Наедине никогда больше

Звонок в дверь. Он сбивает с толку, но лишь на мгновение. Александр откладывает книгу, почти бежит ко входу, заглядывает в глазок и тут же распахивает дверь. В дверях стоит светловолосый мужчина. Широкие плечи, высокий рост, пронзительные, – Саша с сожалением вздыхает, вспоминая родные, голубые, – теперь красные – радужки глаз. На голове фуражка, на воротниках погоны. Михаил ходил теперь в военной форме. Только в ней. Он наконец шагает вглубь квартиры, закрывая за собой дверь, пару раз проворачивая ключ. – Мишенька… – Петроград тянется к нему, обвивая руками шею, привставая на носочки. Они стали видеться реже. Михаил то вечно был занят в столице (Саше до сих пор было непривычно называть так Москву. Всю его жизнь столицей был город на Неве), то просто не успевал приехать, потому что дорога на поезде занимала десять часов. Поэтому сейчас он жмется к чужому телу, мягко проводит носом по шее, обвивает руками, прикрывает глаза, чувствует, как его приобнимают в ответ. Одной рукой, как-то по-братски, невесомо, отстраненно. Невский шагает назад, заглядывая в глаза с чуть опущенными веками, как будто совсем безразличные. – Миш? Я… чем-то тебя расстроил? – склоняет он голову, отчего отросшие волосы чуть сбиваются набок. – Пошли на кухню, – ровным тоном говорит Москва, снимая свои тяжелые сапоги, проходя вглубь квартиры, которая все еще хранила в себе дух аристократии. – Не хочешь сделать ремонт? – морщится он, оглядывая стены, полки, подушки на диване с золотой росписью, картины в резных рамах. – Нет. Ты же знаешь, мне нравится, – сдержанно отвечает Саша, пододвигая Мише стул, обитый, кажется, бархатом. Москва хмурится, на миг прикрывая глаза, а когда снова распахивает их, они наливаются багряным. Уходит, копается в чужих вещах, приносит на кухню простую деревянную табуретку, которую Саша обычно использовал в качестве подставки, когда лез к высоким полам. – Миш, ну к чему это? – мягко улыбается Александр и пытается забрать её, но Москва лишь жестко отдергивает руку и все же садится, выкладывая что-то на стол. Кажется, в поисках табурета он нашел еще кое-что. – Что это за херня? – на стол вываливаются золотые и серебряные украшения, подвески, цепочки, драгоценные камни, которые еще юный Петербург коллекционировал и очень любил. – Не ругайся, пожалуйста, – морщится Саша, усаживаясь на мягкий стул. – Ты уже видел эту коллекцию. – Знаю, что видел. Какого хрена она у тебя делает сейчас? – игнорирует просьбу Московский. Невский глубоко вдыхает, оставляя руки на собственных коленях. – Я давно хотел поговорить с тобой на эту тему, Миша. Москва поднимает глаза, и Сашу опять корежит от кроваво-красного цвета. – Начать хотя бы с того… – дыхание сбивается, голос чуть дрожит, эта тема, кажется, уже никогда не оставит его равнодушным. Без дрожи в руках и голосе говорить не получится. Но Петроград решительно поднимает глаза. – убийство, – выдыхает он, и голос крепчает. – Убить императора… Императора, Миша! Заменить его… и на кого?! На это?! – разводит руками Саша. – О Господи… – Господа нет, – обрывает его Михаил. – То есть, ты ничего мне не скажешь? К чему это, Миша?! Ты хоть знаешь, что они делали с царской семьей? – голос предательски дрожит, глаза с мольбой обращаются к человеку напротив. – Пожалуйста, скажи, что не знаешь. Потому что если ты ознакомлен с деталями, в которые посвятил меня Константин, ты просто не можешь сидеть сейчас так! – Могу. У меня тоже есть к тебе вопросы. Я приехал не просто так, Александр Невский, – от того, как холодно и отстраненно это было сказано, по спине побежали мурашки. Где его мягкое “Сашенька”, произносимое в глубине зимнего дворца? Михаил резко поднимается с табуретки, отчего та валится. Теперь он возвышается над Сашей, внушительно и грозно. – Мне очень интересно, что у тебя за особенные отношения с Финляндией, – он грубо хватает Сашу за грудки, поднимая со стула. – Мы старые друзья, Миша, что ты делаешь!? – Москва тянет его вон из кухни, перемещая в широкую гостиную. – Мне кажется, или у тебя какие-то претензии к новой власти? – Меня