Jambound

В этом погружении нет ни капли нежности. Шэдоу Милк ударяется, с грохотом прорываясь сквозь слой тьмы внизу, что острыми камнями ломается о его тесто. Он рычит, кусается, всеми зубами и всей яростью, в попытке вытеснить цепляющиеся за него присутствие. Свет. Тёплый и отчаянный, крепко его обвивает, даже когда тот с рёвом обращает свою ярость к небу. Падение головокружительное, тошнотворное — всё ниже и ниже, погружая всё глубже и глубже, пока искажённая реальность не начинает рассыпаться вокруг него. В глазах пляшут пятна света — янтарного, белого, розового, чёрного — сливаясь и закручиваясь вокруг него с ослепительной скоростью. Он не может видеть, не может думать, лишь судорожно цепляется за остатки чувств. За себя самого. Он, крича, запрокидывает голову — и свет содрогается. На мгновение. На короткий, мимолётный промежуток. Этого достаточно. Шэдоу Милк цепляется за окружающую его тьму, бросаясь в её глубины; в одно мгновение ощущение исчезает, ускользая, пока он стремительно падает в небытие. Сон кружится вокруг него, бесформенные пятна принимают расплывчатые очертания, пока море черноты не плавится в небо- Он падает на бок. Сильно. Шэдоу Милк заставляет себя подняться на дрожащих конечностях, его грудь всё ещё вздымается от рассеянного дыхания; земля под ним — молочный силуэт зелени, зыбкое пятно, шелестящее под тем же ледяным ветром, что пронизывает шерсть. Его до сих пор мутный взгляд различает высокие очертания деревьев, окружающих его со всех сторон и прижимающихся друг к другу, пока качаются под бессолнечным небосводом. Высоко над кронами деревьев мелькает яркий свет. Шэдоу Милк бежит. Трава под его лапами хлюпает, словно вода, когда тот мчится вперёд и ныряет в чащу леса. Нет мыслей, нет цели — он пригибается, уворачивается, тяжело дышит, высунув язык из пасти, пока несётся сквозь лес, подобно окружённой со всех сторон добыче. Он не останавливается, не может остановиться; он чувствует присутствие за своей спиной, преследующее его за каждым поворотом. Оно подступает всё ближе и ближе — с тошнотворным, исходящим теплом. Неумолимо, безжалостно — нависающее над ним с протянутыми руками. Шэдоу Милк бросается на землю; она рушится под ним, раскалываясь, словно стекло, и тот проваливается в чёрную бездну. Он снова падает. Сон искажается, обвивается вокруг тела, тянет за его тесто, пока Шэдоу Милк жмурит глаза и отчаянно цепляется за себя. Чернота расплывается и сливается, тогда как цвет и форма извиваются в агонии под его веками; Шэдоу Милк выдыхает сквозь стиснутые зубы, пока реальность раскалывается с отвратительным треском. Вспышка света заставляет его распахнуть глаза; зрение плывёт, пока сон принимает новый облик: размытые очертания проясняются, превращаясь в возвышающиеся книжные шкафы, разбросанные бумаги, раскинувшийся перед ним письменный стол. Слабое мерцание свечей отбрасывает тени на стены, пока воск стекает на пол. Шэдоу Милк сидит с пушистым пером в ладони. Он поднимает руку и касается гладкого, бесшёрстного теста. Он — это он сам. Перед ним море безликих Печенек, заполнивших его кабинет; в доспехах, украшенных давно утерянными гербами, гордо стоящих под знамёнами, закопчёнными и изорванными. Их гневные слова наполняют воздух, как туман — неразборчивые, несогласные звуки, текущие мутной водой сквозь разум Шэдоу Милка. Они кричат друг на друга, ударяя по столу латными перчатками и жестикулируя во все стороны. Пустой взгляд Шэдоу Милка следует за их движениями, скользя к окну, что ныне зловеще нависает над всеми. Снаружи — столкновение красок. Дым и