Jambound

Шэдоу Милк никогда не входил в число тех, кто придерживается расписания. Когда-то, в прошлом, у него был хоть какой-то план на день, но эта концепция была отброшена сразу, как только он избавился от своего жалкого прежнего «я». С тех пор он наслаждался свободой в полной мере, способностью выбирать, когда и где ему хочется быть — полным удовлетворением от того, что он может следовать лишь своим прихотям, не отягощаясь ни каплей ответственности. Но теперь его дни кажутся слишком загруженными; не специально, он ничего не высекал на камне — но всё же кажется, словно у него внезапно появился внутренний распорядок, по которому он внезапно живёт. Разумеется, просыпается он не раньше половины первого. После пробуждения всё примерно одинаковое — бодрый зевок, энергичное потягивание и какой-нибудь утащенный с кухни завтрак. После еды и после того, как он терроризирует случайную унылую маленькую Печеньку, которая слишком долго на него смотрела в холе, Шэдоу Милк раз за разом обнаруживает себя бродящим по коридорам в ленивой погоне за одной и той же слишком знакомой добычей. К своей радости он обнаружил, что ему очень нравится присутствовать на собраниях Пьюр Ваниллы. Привлекательность, непременно, обуславливается роскошным теплом плаща Пьюр Ваниллы — идеальное место для дремоты, чтобы скоротать часы, когда ему того захочется. Тем не менее большую часть времени он проводит в бодрости, устроившись в тени на плече Пьюр Ваниллы, слушая, как другие Печеньки обмениваются мнениями почти обо всём на свете. Торговые соглашения, королевские аннулирования, опасные слухи о зловещих культах, поднимающихся на границе, — каждая мелочь обсуждается за величественными столами, в то время как Пьюр Ванилла молча восседает во главе. Это интересно, даже больше, чем Шэдоу Милк придавал этому значения. Его безграничные знания, не имевшие себе равных среди других Печенек, всё же ограничены в событиях, произошедших после его заточения. Пьюр Ванилла заполнил некоторые пробелы в ходе их игр, однако многое для Шэдоу Милка остаётся совершенно незнакомым. Даже если другие Печеньки довольно скучны, информация, которую Шэдоу Милк впитывает как губка, — нет. Что не означает, будто среди Печенек нет тех, что уж слишком скучны. Пьюр Ванилла, не без изрядной доли веселья, втайне прозвал Шэдоу Милка своеобразным «таймером» — роль, которой Шэдоу Милк с большим удовольствием пользуется, чтобы держать сановников в напряжении. Хотя агония заточения и сточила его терпение, Шэдоу Милк всё же не лишён разумности. Есть предел терпения, толика снисхождения, которую тот дарует, сидя в темноте на плече Пьюр Ваниллы и наблюдая, как мягкие доводы понемногу превращаются в открытые препирательства. Шэдоу Милк не против этой части. На самом деле ему это даже нравится. Смотреть, как безупречные, сдержанные делегаты скатываются до хмурых взглядов и издёвок — лучшая часть этой игры. Но всё же — таймер есть. Он немного капризен, полностью зависит от настроения Шэдоу Милка и обсуждаемой темы. Иногда он позволяет особенно обаятельным Печенькам говорить немного дольше, иногда скрупулёзные замечания самого Пьюр Ваниллы удерживают руку Шэдоу Милка ещё на час или около того. Но в конечном итоге, его мера терпения достигает нуля. После этого может произойти множество вещей. Иногда Шэдоу Милк сотрясает помещение мощным толчком; иногда он погружает пространство в мгновенную темноту, прежде чем позволяет свету медленно вернуться на своё место. Он играет с гравитацией, зловещим хохотом, даже с