возмущает, каким безбожным способом они пришли к… – Нет Бога! – рявкает Михаил и грубо толкает. Саша запинается о подставку для ног, стоящую у большого кресла, и падает на пол. Ожидает, что Миша поможет подняться, но тот лишь опускается следом, придавливая собой, хватает за грудки и шипит в лицо. – Думал, я не узнаю про финна? – Да что ты привязался к Хельсинкам?! Миша, отпусти! – отталкивает его Саша, упираясь в грудь. – Мы с Вэйно общаемся уже… – Вэйно, да? А если я скажу, что знаю, о чем вы говорили, как ты отзывался о власти, и как скучаешь по царизму!? Он – чужой! Ему нельзя ничего знать! А ты… – Москва переводит дыхание. – Присоединишься к нему, я и не замечу! Политическая шлюха! – рычит Москва, перемещая руки на чужое горло и чуть надавливая. Пока только чуть, но это пугает. – Это будет твоей благодарностью за все те столетия, которые я защищал тебя, учил, поил и кормил! Предатель, – рычит он, наклоняясь совсем близко, впиваясь в чужие губы рваным поцелуем. Сашу так еще не целовали. Грубо, резко, глубоко и быстро. Москва кусает тонкие губы, бесстыдно проникает языком в чужой рот, обводит ровный ряд зубов и снова грубо кусает. Отстраняется, когда наконец чувствует вкус крови. – Ну ничего… – поднимается он на ноги, и Саша силится встать за ним. – Лежать! – Миша, пожалуйста, что с тобой!? – голос подрагивает, сердце грохочет в груди, как сумасшедшее, Саша не знал и не хотел знать такого Михаила. – Ничего… - продолжает Москва, как будто его и не прерывали слезным голосом со сбившимся дыханием. – Мы всех исправим. Всех, и тебя тоже. Из глубоких карманов гимнастерки выползает, как ядовитая змея, прочная веревка. – Ты только постарайся не дергаться, – кривит губы Михаил, вздергивая чужие руки вверх. – Миша, – настойчиво говорит Саша, который уже успел сесть, хватаясь за саднящее горло, и был снова опрокинут на пол, отчего темные волосы лежали теперь ореолом вокруг головы. – Миша, отпусти меня, – настойчиво повторяет Петроград. Совершенно никакой реакции. Зато Невский чувствует, как запястья уже в плену и привязаны к чему-то сверху. Судя по его положению на полу – к ножке тяжелого дивана. Одолеть Москву физически для Саши задача невыполнимая, поэтому он пытается говорить. – Миша, пожалуйста, приди в себя. Что ты собираешь делать? Миша! – паника накрывает с головой, когда он снова встречается с красными глазами, а щиколотка уже ощущает прикосновение горячих грубых пальцев. Ноги Миша привязывает по-другому, по одной. И от этого становится еще страшнее. До того, как закрепить вторую ногу, Москва переворачивает его на живот, и Саша утыкается носом в пол. Руки в тисках веревки трутся, и, кажется, она сдирает нежную кожу, а от абсолютной немощности и пугающей неизвестности голос начинает подрагивать. – Миша, пожалуйста… – тяжело дышит Саша, но не слышит ни слова в ответ. Только звук разрезаемой ткани. С него спадает рубашка и брюки, покидает кожу и белье. Страх сковывает изнутри, и Саша, задрав голову, под неестественным углом слушает, лишенный возможности видеть, что происходит у него за спиной. Грубые и широкие ладони прикасаются к чужим ягодицам. Это могло бы быть приятно, если бы не обстоятельства. Петроград чувствует, как ладони усиливают давление, ощущает, как сминают в пальцах все грубее, наверняка оставляя красные следы. Он молчит. Молчит ровно до того момента, пока к коже не прикасается что-то холодное, явно не Мишины пальцы. – Миш, что это? Что это, Миша? – звук прорезает короткий свист, а кожу обжигает резкая боль. Саша вскрикивает, тут же пытается сжаться – и не может. – Мишенька, пожалуйста, мне больно, очень больно… – глухо шепчет он, жмурясь, и снова пытается выпутаться. – Скажи-ка, какое правительство лучше для России? – Ты же знаешь, что я не… – Неправильно, – снова прилетает грубой материей, и Саша понимает – ремень. Это порка. Играть в честного и доблестного нет сейчас никакого смысла, если он хочет остаться в относительном здравии. – Нынешнее, – взывает он в пол. – Молодец, – проводит рукой по покрасневшей коже Москва. – А теперь скажи так, чтобы