пламя облизывают воздух; грохот земли, распадающейся под пятками чего-то гораздо, гораздо большего, чем кто-либо когда-то знал. Рёв Бистов, разрывающий воздух, над которым они заявляют свои права. Громадные, чудовищные силуэты разрывают саму землю, что держит их цепи. Его цепи. Очередной удар по столу — они злые. Отчаянные. Им нужны ответы. Он их не даст. Чья-то рука касается его собственной; Шэдоу Милк рассеяно поднимает взгляд и видит перед собой простого солдата, его глаза нежные, печальные- Гетерохромные. Молочная пара синего и золотого. Шэдоу Милк вырывает руку, отшатываясь назад; сон тает, тьма сметает каждый след цвета. Солдат исчезает, облик рассыпается, как пыль, а на его месте вновь мерцает тот самый свет. Мгновение — словно сам свет колеблется, не решаясь приблизиться. Шэдоу Милк взмахивает рукой; стена тьмы взмывает между ними, скрывая свет из виду. Он снова бежит. На каждом шагу спотыкается, всё глубже увязая в чёрной жиже, пока Шэдоу Милк изо всех сил пытается удержаться на ногах. С каждым вздохом сон резко меняется: он пробирается сквозь снег, застревает в песке, шатается под завалами растительности, что душит воздух жужжанием насекомых. Ветер свистит в горных долинах, море поглощает, тянет его на дно, пока Шэдоу Милк наконец, наконец не падает на колени. Грудь тяжело вздымается, пока он изнеможённо и с пустым взглядом смотрит на свои руки- Руки, плотно оплетённые серебристыми, мерцающими нитями. Шэдоу Милк отшатывается, размахивая ими в попытке скинуть нити; но каждое резкое движение лишь затягивает их сильнее. Они врезаются в его тесто и скребут по полу, даже когда тот откидывается назад как можно дальше- Чтобы увидеть лишь безвольную, золотую фигуру, волочащуюся за ними. Лёд сковывает его джем. Шэдоу Милк бросается вперёд, острые зубы вонзаются в нити; он тянет, дёргая головой из стороны в сторону, прикладывая все усилия, чтобы их разорвать. Нити держатся крепко — не рвутся и не поддаются. Они озорно сверкают, насмехаясь над его отчаянием. Их смех взмывает в воздух с каждым хриплым вздохом, закручиваясь вокруг него, пока Шэдоу Милк тщетно борется; насмешливые голоса превращаются в знакомый, злобный хохот, отдающийся эхом в его тесте. Мягкая, зловещая мелодия пляшет в окружающих его тенях. Нити резко взлетают вверх, вздёргивая руки Шэдоу Милка высоко над головой; его поднимает в воздух, и он повисает, покачиваясь и вращаясь с тошнотворно знакомым ощущением. Его тело бессильно висит, пока тот устало поднимает взгляд — на ту самую отвратительную улыбку, скалящуюся сверху на него. Сверкающие гетерохромные глаза сморщились от веселья, пока Шэдоу Милк раскачивается взад-вперёд в такт нежной, искажённой мелодии. Что случилось? Голос над ним насмехается, извращённо и точно копируя его собственный. Я думал, ты любишь играть. Резкое, дёргающее движение — тело Шэдоу Милка отбрасывает в сторону, и он содрогается от рывка. Тесто растягивается, болезненно стягивается, пока нити туго сжимаются — а улыбка становится лишь шире. Ну же. Разве это не весело? Разве не этого ты хотел? Надвигающееся на него существо чудовищно, само его присутствие подавляет все чувства до точки небытия. Это чудовище с его улыбкой, его лицом, нежно воркующий и обнажающий свои заострённые зубы в злобной ухмылке. Когтистая рука тянется к нему, сжимая так крепко, что вырывает весь воздух из его лёгких. Голова Шэдоу Милка падает вперёд; он делает последний вдох, глаза закрываются. Что-то блеснуло на периферии его зрения — это единственное предупреждение, которое он получает. Свет вырывается