тенью гигантского зверя, проносящегося за окнами, прежде чем внезапно исчезнуть. Всё это действенно, мгновенно вызывая реакцию, — и неизменно сопровождается одной и той же безмятежной фразой Пьюр Ваниллы. — Прошу прощения, — нежная улыбка, прижатая к груди рука, — Похоже, мой гость становится немного беспокойным. Пожалуйста, продолжайте. Несмотря на спокойные заверения Пьюр Ваниллы, собрания после этого всегда быстро заканчиваются. Язвительные споры растворяются в поспешных обещаниях; презрительные усмешки превращаются в неловкие улыбки. Шэдоу Милка бесконечно радует, с какой лёгкостью политики готовы отложить свои разногласия после простого оскала его клыков. Неуверенность, пронизывающая их нервные взгляды, делает это ещё слаще; они знают, что он наблюдает, но никогда не знают откуда или как. Именно так, как нравится Шэдоу Милку. — Знаешь, — замечает Пьюр Ванилла однажды вечером, занимаясь вязанием в своём кресле, — Из тебя вышел бы хороший политик. — Я был хорошим политиком, — Шэдоу Милк лениво парит в воздухе, заложив руки за голову и глядя в окно спальни, — Поверь, оно того не стоило. — Серьёзно? — Пьюр Ванилла поддевает свободную петельку, — Ты, кажется, получаешь удовольствие, присутствуя на моих собраниях. — Ты, кажется, получаешь удовольствие от моего присутствия. Пьюр Ванилла поднимает взгляд с тенью улыбки на своих губах, — Ты поддерживаешь бодрый темп. — Видишь? — Шэдоу Милк переворачивается в воздухе и подпирает щёки руками, — И ты разве не благодарен? Ни одной пятичасовой скукотищи рядом со мной. — Это правда, — тянет Пьюр Ванилла, — Хотя ты, конечно, добавляешь делегатам несколько новых седых волос. И я не думаю, что ты дал спору о молочной ферме развиться как следует. Шэдоу Милк пренебрежительно машет рукой, — Если крошечного землетрясения достаточно, чтобы они за пять минут перестали ссориться — значит, это изначально не было важно. Пьюр Ванилла недоверчиво приподнимает бровь, не отрывая взгляда от вязания, — Тебе стало скучно. Шэдоу Милк усмехается в ответ, — Мне стало скучно. — Тебе не обязательно там оставаться, если это тебе надоедает, — Пьюр Ванилла продевает новую нить в иглу, — Хотя я и ценю твою компанию, я выдерживал и гораздо худшие ещё более затянутые встречи. — Ты слишком мягкий, — Шэдоу Милк опускается до уровня его глаз, наклоняясь, чтобы рассмотреть изделие Пьюр Ваниллы. Оно представляло собой простую платочную вязку — плавный узор из золотых и белых нитей, приятно сочетающихся между собой, — Они будут держать тебя там часами, если ты им того позволишь — а ты позволишь. — Возможно, — Пьюр Ванилла откладывает вязание на свои колени, его глаза полуприкрыты, но на лице видна лёгкая улыбка, — Это было бы так ужасно? — Естественно, — Шэдоу Милк скрещивает руки на груди, — Ты и так до ужаса скучный. Если я тебя оставлю гнить на том стуле, ты превратишься в такого же пустоглазого автомата, как и все остальные. Честно говоря, я делаю тебе одолжение. — Скучный, м? — губы Пьюр Ваниллы дёргаются в улыбке, — Звучит, словно я тебя разочаровываю. Шэдоу Милк неодобрительно хмыкает, — Конечно, разочаровываешь. Перед тобой стоит самая интересная Печенька на свете, а ты вяжешь последние тридцать минут. — Мне нравится вязать, — спокойно отвечает Пьюр Ванилла. — Скукотища, — повторяет Шэдоу Милк, театрально вздыхая, — Честно. Почему я вообще стараюсь? Пьюр Ванилла бросает на него оценивающий взгляд, на его губах играет улыбка, — Интересно, — тянет он, — Если бы я однажды не смог отвлечься от своих дел для того, чтобы