тебе поверил и я, и ты сам, – он бьет снова, с еще большей силой, и Саша не сдерживает громкого крика. – Мишенька, пожалуйста… – на глаза наворачиваются слезы. – Неверно, – обжигающая боль. В этой игре нет правильно ответа, островков спасения. Это просто наказание. Наказание ни за что. Саша судорожно шепчет: “Новая. Новая власть. Новая...” вперемешку со всхлипами и криками. Не взывает больше к Мише, не просит остановиться, не знает, сколько прошло времени, сколько жгучих ударов, от которых кожа горела, а щеки стали мокрыми от слез. Чувствует, что удары прекратились. Это странное облегчение приходит не сразу, не сразу он позволяет себе открыть глаза, тихо и со всхлипом выдохнуть…. ягодицы горят, и к ним нестерпимо хочется приложить что-то холодное. А Москва, не стесняясь, шлепает еще и рукой. Оставляет её на бедрах, снова грубо сжимая. Тянется вверх и разводит ягодицы. Саша плачет уже совсем откровенно. – Затруднение. Хочу видеть тебя, но хочу, чтобы не видел ты. Вообще, можно просто снять с носа очки с огромными линзами, (со зрением у Петрограда после революции все было плачевно), но Москва решает по-другому. Все же стягивает очки, вместе с этим плотно завязывая глаза какой-то тряпицей, и переворачивает на спину. Ягодицы обжигает с новой силой, и Саша тихо вскрикивает охрипшим голосом. Обнимает себя руками, старается спрятаться, отодвинуться, уйти, исчезнуть. Темнота перед глазами пугает, а все рецепторы обостряются до предела. Поэтому, когда его ноги резко разводят, сердце почти выпрыгивает из груди. Потому что ему не сто лет, он понимает, что сейчас произойдет и пробует в последний раз: – Мишенька, пожалуйста, мне больно, я не хочу. Не такого тебя хочу, – пытается он достучаться до Московского. – Политические шлюхи должны получать по заслугам, – с новой порцией злости отвечает Москва, и Саша только на секунду чувствует горячую плоть, не успевает открыть рта, как Михаил входит в него. Вспоминая эту ужасающую ночь, Петроград убеждался все больше и больше, что такой режущей, дикой, всепоглощающей боли он не испытывал никогда. Из глаз почти летят искры, он истошно кричит, пытается сжаться, отодвинуть Москву от себя, упираясь в грудь ладонями. Они не виделись два месяца, и, разумеется, Саша был совершенно не готов его принять. Жалко, что Москву тогда это не интересовало. Сашу как будто разрывало изнутри, он кричал, хрипел, стонал, хныкал под чужим телом. Москва не проявляла сочувствия, и тут же начала прерывистые толчки до самого основания. Глухой хрип заглушают грубые и пошлые шлепки кожи о кожу, с которыми Михаил вбивается в Петрограда. По бледному бедру на пол течет струйка алой крови. Это изнасилование. Изнасилование любовью всей жизни. Разве такое может быть? Михаил грубо, жадно, с новой порцией жестокости кусает тонкую шею, оставляя темный след, переходит на ключицы, пока руки бешено блуждают по чужому телу, шлепая, сжимая, резко поглаживая. – И как ты думаешь? – рычит он над ухом. – убежишь ты к этому финну? Нет? Конечно, нет. Ты принадлежишь России и мне. Хватит кричать, Александр, неужели ты больше не хочешь красавицу-Москву? – доносится до него откуда-то издалека. – Не хочу. Я тебя ненавижу, – выдыхает Петроград и чувствует, как ягодицы разводят шире, увеличивая боль, как Миша ускоряется, хотя мгновение казалось, что быстрее быть уже не может. Было бы стыдно, если бы не было так тошно. Его растрахали, как последнюю шлюху, именно так, как говорила Москва. Отвращение к нему и себе накрывает с головой. Он чувствует, как Михаил с силой погружается в него, почти видит эту картину со стороны. Немощный, тонкий, ничтожный, раздавленный Петроград на полу, властная, жестокая, грубая столица над ним буквально втрахивает его в пол. Саша больше не подбирает культурных слов. Саша больше не ищет оправданий Москве. Саша мечтает о смерти. Прямо сейчас, и только чтобы не думать, не чувствовать, без последствий и побыстрее. Не думать о том, что это Миша. Его милый Мишенька, который всегда так бережно держал за руку в долгие поездки в карете, мягко целовал в губы перед сном, нежно