наружу; ослепительный, жгучий, когда сквозь тьму раздаётся сдавленный крик. Шэдоу Милк чувствует, как хватка существа ослабевает — он выскальзывает из его лап, нити вокруг него растворяются, и тот обессиленно падает в бездну- Но чья-то рука крепко сжимает его запястье, удерживая в воздухе. Глаза Шэдоу Милка слабо приоткрываются, и он видит перед собой Труслесс Реклюза, смотрящего на него пустым взглядом. Тот медленно спускается вниз, постукивая посохом по земле; Шэдоу Милк опускается рядом с ним, ноги находят опору во тьме, и он на мгновение пытается удержать равновесие. Всё это время Труслесс Реклюз крепко держит того за запястье, холодный взгляд скользит по чертам его лица. Он молчит, пока дыхание Шэдоу Милка постепенно не замедляется, на него накатывает усталость, и гнетущая изнемождённость оседает глубоко в груди. Короткий выдох; Шэдоу Милк вновь поднимает глаза на того, кто всё ещё молча смотрит на него. Он устало склоняет голову, его взгляд скользит по знакомым очертаниям мантии, которую он сам и стилизовал; идеальный узор для идеальной куклы. Холодный и прекрасный, и в то же время равнодушный и ядовитый. Тот, кто был им выбран, чтобы остаться с ним навсегда. Глаза Шэдоу Милка не спеша закрываются — после чего тот медленно качает головой в знак отказа. Когда он вновь открывает глаза, иллюзия исчезает. Пьюр Ванилла нежно на него смотрит. Колени Шэдоу Милка подгибаются против его воли; он со стоном оседает на пол, пока Пьюр Ванилла быстро наклоняется, чтобы того подхватить. Они вместе опускаются — Шэдоу Милк, заваливающийся вперёд, и Пьюр Ванилла, прижимающий его к себе. Они стоят на коленях во тьме, и между ними растягивается мягкая тишина. Шэдоу Милк слишком измотан и истощён, чтобы предпринимать что-то, кроме как позволить своему лицу уткнуться в чужое плечо, его руки безвольно свисают по бокам. Пьюр Ванилла поднимает руку, с привычной нежностью убирая выбившуюся прядь волос с лица Шэдоу Милка. Прикосновение тёплое, под тестом раздаётся лёгкая пульсация. Шэдоу Милк больше не видит сон. Когда он, наконец, открывает глаза, окружающая их тьма уже рассеялась; вокруг него формируются смутные очертания реальности, пока изодранные остатки его комнаты медленно не проникает в сознание Шэдоу Милка. Они до сих пор вместе стоят на коленях, окружённые разбросанными обломками и свежими трещинами на полу — раскрошившихся под весом его когтей. Его звериная форма исчезла, растаяла, оставляя того таким, каким он был прежде; но всё же без меха, покрывавшего его тело, ночной воздух вокруг них несёт неприятную ему прохладу. Холодно. Слишком холодно. Шэдоу Милк вздрагивает, напряжённо вжимая плечи; Пьюр Ванилла придвигается ближе, окутывая его крепким теплом рук. Тишина наполняет комнату, проникая в его тесто, пока Шэдоу Милк позволяет себя просто держать. В нём ни осталось ни капли борьбы — только истощение и горький привкус во рту, когда объятия Пьюр Ваниллы крепчают, нежно того сжимая, словно пытаясь удержать на месте. Бессмысленный жест. Шэдоу Милк слишком устал, чтобы снова сбегать. Тихий вздох; дыхание Пьюр Ваниллы мягко щекочет шею Шэдоу Милка. Он слегка отстраняется и ведёт рукой вниз, подцепляя Шэдоу Милка под подбородок и поднимая его вверх, словно пытаясь побудить того встретиться взглядом. Глаза Шэдоу Милка опускаются и отводятся. Он отказывается. Звук, мягкий и нежный, — Шэдоу Милк? Бесполезно. Глупо. Здесь больше никого нет, кроме двух жалких половинок одного несчастного целого, стоящих на коленях посреди обломков. Ещё одно нежное касание — рука, проводящая по его волосам, — Я хотел бы