадет для него хлеб и три кубика сахара); вместо унылых вечеров появились заветные часы разговоров перед сном. Да, рыжего мальчика всё так же не любят одноклассники, зовут его странным и не обращают никакого внимания, даже когда тот с Сашей, но он никогда и не стремился к расположению мира. Зачем ему это, когда есть хоть один человек, которого можно назвать другом? Человек, который доверяет тебе свои тайны сердца. Юноша, читающий тебе свои стихи в когда-то тоскливые вечера. Именно о стихах и о друге думает Пушкин. Все давно спят — докурили, а Саша лежит и думает о каждом слове друга про свою поэзию. Сегодня вечером юноша поделился написанным на французском стихотворением. Для него сейчас очень важно одобрение и советы человека умнее, чем спичка и, желательно, не такого уязвимого, как эта же спичка. И хотя второго пока не дано, юный поэт всё же поделился своим творением с другом. Как только Саша закончил, второй не смел шелохнуться какое-то время. А затем поднял восторженный взгляд, пару раз повторив: Plus ennuyeux et plus braillard, Que moi-même en personne. Они поговорили ещё немного о проклевывающемся поэтическом таланте. Кровь в маленьком Ване всегда бушевала, когда дело касалось стихотворений друга. А начинающий поэт лишь с восторгом смотрел на такого непривычного Ваню, размахивающего руками и обворожительного в своем воодушевлении. -Ты обязан посвятить себя поэзии! — вторил тряпично-кукольный Пущин. — Если хочешь, конечно.. Из размышлений Пушкина вывел один сдавленный крик. Он вскакивает и видит страшную картину: луна освещает кудрявые волосы и открытые руки, сжимающие подушку. Душный воздух пропускает странные звуки, похожие на крик Венценосного журавля, Ваня надрывается, как-то страшно дрожа и извиваясь. Саша садится возле кровати, слышит среди безмолвных воплей «Катя» и ударяет спящего по щеке. Тот мгновенно просыпается, испуганно откидывая подушку от себя и ощупывая свои запястья. Глаза застилает пелена кристальных слёз, поблескивающих на солнце. -Извини, что разбудил. -Всё в порядке.

***

Перед первым уроком Ваня молчал и всем своим существом показывал, что ему стыдно за случившееся ночью. Маленький набожный мальчик считает себя червем в этом мире, прямо как Давид, поэтому и не считает свои мучения за что-то стоящее и достойное чужого глаза. Саша задал лишь один вопрос «Чье ты имя шептал?», на что получил один стыдливый взгляд щенячьих глаз и кроткий ответ «Сестры». -Эй, Вильгельм, – Ещё один прогул богослужения в комнате товарищей. — А ты не знаешь случаем, нет ли у Пущина сестры? -А что посвататься захотел? — Иронично глядит исподлобья ученик, пытаясь поджечь сигару. — Да вроде не слыхал, знаю лишь про мамку-кухарку и отца священника. «Значит обманул, всё-таки невеста» — думает юноша с непонятно откуда появившейся злобой. Внутри что-то закипает, зубы сжимаются, на лбу вступает испарина. Хочется прямо сейчас ударить хлипкий шкаф позади Кюхельбекера. Почему его самый близкий человек имеет кого-то ближе самого Саши? Она причинила ему боль? Из-за нее он так беспокойно спит? Если бы можно было бить девчонок, на ней бы уже не осталось ни одного живого мечта. «Почему он соврал мне?» -Француз, чё с тобой? — Недоумевающе спрашивает приятель. -Не твоё дело. -Что-то ты борзеешь, дворянин. — Вильгельм встаёт со своего места, подходя ближе к Пушкину. Губы его становятся отвратительно-гниющим изгибом. — Может, тебе врезать? -Хотелось предложить тебе то же самое. -Саша, брось. Что-то случилось с твоей набожной женой-ведьмой? Забудь, он странный. Ты чё так взбесился? -Блять, ты сам напросился. — И два подростковых тела танцуют в драке. -Я тебя ненавижу. — кричит юноша, вновь и вновь ударяя кулаком по челюсти Вильгельма. И в собственном рту тоже появляется вкус холодного металла. «Он чище вас всех» — заканчивает мысль про себя Пушкин, ощущая мерзкий звон в ушах.