поглаживая его талию и бедра в объятиях, тот, который готов был ждать целую вечность, пока Саша, наконец, будет готов к сексу. Ничего не осталось. Ничего от того, кого любил Петроград, ничего от первой любви, кумира, мудрого наставника, друга. Ничего. – Ну хоть в чем-то ты был хорош всегда, – рычит Москва, снова до темных отметин сжимая его бедра, разводя их шире, ускоряя темп. “Хоть в чем-то“ – это не звучит и не может звучать как комплимент. Нынешняя столица считает, что единственное, на что он способен – удовлетворение его извращенных сексуальных потребностей? Его никогда так не оскорбляли, не надругались. Боль настолько сильная, что Саше кажется, что он вот-вот отключится. Толчки резкие, так, что он сдирает себе и руки и лодыжки в путах. Толчки прекращаются неожиданно, когда Саша уже прощается с жизнью. Москва остается в нем по самое основание, изливаясь внутрь. Саша замирает и чувствует это, Михаил с силой сжимает его бока, глухо рыча. Чудовище. Белесая жидкость перемешивается с кровью и течет по ногам, которые нестерпимо хочется свести. Мерзость. Невский за всю свою жизнь не был с другими мужчинами и не мог сказать, большое ли у Москвы достоинство, но, сравнивая со своим, Саша понимал – да. Его это устраивало, не оскорбляло и не расстраивало, а, напротив, даже радовало в теплые ночи с влажным воздухом и шумом финского залива. Теперь от мысли о том, что с ним сделали, что с ним стало, он чувствует только нестерпимую боль и унижение. – Надеюсь непокорный Александр усвоил урок, - звучит голос где-то сверху, и Саша чувствует, как путы на руках и ногах обрываются. Веревку на запястьях Москва обрезает неаккуратно и ненароком ранит Сашу, но никак на это не реагирует. Саша плачет, тихо и с хрипотцой, сил в искалеченном теле нет совершенно, но и это остаётся без внимания. Москва слезам не верит. Получив свободу, он наконец сжимается в комок, охая от режущей боли. По полу дует, но он не обращает на это внимания. Дрожащими руками тянется снять повязку с глаз. Слезы сами текут, обжигая щеки, Александр это не контролирует, только жалобно поскуливает на полу и слышит движение на кухне. Москва возвращается в комнату, и Саша, борясь с собственным ноющим, нет, вопящим телом пытается встать. Получается плохо, но он должен принять менее уязвимое положение, просто обязан. – Саша? – слышит он тихий голос. Что-то летит на пол, разбиваясь на тысячи осколков. – Сашенька, что с тобой? Он замирает, как напуганный зверек, распахивает большие серые глаза и с удивлением смотрит на своего насильника, свою любовь. Он больше не пытается встать. Чувствует, как его касаются горячие руки и вздрагивает, пытается отползти, но слишком ослаб. Пытается отбиться, вскрикнуть, но не может. – Саша… – его разворачивают, и Петроград встречается глазами с Москвой. С ясно-голубыми, как чистое небо, как сто лет назад глазами, – так выглядит безопасность, дом, забота, бесконечная нежность. Миша поднимает его на руки, несет в спальню, укладывает на кровать и видит, как белые шёлковые простыни окрашиваются в красный. – О нет, нет, нет… – он забирается на кровать, прижимает его к себе. Саша делает слабую попытку отшатнуться, но держат его снова крепко. Тело крупно дрожит, в том числе и от страха. – Это был не я, Сашенька, не я… прости, прости, милый, прости, мой ненаглядный. Саша плачет в голос и жмется к постели. – Я умру, – прерывисто шепчет он. – Нет, ни в коем случае! Ты будешь жить, все будет… о нет, – нащупывает все новые и новые повреждения Миша, судорожно соображая, что сейчас сделать лучше всего. Смотрит на Сашу, решает завернуть его в одеяло, прижать к себе. Это не он. Он не такое чудовище, он бы не мог сделать такого с Сашенькой, милым мальчиком, ни за что! Но глаза говорят другое. Глаза говорят, что он чудовище, нелюдь, мерзавец… – Отпусти... – чуть задыхается от накрывшей паники Петроград. – Не трогай меня! Не трогай! – кричать не получается, и он только слабо пищит на кровати. Миша не смеет подползти ближе, не смеет коснуться, остаётся на месте, наблюдая за Сашенькой, пока тот наконец не сжимается