тебе кое-что показать, — пауза, — Ты позволишь? Бессмысленная чушь. Чтобы изменилось, если бы он ответил “нет”? Шэдоу Милк не поднимает глаз; он не отвечает, не сопротивляется. Может, если он будет тихим, может, если останется неподвижным и молчаливым достаточно долго, то Пьюр Ванилла просто встанет и уйдёт. Рука опускается на затылок, — Пожалуйста? Тщетно. Глаза Шэдоу Милка вновь закрываются — остатки сопротивления пропадают под воздействием полного истощения, — Делай что хочешь, — сипло выдавливает он. Пьюр Ванилла шевелится, шурша мантией; лёгкое касание ладони к броши — единственное предупреждение, которое получает Шэдоу Милк, прежде чем мир снова начинает таять. Но на этот раз это не падение — нет резкого провала, нет уносящей его бури тьмы. Реальность просто смещается, просто делает шаг вперёд и тянет того за собой, ухватив за запястье. Сцены сменяются перед глазами, словно мерцающий экран, — обрывки воспоминаний мелькают с каждым утомлённым морганием его глаз. Образы шпиля, полумесяца, извивающегося лабиринта его собственного дизайна расстилаются перед ним. Он видит себя, оскалившегося в уродливой ухмылке, с тростью в руке; видит шок, ярость, охватывающие его, когда тот проклятый свет растекается по некогда безупречному небу. Видение толкает его вперёд; Шэдоу Милк спотыкается, поднимает взгляд — и обнаруживает себя в собственной комнате. Он наблюдает, как взмахивает тростью, как от простого движения пальцев разносится волна разрушения. Он смотрит, как его двойник оборачивается, улыбаясь во все зубы, со всей злобой — пока сцена вновь не расплывается. Он сидит на кровати, нежно поддерживая рукой своё лицо — лицо смягчённое, успокоенное неохотным принятием. После этого образы проносятся всё быстрее в вихре воспоминаний, кружащих, как порывы ветра. Плюшевая кукла, сжатая в руках. Шахматная фигура, исчезающая в глотке его двойника. Смех, разделённый между ними. Улыбка, искренняя, наполненная весельем, а не злобой. Тепло, что оседает в его груди. Гнев. Ярость. Ослепительный свет, сражающийся с тьмой, цепляющийся за его конечности. Холодный взгляд знакомой, прекрасной женщины, от которого сердце в замешательстве сжимается. Тоска и страдание, переплетающиеся вместе, пока тот смотрит в наполовину опустевшую кружку. Снова его собственная улыбка, нависшая над ним в постели с дразнящей усмешкой и кокетливым блеском в глазах. Лёжа рядом, рука запутывается в его волосах. Разлука. Воссоединение. Блаженство, которое плывёт рядом с пугающим теплом в груди, когда он смотрит вниз на своё спящее лицо. Волчья пасть нависает над ним, готовая вонзить клыки. В уголках глаз мелькает влага. Шэдоу Милк судорожно вдыхает; видение рассеивается, уступая место реальности. Его глаза остаются закрытыми, но он ощущает, как ночной воздух снова касается его теста, и слышит собственное сердцебиение, болезненно стучащее в ушах. Объятия Пьюр Ваниллы не ослабли, тепло чужого тела является искажённой формой утешения, когда Шэдоу Милк прячет лицо в его плечо. — Почему? — слабо хрипит он. Рука на его щеке слегка сжимается, — Потому что ты гораздо больше, чем просто зверь, которого нужно бояться. Шэдоу Милк выдыхает, грудь сотрясается от его дыхания, — Ты боишься меня. Я знаю, что боишься. — Иногда, — рука поднимается, нежно проводя по его волосам, — Иногда мне кажется, что ты тоже боишься меня. На это не находится ответа; Шэдоу Милк лишь замирает, когда рука Пьюр Ваниллы проходит по его лбу. — Но, — мягко продолжает он, — Это не меняет моих желаний. Я хочу быть с тобой не из страха, Шэдоу Милк. Моё стремление