потакать каждому твоему капризу — сгорело бы моё королевство? — Мгновенно, — отвечает Шэдоу Милк, хлопая ресницами, — Хочешь проверить? Пьюр Ванилла лишь усмехается, — Даже думать об этом не хочу, — он кивает в сторону двери, — Тогда спустимся вниз? Это стало чем-то вроде негласного ритуала между ними: после заката солнца, когда персонал уже разошёлся, Пьюр Ванилла уводит их на кухню на вечерний перекус. Обычно это что-то простое, ничего, что требовало бы много приготовления с их стороны. Остатки круассанов с утреннего бранча, пара мисок Джемового Рагу, подогретых на плите, — вполне подходящие блюда, даже если они и не представляют собой ничего выдающегося. Всё, что требует слишком много усилий, сразу отпадает — и на то есть веская причина. Пьюр Ванилла — на удивление плохой повар, в чём Шэдоу Милк имел неудовольствие убедиться. — Соль и сахар выглядят одинаково, — однажды пробормотал Пьюр Ванилла с набитым пиццей ртом, — Это не моя вина. — Ты сжёг миску замороженных фруктов, — тут же парировал Шэдоу Милк, — Твоё зрение здесь ни причём. Пусть перекусы довольно скромны, они всё же насыщают; ещё важнее то, что в тишине кухни открывается путь для новых разговоров, которые затягиваются далеко за полночь. Хотя вечерние прогулки Пьюр Ваниллы редко выходят за пределы садов и овечьих пастбищ, где банальность выбранных им маршрутов с каждой новой беседой всё меньше волнует Шэдоу Милка. Эти встречи открыли для него совершенно новое поле для вопросов — дразнящие обрывки текущих событий, которые Шэдоу Милк с жадным интересом выпрашивает у Пьюр Ваниллы, добиваясь более подробной информации. Другие Печеньки могут быть в лучшем случае утомительными, но их бесконечно меняющаяся драма — совсем другое дело. Помимо впитывания последних сплетен, их разговоры часто уходят далеко за рамки слухов, которые Пьюр Ванилла слишком уж быстро опровергает. Более долгие беседы проходят под звёздами — во время прогулок по пастбищам или по извилистым дорожкам королевского сада. Темы меняются столь же непредсказуемо, как и настроение Шэдоу Милка: одни вечера уходят на разбор политической обстановки между соседними королевствами, а другие превращаются в почти академические обсуждения местных легенд и мифов. Обширные познания Шэдоу Милка раньше превращали его беседы с другими Печеньками в лекции — но осведомлённость Пьюр Ваниллы о новом, о ещё неизведанном, держат его в восхищённом напряжении. Однако его любимой темой для обсуждений остаётся философия. «Ложь — основа выживания в природе» Никаких вступлений не требуется; Шэдоу Милку достаточно выбрать тему, озвучить свою точку зрения — и Пьюр Ванилла тут же подхватит разговор. Сегодня вечером их застали в беседке теплицы: Шэдоу Милк устроился на заборном столбике, изящно скрестив ноги, а Пьюр Ванилла низко склонился над цветами, ухаживая за ними. Лунный свет, проникающий сквозь стеклянные панели в потолке, заливает помещение мягким, ослепительным сиянием — это было бы действительно приятное место, если бы воздух не был так отвратительно пропитан ароматом лилий. — Интересно, — откликается Пьюр Ванилла в ответ, наклоняя лейку над ближайшей клумбой, — Примеры? — Взять вот твои драгоценные растения, — Шэдоу Милк лениво взмахивает рукой в сторону сада, — Орхидеи, к примеру, печально известны своим обманным способом опыления. Они эволюционировали специально для того, чтобы маскироваться и привлекать насекомых с помощью мимикрии и обмана. — Опыление часто приносит пользу обеим сторонам, — Пьюр Ванилла выпрямляется, бросая