на постели, предоставляя возможность пододвинуться ближе. Чужое тело перестает вздрагивать, выравнивается дыхание. Но Саша ежесекундно дергается в его руках, сжимаясь ещё плотнее, когда Москва все же позволяет себе накрыть его одеялом и собственной рукой. Ему больно, страшно, и конца этому, кажется, нет. И в этом виноват он. Раз ему теперь присущи такие резкие вспышки жестокости и злости, нужно изолировать себя от Саши. Не видеться с ним абсолютно, свести общение на ноль, лишиться его до конца жизни. Это будет нетрудно, вряд ли Саша захочет его видеть после такого… Миша мягко касается его спутанных волос, проводит по лицу кончиком пальца, пытается запомнить родное лицо во всех деталях, до того, как покинет его навсегда. Стирает большим пальцем дорожки слез, мягко целует в лоб. Саша очень любит такие поцелуи от Москвы. Вернее, любил… Лавина сожаления накрывает с головой, и Миша склоняется к нему, мягко бодает чужую спину головой, гладит по плечам, хочет поцеловать, но Сашенька спит. Спит, закутанный в одеяло и, чтобы его поцеловать, нужно было бы раскрыть его, следовательно, и разбудить. Нет. Пусть спит. Миша покрывает чужие волосы мелкими поцелуями, как единственную доступную часть тела. Маленький ангел. Москва не корит себя за такое сравнение. Сколько так лежит Саша, вздрагивая и всхлипывая во сне, Миша не знает. Он боится погрузиться в сон, потому что город раз за разом впадает в эти приступы жестокости. Если он проснется другим, снова навредит Саше?. Он не уснет. Ни за что. Поэтому сейчас он всматривается в чужое лицо и с каким-то будоражащим ужасом отмечает, что Саша, который всегда так чувственно и трогательно прижимался ближе, тыкался носом в шею и грудь, обвивал худыми руками, скользил в полусне по коже прохладным пальцами, теперь чуть отодвигается от Миши. Чуть-чуть, ещё немного, ещё несколько сантиметров, и ещё. И Сашенька лежит уже в полуметре от него. Хочется подползти и снова сжать, обнять, зацеловать. Но не до ужасающих отметин на шее, которые перемешивались с темными синяками, нет. Мягко, нежно, как Саша заслуживает. Москва бездействует. Не имеет права прижимать его к себе. Теперь не имеет. Поэтому чуть подскакивает на кровати, когда через пару часов Саша резко дергается. – Тише, тише, Сашенька. Это все еще я, – Миша не уверен, что его это успокоит, но поднимается с кровати, идёт за аптечкой и скорее возвращается в комнату. Саша лежит на кровати, силится встать или сесть и… не может. Миша мягким движением руки укладывает его на спину, распахивая одеяло. Саша все еще голый. Дергается, снова пытается совладать с телом. – Не трогай меня... – шепчет он. – Нет, нет, ни за что не трону... больше никогда, Сашенька, – Миша видит недоверие в глазах, страх, опасение, и сердце обливается кровью от этой картины. От вида чужого искалеченного тела Москву пробивает дрожь. Синяки и засосы на тонкой шее, темные отметины от зубов на груди, ключицах, шее, боку, синяки от пальцев, уже налившиеся синим. Он боится смотреть ниже, боится узнать, на что он способен, боится, но опускает глаза. Ноги в крови, на запястье порез. – Саша… – выдыхает он. – Сашенька, прости меня… – горькие слова вылетают изо рта сами. Если бы Михаил отдавал себе отчёт в том, что говорит, он бы молчал. Потому что такое не прощают. Он проводит влажным полотенцем по лицу, откидывая волосы, по шее, стирая кровь, выступившую от грубых укусов, опускается на грудь, ведёт по рукам, отмывая порез, снова ведёт по животу, боится спускаться ниже. – Прости, – снова выдыхает он. Извиняясь то ли за содеянное, то ли за то, что неизбежно причинит ему боль при обработке ран. Сначала проводит по длине ног, стирая кровавые разводы, а потом, с плотно сжатыми губами и широко распахнутыми глазами, медленно разводит чужие ноги. Саша дергается и пытается отползти, ударяясь головой о деревянное изголовье кровати, хватается на неё, охает, но все еще отодвигается. – Саш, это я, Миша, твой Мишенька, – руководство бы ему такого не простило, но сейчас мысль об этом мелькает на самом краешке сознания. – Ангел, – и даже на это ноль