остаться с тобой рождено убеждением, а не ужасом, — пауза, — И именно поэтому, я думаю, есть то, за что мне стоит извиниться. Вспышка любопытства, недоверия, — Что? Пьюр Ванилла шевелится; Шэдоу Милк чувствует, как его осторожно переворачивают на бок, и он приваливается к другому. Рука, удерживающая его, всё ещё тёплая, всё ещё крепкая — другая ладонь опускается, обхватывая руку Шэдоу Милка, — Потому что я использовал эту правду против тебя, — лёгкое сжатие, — Я спрятал ложь за её завесой и скрыл свои намерения, чтобы победить тебя. Возможно, тогда это было необходимо, но теперь я не вправе винить тебя за то, что ты сомневаешься в её искренности. Глаза Шэдоу Милка трепещут, брови гневно хмурятся, — Лжец. Труслесс Реклюз никогда не собирался оставаться со мной. Ещё одно сжатие, — Нет, — утверждает Пьюр Ванилла, — Эти слова — не его правда. Но моя. — Лжец, — с шипением повторяет Шэдоу Милк; он упирается ладонью в грудь Пьюр Ваниллы, отталкиваясь и выпрямляясь, чтобы взглянуть на него свирепым взглядом, — Думаешь, твои глупые, милые словечки вновь меня одурачат? Я не верю тебе. — Я знаю, — Пьюр Ванилла поднимает руки, мягко обхватывая ладонь, что толкала его в грудь, — И за это я прошу прощения. — Ой, заткнись, — Шэдоу Милк вырывает руку и, шатаясь, встаёт на ноги, — Серьёзно, Нилли? Это всё, на что ты способен? Жалкая попытка устроить вечеринку жалости в надежде, что я опять начну играть с тобой в притворство? — он неуверенно качается; комната плывёт перед глазами, но он всё равно старается пронзить того ухмылкой, — Я прекрасно знаю, что ты обо мне думаешь. — Не думаю, что ты знаешь, — Пьюр Ванилла, опираясь на посох, встаёт следом и, выпрямляясь до отвращения устойчиво, встречает взгляд Шэдоу Милка, — Иначе ты бы знал, что я уже простил тебя за произошедшее со мной в шпиле. Ухмылка Шэдоу Милка становится злее, — Лжец. — Разве не ты, — спокойно отвечает Пьюр Ванилла, — Говорил, что нужно научиться принимать уродливые истины? — Тебе это снилось, — рычит Шэдоу Милк, — Я видел. Я знаю. — Да, — согласие Пьюр Ваниллы звучит легко, без колебаний, — То, что я простил тебя, не означает, что я забыл. И не означает, что это не оставило на мне следа. — И что? — Шэдоу Милк насмешливо размахивает рукой; комната опасно кренится, и он поспешно переводит дыхание, — Это всё? Ты просто прощаешь меня. Вот так просто. И ты… — он лающе смеётся, — Ты правда думаешь, что я в это поверю? Неужели твоя ложь стала настолько жалкой и отвратительной? Взгляд Пьюр Ваниллы спокойно скользит по фигуре Шэдоу Милка; тот в ответ оскаливается. Пьюр Ванилла чуть наклоняет голову, словно раздумывая, после чего говорит: — Помнишь тот трюк, который ты разыграл со мной у ворот шпиля? Шэдоу Милк моргает, слегка отшатываясь, — Что? — С тем солдатом, — взгляд Пьюр Ваниллы остаётся спокойным, веки слегка опущены, — Он умирал, и я… я пообещал ему, что с ним всё будет хорошо. Хотя надежды не было, я солгал, потому что верил: эта ложь принесёт больше утешения, чем правда в его последние минуты. Он сглатывает, нервно усмехаясь, — Ха! Принимаем близко к сердцу, да? — Из всех твоих трюков, именно этот впервые заставил меня почувствовать, что ты действительно понимаешь меня, — взгляд Пьюр Ваниллы на мгновение обращается вверх, к посоху, — Твоя иллюзия была не первым таким моментом в моей жизни, и, вероятно, не последним. Шэдоу Милк щурит глаза, — В чём смысл? Пьюр Ванилла поднимает руку, касаясь броши на груди, — Я заботился о многих и многих терял — на поле боя и за его пределами. Я сражался до изнеможения, пытаясь исцелить то, что