на него взгляд, — Многие цветы распространяются далеко и широко благодаря открытому обмену нектаром. То, что некоторые растения процветают с помощью хитрости, не отменяет успеха других, достигнутого честным путём. — И всё же, — замечает Шэдоу Милк, с усмешкой наклоняя голову, — Именно лжецы распространяются дальше всех! Конечно, прелестный обман природы выходит далеко за рамки твоих глупых сорняков. Скажи-ка, как долго продержится лиса зимой, если не сменит шубку на белую, чтобы затеряться среди снега? Сколько видов бабочек было бы сожрано с лица Хлебоземья, не будь у них этих ярких, отвлекающих глазок, которыми они сверкают перед потенциальными хищниками? Быть маленьким, слабым и честным — значит исчезнуть. Пьюр Ванилла откладывает лейку на ближайший выступ и поворачивается к Шэдоу Милку целиком, аккуратно складывая руки перед собой, — В этом рассуждении есть своя логика, — признаёт он с лёгкой улыбкой, — Но так же, как существует обман, в выживании заложена и истина. Шэдоу Милк вскидывает бровь, — Примеры? — Мои птицы, — спокойно отвечает Пьюр Ванилла, — Стая действует сообща с помощью песен и перекличек, предупреждая сородичей об опасностях, о которых ты говоришь. Честное общение помогает им выжить, позволяя оставаться в безопасности и становиться сильнее вместе, в большом количестве. — Удобство, — отвергает Шэдоу Милк, — Будь они одиноки, они бы тоже лгали и крали, чтобы сохранить своё жалкое существование, как и все остальные. — Но они не одиноки, — столь же легко парирует Пьюр Ванилла, — И именно потому, что они доверяют друг другу. А доверие невозможно заслужить обманом. Шэдоу Милк фыркает, — Конечно, возможно. — Не навсегда, — улыбка Пьюр Ваниллы становится глубже, — Честный ответ куда убедительнее сладкой лжи, мой друг. — Ах! — Шэдоу Милк отталкивается от столба забора и неспешно поднимается в воздух, — Какая наивность! Какой разочаровывающий ответ, да ещё и от пастыря, из всех возможных! Пьюр Ванилла наклоняет голову, и в его взгляде читается лёгкое веселье, даже несмотря на то, что Шэдоу Милк глядит на него сверху вниз с лукавой усмешкой, — Теперь ты и на моих овец обиделся? — Всегда был обижен. Я же говорил тебе: они пахнут навозом, — Шэдоу Милк упирается одной рукой в бедро, а тростью в другой указывает на Пьюр Ваниллу, — Но! Речь, естественно, о твоей паршивой дворняге, которую ты держишь на своём пастбище. — Павлова? — отвечает Пьюр Ванилла, и в его взгляде вспыхивает удивление, — Не думаю, что чистокровного Кейк Хаунда можно назвать «паршивой дворнягой». — Но ведь так и есть! — Шэдоу Милк расплывается в широкой ухмылке, — Ну, может быть, «паршивая» — немного субъективно. Но, мой дорогой Нилли, я говорю о её волчьем наследии. И скажи мне, чем ты её занял? — Охраной скота, — Пьюр Ванилла оглядывает Шэдоу Милка, открыто оценивая, — Как её и обучали. — Пхех! Разве одомашнивание — не самая красивая когда-либо сказанная ложь, — Шэдоу Милк скрещивает в воздухе ноги, подперев подбородок руками, — Она же волчица! Должна охотиться и пожирать, мчаться на воле по бескрайним полям! А вместо этого ты держишь её в загоне, где она обожает тех самых зверей, на которых ей суждено было охотится. — Павлова чрезвычайно умна, — спокойно отвечает Пьюр Ванилла, — Я сам видел, как она открывает калитку своим носом. Если бы она хотела уйти — ничто бы её не удержало. Шэдоу Милк наклоняется ближе, ухмыляясь ещё шире, — Вот именно! И почему же, ты спрашиваешь, она этого не делает? — Я не- — Потому что, — произносит Шэдоу Милк, размашисто