***

Сашу наказали. Да, просто за драку в то время, как он воровал, беспределил и бесновался, прогуливая чтение молитв с монастырской водкой. Хотя он ни то что бы уж сильно расстроился наказанию — отстранение от учебы на неделю казалось Божьим благословением. Его даже домой не выгонят-то с вывихом и роскошными багровыми синяками. Кюхельбекера наказали точно так же, однако сегодня крови из него вылилось меньше. Ученик прекрасно понимает, что Вильгельм не сказал ничего такого, чтобы лезть в драку, но непонятное чувство, поселившееся в сердце, завладело Сашей всецело. Хотелось выплеснуть хоть куда-то эти диковинные эмоции, избавиться, опустошиться, но это никак не помогло. Необъяснимая злость так и осталась в сердце непотухаемой лампадкой со скверным запахом воска. Пушкин не знает, как объяснить себе это чувство. Его тело всё жжется и ноет от ссадин и полученных травм, однако жалкая досада никуда не уходит. А ещё сегодня Пущин не ужинал, потому что Саша сидел в медпункте, истекая гранатовым соком. Ещё немного и тот начнет биться в агонии. В комнате никого — по вечерам пятниц все собираются в «Зелёной» комнате и играют в карты. Юноша достает перо и лист бумаги. -Саш.. Зачем.. Ученик вздрагивает от неожиданности, не сразу заметив ещё кого-то подле себя. Пущин неслышно зашёл в комнату, — и пора бы уже привыкнуть к этому — он всегда тихо ходит, — а сейчас встревоженно глядит на повязки и бинты. Он ненавидит драки. Пушкин потирает сиреневую скулу и неловко улыбается, Ваня садится рядом на розоватую от крови постель. -А родители надеялись, что я образумлюсь. — Смеется Саша, ощущаю робкие касания пальцев друга по поверхности поврежденных рук. — Между прочим.. Из-за тебя всё это. -Что? Почему? — Недоумевающе спрашивает Ваня. -Ты мне соврал. — Отчеканивает пострадавший, но затем встречает непонимающий взгляд. — Ну, про сестру. Вильгельм сказал, что нет у тебя никакой сестры, и назвал тебя.. -Господи, что? Подожди, ты думаешь, я лгу тебе, я верно понимаю? А я думал.. Боже! Я прямо сейчас уйду.. -Стой, подожди. — Хватает того за руку Пушкин. — Извини, я должен был узнать всё от тебя. И то, если у тебя правда есть.. Подруга.. Я понимаю, всё в порядке.. И чего я так всполошился.. Пушкин смотрит в пол, в глазах появляются мокрые кристаллики осознания: он не поверил своему бесценному другу и поддался глупым эмоциям. Глупец, дурак, безмозглый недоумок! Ваня сейчас обидится и уйдет: его легко задеть. Да и как он смеет плевать в эту чистую, невинную душу? Как смеет он — грешник дружить с ангелом воплоти? Отвратительно. Его на каторгу отправить мало. Но кажется, Саша чувствует холод тонких пальцев у себя на подбородке. -Всё хорошо. — Еле слышно произносит Ваня, а у самого тоже застыли слёзы на глазах. -Я не люблю эту историю, поэтому и не рассказывал. — Он снова садится на кровать друга, глядя пустыми глазами в окно. — Мою сестру убил отец. Это было на кухне, мне было 9. Раньше я кричал во сне: там всё было так реально, но с возрастом подобные сновидения перестали так сказываться. Я научился подавлять слёзы, когда в очередной раз вижу растерзанный труп сестры. Хотя, видимо, в моей методики есть какие-то неточности.. Да и как это, как один человек имеет право решать жизнь другого человека? Разве можно так? Мой отец разве Бог? Священник не более, но и сестра моя разве была грешницей? Нет, не была. Да даже, если б была.. -Извини, извини! — На лице у Саши застыл ужас. Это было последнее, что он ожидал услышать. «Великомученик!» — Хотелось воскликнуть и упасть тому в колени за всё страдание человеческое, однако из горла выходили лишь непрерывные извинения.. -Я прощаю его.. Прощаю.. И тебя, Саша, прощаю.. Христос завещал прощать..