не поддавалось исцелению; вёл бессмысленную битву в надежде спасти тех, кого любил… или тех, кого любили другие, — его взгляд блуждал по комнате; молочные глаза расфокусированы и нахмурены, — И всё же, несмотря на все мои провалы, меня прощали. Те, кто крошился на моих руках, семьи тех, кто пал, защищая меня. Я помню их лица — каждой Печеньки, которую я не смог спасти, и тех, кому пришлось жить дальше без них. На миг повисает тишина; плечи Шэдоу Милка напрягаются, он замирает в ожидании, когда Пьюр Ванилла поднимает на него взгляд, — И? — шипит он, голос дрожит гораздо сильнее, чем ему бы хотелось. — Они простили меня. Все до единого, без раздумий. Но сам я себя так и не простил, — губы Пьюр Ваниллы тронула маленькая, печальная полуулыбка, — Даже сейчас. Кулаки Шэдоу Милка сжимаются, — И чего ты добиваешься? Моего сочувствия? Моего понимания? В чём смысл? — Смысл в том, — просто отвечает Пьюр Ванилла, — Что прощать других куда легче, чем себя самого. Шэдоу Милк отводит взгляд, ощущая мерзкий, глухой пульс в своём Соул Джеме, — Ты старый дурак. — Возможно, — Пьюр Ванилла делает шаг вперёд; Шэдоу Милк неосознанно отступает на полшага назад, — Однако, — продолжает Пьюр Ванилла, — Могу ли я задать тебе вопрос? Усмешка; Шэдоу Милк по-прежнему смотрит куда угодно, только не на него, — Знаешь, невежливо спрашивать о вещах, которые ты всё равно собираешься сделать. — Справедливое замечание, — бормочет Пьюр Ванилла; Шэдоу Милк без труда представляет отвратительную улыбку на его лице, — Хорошо. Тогда скажи мне вот что. Если бы я ударил тебя в ту ночь — ты бы посчитал это справедливым? Шэдоу Милк резко поднимает на него взгляд, брови мгновенно хмурятся, — Прости что? — Если бы я ударил тебя, — повторяет Пьюр Ванилла, — Было бы это справедливо? — он наклоняет голову, его выражение становится неожиданно мрачным почти смертельно серьёзным, — Ты манипулировал мной, мучил меня. Ты заставил усомниться меня во всём, чем я был, и сломал меня, чтобы подчинить себе. Даже в моменты доброты, твоя жестокость не знала границ. Ещё один шаг назад; Шэдоу Милк стиснул зубы, напрягаясь, пока Пьюр Ванилла просто идёт вперёд, мгновенно сокращая дистанцию между ними. — Скажи мне, — продолжает Пьюр Ванилла, пристально на него глядя, — Если бы я обошёлся с тобой так же жестоко, как и ты со мной, что тогда? Если бы я ударил тебя, изгнал, причинил ту же боль, что и ты причинил мне — было бы у тебя хоть малейшее право возражать? — Хотел бы я посмотреть, как ты это делаешь, — рычит Шэдоу Милк в ответ. — Уверен, ты бы хотел, — Пьюр Ванилла выпрямляется, и его серьёзность переходит в пугающее спокойствие, — Но я не угрожаю тебе. Лишь говорю: если у меня было право поступать с тобой жестоко, — он слегка улыбается, — Значит, у меня также есть право поступать с тобой по-доброму. Шэдоу Милк фыркает, хрипло усмехаясь, — Это ещё хуже. — Знаю, — Пьюр Ванилла склоняет голову, его взгляд по-прежнему устремлён на Шэдоу Милка, даже когда тот отворачивается, — Я понимаю, что возлагаю на тебя гораздо большую ношу, чем ты когда-либо хотел. Но я всё же настаиваю на том, чтобы спросить, — он поднимает руку, касаясь своей груди, улыбка становится глубже, полная открытой нежности, — Шэдоу Милк, не мог бы ты выдержать жестокость моей доброты? Снова смех, всё громче и громче вырывающийся из груди, когда Шэдоу Милк мотает головой, зарывшись руками в волосы, — Ты… — смеётся он, задыхаясь от речи, — Такой дурак. — Возможно, — Пьюр Ванилла протягивает и кладёт руку ему на плечо; Шэдоу Милк вздрагивает от этого прикосновения, — Тогда позволь