кружа тростью, — Она лжёт самой себе! В обмен на своё рабство она предаёт всё, чем является! Зачем бороться за своё истинное существование в лесу, если можно валяться на спине в поле и получать всю еду из рук Печеньки? — он уверенно склоняет голову набок, его взгляд скользит по задумчивому выражению лица Пьюр Ваниллы, — Хм? Скажи мне, что я не прав. Задумчивый взгляд Пьюр Ваниллы раздражающе сменяется лёгкой улыбкой, — Ты смотришь только на одну часть картины. Шэдоу Милк прищуривает глаза, — Хех? — Ты, — отвечает Пьюр Ванилла, в глазах искрится веселье, — Видишь в ней только то, кем она была рождена. Но почему она должна быть ограничена только этим? — Ограничена? Она сама себя ограничивает! — Шэдоу Милк взмахивает тростью; над его головой возникает зловещая тень рычащего волка, но она тут же рассеивается, — У неё есть все возможности, все права сожрать этих наивных овечек, которых ты пасёшь. Это её сущность! А ты обманом заставил её поверить, что охранять, а не пожирать твоё стадо — её истинное предназначение. И они тоже верят в эту миленькую ложь! Не думай, что я не видел, как эти мерзкие твари подлизываются к твоей дворняге. Они правда считают, что она одна из них! — Она и есть одна из них. Губы Шэдоу Милка дёргаются в раздражённой гримасе, — Ложь, — резко отрезает он, — И у тебя даже не хватает достоинства честно это признать. — Павлова — не овца, — Пьюр Ванилла, наклонившись, берёт свой прислонённый к стене беседки посох, — Но она часть стада. Она заслужила их доверие, и моё в том числе. Защищать — это её собственный выбор. — Потому что ты её кормишь, — Шэдоу Милк переворачивается в воздухе, пока Пьюр Ванилла осторожно спускается с лестницы беседки; парить рядом с ним, скрестив руки на груди, достаточно просто, — Если бы ты этого не делал, она бы не осталась. — Возможно, и так, — размышляет Пьюр Ванилла, его посох звонко стучит по земляной тропинке, пока он идёт, — Но вряд ли корм, который я ей приношу, может сравниться со вкусом свежей овцы. Если Павлова решит предать меня, пока я нахожусь в замке, её мало что остановит. — Так ты это признаёшь? — Шэдоу Милк подлетает ближе, наклоняясь вперёд, — Ты соглашаешься, что всё основано на лжи? Если всё, что защищает твоё стадо от её истинной сущности — это надежда, то, мне грустно говорить, но это не более чем дешёвый обман разума. Пьюр Ванилла вновь одаривает его весёлым взглядом, — Ты по-прежнему не видишь всей картины. Ты приравниваешь моих овец к мясу и ничему другому. Шэдоу Милк закатывает глаза, — И кем же, скажи на милость, они ещё могут быть? — Компаньонами. Шэдоу Милк резко замирает в воздухе; Пьюр Ванилла продолжает идти, не отклоняясь с пути. — Компаньонами? — недоверчиво повторяет Шэдоу Милк, — Ты, должно быть, шутишь. — Вовсе нет, — Пьюр Ванилла оборачивается, призывая его кивком головы; Шэдоу Милк неосознанно двигается следом, — Как ты сам сказал, ты видел, как овцы лежат рядом с ней. В обмен на её защиту они остаются рядом и в горе, и в радости. Они согревают её в холодные ночи и играют с ней в солнечные дни. Даже если я не на пастбище, Павлова никогда не бывает одна. — Абсурд, — отрезает Шэдоу Милк; он разворачивается в воздухе и зависает прямо на пути Пьюр Ваниллы. Чужие шаги замедляются, но взгляд выражает лишь праздное любопытство, — Ты правда думаешь, что компаньонство способно заставить зверя предать свою природу? Это всего лишь удобство, не более. — Я вовсе не думаю, что она предаёт свою природу, — Пьюр Ванилла встречает недовольный взгляд Шэдоу Милка своей