мне быть дураком. — Ты… — Шэдоу Милк уже едва дышит, слова захлёбываются в истерическом смехе, подступающему к горлу, — О, ты с-совершаешь ошибку. — Возможно, — повторяет Пьюр Ванилла; вторая рука тянется вверх, с поразительной нежностью охватывая щеку Шэдоу Милка, — Тогда позволь мне совершить эту ошибку. Шэдоу Милк жмурит глаза, закрывая лицо руками. Он не хочет смотреть, не может. Ему плохо, его лихорадит — внутри всё скручивается, словно в животе змеи, тот качается на ногах, даже когда руки Пьюр Ваниллы удерживают его на месте. Шэдоу Милк чувствует холод и дрожит от ощущения, пока присутствие Пьюр Ваниллы пылает перед ним. — Это повторится, — хрипло шепчет Шэдоу Милк. Мягкое бормотание, — Я знаю. — Я снова буду причинять тебе боль. — Я знаю, — рука Пьюр Ваниллы ласково скользит по его щеке, — Боюсь, я тоже буду причинять тебе боль. Но у нас вся вечность впереди, чтобы всё исправить. Шэдоу Милк вновь лающе смеётся; сама боль вырывается из его горла, когда он отчаянно хватается за своё лицо, — Я так устал, — хрипит он, голос скорее щебечущий, чем шипящий, — От этого. Всего этого. — Тогда иди в постель. Моргание; Шэдоу Милк чувствует, как его запястья бережно обхватывают, опуская руки с лица. Он безмолвно смотрит на нежную улыбку Пьюр Ваниллы, собственное лицо застывает в полном недоумении. — Что? — Иди в постель, — мягко повторяет Пьюр Ванилла, — Ты выглядишь уставшим. Ты вообще спал? – Я… — Шэдоу Милк ещё раз моргает, истерика отступает, вытесненная неприкрытой недоверчивостью, — Нет? Это не… — он мотает головой в попытке собрать внезапно рассыпавшиеся мысли. — Я тоже плохо спал, — Пьюр Ванилла всё ещё смотрит на него, слегка склонив голову с лёгкой улыбкой, — Мне вечно снятся ужасные сны. Шэдоу Милк напрягается. — Но, — продолжает Пьюр Ванилла, нежно, но уверенно сжимая его запястья, — Я думаю, у меня есть решение. Он сглатывает; его тревожный взгляд отводится в сторону, пока Шэдоу Милк обдумывает все варианты. Желание отказаться и любопытство борются внутри, темнотой клубясь в груди — любопытство в конце концов побеждает, — Какое? — В ту ночь, когда ты вернулся, — мягко говорит Пьюр Ванилла, — Мне приснился тот же сон. Но… — его улыбка становится чуть глубже, чуть теплее, — Проснувшись, я обнаружил, что кошмар не смог держать моё сердце в своих тисках, как во многие другие бессонные ночи. Шэдоу Милк закрывает глаза. Он знает ответ, знает, что тот скажет, и всё же вопрос хрипло срывается с его губ, — Почему? — Потому что там был ты, мирно спящий рядом со мной, — Пьюр Ванилла опускает его запястья, только чтобы притянуть Шэдоу Милка в объятие, в которое тот безвольно падает, — Потому что, — вздыхает Пьюр Ванилла ему в шею, — Я знаю, что ты больше не хочешь по-настоящему причинить мне вред. Гнев вспыхивает мгновенно, рефлекторно; пальцы Шэдоу Милка сжимаются, когда горькая ярость пульсирует в его Соул Джеме — но уже в следующий миг его накрывает тошнотворная, содрогающаяся печаль. Он поднимает руки и в отчаянии цепляется за мантию Пьюр Ваниллы, уткнувшись лицом ему в плечо. Дрожь, сотрясающая его тело, кажется противоречивой лихорадочному отчаянию, клубящемуся в его джеме; Шэдоу Милк скалит зубы, безрезультатно вгрызаясь в складки воротника Пьюр Ваниллы. Шэдоу Милк ненавидит его. Он ненавидит его, ненавидит его, ненавидит его. Пьюр Ванилла наклоняет голову и нежно целует щеку Шэдоу Милка, — Пойдём спать, — тихо шепчет он. Шэдоу Милк с силой зажмуривает глаза, вонзая когти и выдыхая чистую, необузданную, всепоглощающую ненависть — а затем наконец хрипит в ответ: — Ладно.