улыбкой, — Я не думаю, что нас определяет замысел наших создателей. Мы являемся теми, кем выбрали быть. Нет истины выше, чем принятие себя. — Пхех, — Шэдоу Милк отводит взгляд, сильнее ухмыляясь, — Как приятно слышать это от моей замены. Интересно, что бы сказали твои драгоценные Ведьмы? Отрекаемся от своего божественного предназначения, да? Могу рассказать, чем это заканчивается. Пьюр Ванилла склоняет голову, смягчая взгляд, — Я существую не для того, чтобы заменить тебя, Шэдоу Милк Куки. — Вот как, — бормочет сквозь стиснутые зубы Шэдоу Милк, — Какую миленькую ложь ты себе рассказываешь! Может, ещё и моё управление Обманом на себя возьмёшь? Я почти горжусь. Внезапное прикосновение посылает острый всплеск тревоги через джем Шэдоу Милка; Пьюр Ванилла тянется вверх, бережно взяв того за руку, — Если меня испекли, чтобы заменить тебя, — мягко говорит Пьюр Ванилла, — То Ведьмы и в моём создании потерпели неудачу. Шэдоу Милк медленно возвращает на него свой взгляд; он придаёт своему лицу резкое презрение, не позволяя выдать странный укол в груди, — И почему же, — холодно выдыхает он, — Это так? Пьюр Ванилла нежно сжимает его руку, — Потому что, — просто отвечает он, — Я каждый раз буду предавать свою природу ради твоей компании. Собственная хватка Шэдоу Милка усиливается; он чувствует, как вспыхивают его глаза, чувствует, как внутри него нарастает нечто электрическое и опасное. Это чувство совершенно незнакомо — жгучее, словно огонь, пылающее в его джеме; но не неприятное. Не совсем. Однако он отказывается проигрывать — ни своим сбивчивым эмоциям, ни тому, как его вновь опускают на уровень Пьюр Ваниллы. Нежное прикосновение к щеке — переломный момент. Глаза Шэдоу Милка распахиваются, пока трость выскальзывает из его рук. Свободная ладонь цепляется за талию Пьюр Ваниллы; и он подтягивает того в воздух вместе с собой. — О, Пьюр Ванилла Куки! — смеётся он; его ухмылка остра и лукава, глаза сияют от восторга, пока он закручивает его в воздухе. Пьюр Ванилла испускает короткий вздох удивления и дёргается в панике, после чего инстинктивно обвивает руками шею Шэдоу Милка; усмешка становится лишь шире, когда он поднимает их выше, паря высоко над землёй, — Кто знал! — радостно восклицает Шэдоу Милк, — Оказывается, ты такой обольститель, когда того захочешь! — Шэдоу- — выдыхает Пьюр Ванилла, сжимая руки крепче, пока его взгляд с тревогой устремляется на землю, — Ох, ничего себе- это так высоко- — Скажи это ещё раз, — мурлычет Шэдоу Милк; он наклоняется ближе, наслаждаясь писком, когда Пьюр Ванилла опускается в изящный наклон, — Скажи мне снова, как ты бы предал Ведьм ради меня. — Это- — лицо Пьюр Ваниллы покраснело, выражение колеблется между удивлением и восторгом, — Это не совсем то, что я имел в виду- — Нет, нет! Не порти это сейчас, — Шэдоу Милк переворачивает их, скользя по воздуху в ленивых спиралях, — Кто знал, что такой глупый старый дурак, как ты, может быть так хорош в сладких речах? Я тут просто падаю в обморок! Пьюр Ванилла бездыханно смеётся; даже несмотря на широко распахнутые глаза и заметную нервозность, на его губах играет искренняя улыбка, — Ты смехотворен сейчас. — Я околдован, — напевает Шэдоу Милк, — Абсолютно очарован. — А меня тошнит, — Пьюр Ванилла нежно похлопывает его по щеке, — Опусти меня, иначе я потеряю свой ужин. Шэдоу Милк вздыхает, протяжно и театрально, — Ты всё испортил. Каждый раз, как я тоже начинаю к тебе проникаться, — тем не менее, он послушно опускает их, пока ноги Пьюр Ваниллы не касаются земли, — Лучше, — тянет он, наклоняясь ближе, — Довольны, Ваше Величество? Пьюр Ванилла вздыхает, убирая выбившуюся прядь волос с лица, — Едва ли, — фыркает он, но его улыбка не исчезает, — Вау, мы сегодня в хорошем настроении, да? — Вини себя, — легко отвечает Шэдоу Милк; руки всё ещё покоятся на бёдрах Пьюр Ваниллы, пока чужие по-прежнему свободно обвивают его шею, — Шептать мне на ухо сладкие глупости. Ты же знаешь, что со мной делает ересь, Нилли. Пьюр Ванилла смеётся, его щёки краснеют, когда он качает головой, — Я имел в виду, что мне нравится твоя компания. Святотатство не было сутью. — О, но это было лучшей частью, — Шэдоу Милк прижимает их лбы друг к другу, его глаза сверкают озорством, пока у Пьюр Ваниллы они морщатся от веселья, — Тебе стоит делать это почаще. Тёплая улыбка тронула губы Пьюр Ваниллы, когда он покачал головой, мягко касаясь лбом к Шэдоу Милку, — Ты смехотворен. — Я в хорошем настроении, — в ответ тянет Шэдоу Милк, когда его полузакрытые глаза трепещут, — Воспользуйся этим. Собственные глаза Пьюр Ваниллы прикрыты, но улыбка не сходит с лица, — В смысле? Шэдоу Милк сжимает его бёдра, притягивая ближе; расстояние остаётся меньше дюйма, их Соул Джемы пульсируют в опасной синхронности, притяжение между ними напряженное и крепкое, когда Пьюр Ванилла заметно сдерживает дрожь. — В смысле, — почти мурлычет Шэдоу Милк, его ухмылка становится лукавой: — У тебя или у меня?

***

Честно говоря, Шэдоу Милк об этом даже не думал. С его новым распорядком, вечерними прогулками и ненасытной жаждой всех тех новых знаний, что бурлят у него в сознании, просто не оставалось места для чего-то ещё. Шэдоу Милк, прежде всего, обманщик — схемы, которые он строит, и сладкая маленькая ложь, раскиданная им по миру, редко являются тем, о чём он думает дважды, если только того не требует ситуация. Слишком много всего нужно сделать и увидеть, чтобы размышлять о прошлых шалостях больше, чем в одном-двух приятном воспоминании. Вот почему становится более ошеломляюще проснуться в постели от оглушительного звука рога. Осознание проходит не сразу; Шэдоу Милк инстинктивно подрывается в постели до того, его разум обрабатывает это движение. Эхо раскатывается по комнате, а вибрации поют в джеме, пока тот пытается сфокусироваться на происходящем вокруг. Мысли путаются и перемешиваются, Шэдоу Милк стряхивает остатки сна, прокручивая в голове ситуацию. Где — в спальне Пьюр Ваниллы. Всё как обычно, ничего подозрительного. Кто — он один, или, по крайней мере, никаких посторонних. Пьюр Ванилла каким-то образом всё ещё крепко спит рядом, хаотично раскинувшись с взъерошенными волосами и каплями слюны в уголке его рта. Их связь прошлой ночью была хорошей — действительно хорошей, захватывающим размытием цветов и тепла, от которого на его щеках вспыхивает румянец, — но помимо того, что всё затянулось дольше обычного и достигло куда более головокружительных высот, ничего странного в этом не было. Шэдоу Милк откидывает прочь эти вспоминания, отряхивая голову и сосредотачивая взгляд на обстановке. Верно. Шум. Ревущий рог. Открытое окно, колышущиеся на ветру шторы. Источник. Сбросив одеяло, Шэдоу Милк соскальзывает с кровати и трёт лицо; его краткий полёт по комнате прерывается очередным рёвом рога, который заставляет его зажать руками уши и неприкрыто сморщиться. Да. Это определённо исходит из окна. Когда звук вновь стихает, Шэдоу Милк раздражённо высовывает голову из окна, щурясь от солнечного света. Среди башен — ничего, в воздухе вокруг — тоже ничего; его взгляд медленно опускается к земле под ним, где- Ах. Глаза Шэдоу Милка расширяются, когда он окидывает взглядом происходящее. У ворот замка стоит армия — чёрно-белое море, выстроенное в плотный строй рядами солдат. Эмблема Дарк Какао Кингдом развевается на высоко поднятых знамёнах; во главе колонны возвышается сама фигура Дарк Какао Куки, окружённая по бокам от него генералами. Ванильные стражники у ворот скрестили алебарды, преграждая путь, — но даже отсюда Шэдоу Милк чувствует их тревогу и дрожь в руках. Пока Шэдоу Милк безучастно смотрит вниз, один из генералов, похоже, замечает его — доносится крик, жест вверх, пока взгляд Дарк Какао Куки следует за этим движением. Шэдоу Милк сдерживается, чтобы рефлекторно не отпрянуть, когда голова Дарк Какао Куки поворачивается к нему, а двуручный меч поднимается в воздух с Соул Джемом, сверкающим на утреннем свету. — БИСТ ОБМАНА! — ревёт Дарк Какао Куки, направляя меч прямо на башни, — ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА НА ЭТО МЕСТО! ВЫЙДИ И СРАЗИСЬ СО МНОЙ, ИЛИ Я САМ ТЕБЯ СОКРУШУ! Шэдоу Милк вытягивает шею, прослеживая направление меча Дарк Какао Куки — и замечает, что тот указывает прямо на его старые автопортреты, развешанные вдоль башен. Верно. Его ведь просили их убрать, да? Протяжный, раздражённый вздох, и Шэдоу Милк отходит от окна, бурно потирая лицо. Слишком рано для этого. Всего этого. Насколько бы восхитительной ни была эта сцена, она крайне, крайне раздражает — и очередной рёв боевого рога не помогает изменить это мнение. Шэдоу Милк подлетает обратно к кровати; Пьюр Ванилла всё ещё мирно посапывает без сознания, несмотря на то, что от вибраций сотрясается вся комната. Неудивительно. Это едва ли тише его храпа. — БИСТ ОБМАНА! — вновь доносится из открытого окна, — ОСВОБОДИ ПЬЮР ВАНИЛЛУ КУКИ! ВЕРНИ МНЕ МОЕГО ТОВАРИЩА — И, ВОЗМОЖНО, ТЕБЕ БУДЕТ ЯВЛЕНА МИЛОСТЬ! Шэдоу Милк сжимает виски, произнося слова, которые не слетали с его уст уже тысячелетия — по уважительной причине, разумеется, но сейчас более чем оправданные. Закатив глаза, он призывает трость в ладонь и направляет его прямо на Пьюр Ваниллу. Чужое тело поднимается в воздух, а простыни соскальзывают с него, пока Шэдоу Милк осторожно перемещает его через комнату. Ещё одно движение трости — и Пьюр Ванилла безвольно выскальзывает в открытое окно. Коллективные вздохи снизу сигнализируют: да, его заметили. Ещё один взмах трости — и Пьюр Ванилла начинает спускаться; Шэдоу Милк подлетает к окну, выглядывая наружу, чтобы направлять спящего вниз, управляя его спуском своей тростью. Шокированные крики, вероятно, от слишком близкого приближения, кажется, наконец-то пробуждают Пьюр Ваниллу — по крайней мере, тот вдруг дёргается, резко двигает телом в воздухе и с испуганным вскриком начинает судорожно махать руками. Ох, хорошо. Он проснулся. Шэдоу Милк стучит тростью один раз — и Пьюр Ванилла с трёх футов падает прямо в вытянутые руки Дарк Какао Куки. Толпа гудит; слов Шэдоу Милк различить не может, но видит, как лицо Пьюр Ваниллы полностью покраснело, а руки торопливо натягивают вниз ночной халат, пока он неловко извивается в чужих объятиях. Более крупная Печенька тут же ставит его на землю, сам выглядя откровенно сбитым с толку, тогда как Пьюр Ванилла разворачивается на пятках и сверлит испепеляющим, полным ярости взглядом улыбающееся лицо Шэдоу Милка. — ШЭДОУ МИЛК КУКИ! — раздаётся крик сквозь ярко-красные щёки. — Разберись с этим, — отзывается Шэдоу Милк, прежде чем потянуться вверх и с характерным щелчком захлопнуть окна.