реакции. – Парадиз, – зовет его Москва, и Петроград замирает. – Это я. Я – Миша Московский, твой учитель, кавалер на балах, ты шептал, что любишь помнишь? Это я, не он, – Миша называет абстрактное «он», но столь явное отделение Миши от «него», кажется, успокаивает. – Миша? – шепчет Александр. – Да, да, именно я. Я хочу помочь. Тебе… придется довериться мне. Саша закусывает губу, тяжело дышит и аккуратно, боязливо чуть разводит ноги, но тут же сводит обратно, судорожно мотает головой. – Нет, нет, нет, не трогай меня... – в глазах сквозит безумие. – Я не прикасался к тебе, милый... – мягко, едва различимо шепчет Москва. Он – самое отвратительное существо в этом мире. Саша жмурится, сжимает простыни в пальцах, закусывает губу и шепчет: – Только обещай убить меня, если придется ещё раз пережить такое, – ножом по сердцу. "Обещай убить" ...Он хочет умереть, его маленький Сашенька на грани. Шаг, неверное движение, неправильное слово, лишний взгляд, что угодно – и он шагнет, не оглядываясь, в пропасть. В пропасть, из которой Миша не достанет его никогда. Саша, сжавшись, разводит ноги. Михаил не был к такому готов, не был. Кровь, много крови, уже засохшая, вперемешку со его собственной спермой. Руки почти дрожат, когда он аккуратно проводит полотенцем по внутренней стороне бедра, оттирая запекшуюся кровь. Чуть переворачивает, проводит по пострадавшим ягодицам с яркими следами от ремня. – О Боже… – помимо его воли срывается с губ, и он тут же чуть ли не бьет себя по губам. Чуть разводит ягодицы, проводя полотенцем и там, отчего Саша снова дергается. – Тише, тише… – шепчет Миша, поглаживая по спине, боится переходить на бедра, чтобы не вызывать лишний раз болезненных воспоминаний.. – Я такого больше не допущу, – хрипит Миша, заканчивая. – Ты это не контролируешь и не можешь ручаться, – отвечает ему Саша, когда чувствует, как на него надевают свободную и длинную рубашку. – Мы больше не увидимся. И это будет точно. – Не увидимся? – голос, и без того слабый и охрипший, срывается совсем. – Да, – выходит как-то жалко и горько, хотя последний, кого Миша должен жалеть – это себя. – Никогда? – Наедине больше никогда, – Миша смотрит на него, пытаясь по выражению лица понять, что он об этом думает, за окном почти рассветало. – у меня поезд через четыре часа, если хочешь, я могу уехать раньше. Невский думает долго, но в конце концов медленно качает головой. – Сейчас ты Миша, а не Михаил, и пока ты такой, я бы хотел провести с тобой наши последние… – он осекается, разводя руками, опираясь спиной на подушку, полусидит на кровати. – Как это происходит? – Что? – Я имею в виду, как ты становишься Михаилом? – Я не контролирую это, не знаю, как этим управлять. Возможно… – Миша вздыхает. – потом я стану таким навсегда. Сейчас власть только устанавливается, но, как только все будет решено окончательно, я тоже лишусь этой своей части. Саша тяжело выдыхает. Ему трудно разобраться сейчас, что он чувствует. У него будет на это время, целая вечность, после того, как Миша уедет навсегда. Сейчас хочется заглянуть в глаза, убедиться, что они голубые, увидеть мягкую улыбку, растрепанные светлые волосы. – Умоляю, сними военную форму, – шепчет Петроград, и Миша послушно шагает к его шкафу, возвращаясь в какой-то белой рубахе и штанах. – Все еще хранишь мундиры? – с каким-то сожалением спрашивает Москва. – Надеешься на балы? Петроград поджимает губы и кивает, отчасти боясь его реакции. – Не-ет… Сашенька, – как-то устало тянет Москва. – Самодержавие пало, навсегда и окончательно. Саша не отвечает. Взгляд снова падает куда угодно, только не на Мишу. – Эй… – аккуратно, кончиком пальца поворачивает его голову на себя Москва. – Александр Петрович, разрешите пригласить вас на танец, – подползает ближе Московский. В серых глазах что-то загорается и тут же меркнет. – Мне больно, – поджимает губы Петроград и снова отворачивается, чуть отодвигается от Москвы. Миша встает, настраивает патефон и, подойдя к кровати, подхватывает парня на руки. – А так? – Саша дергается, выглядит испуганным. Не даёт погрузиться в иллюзию, в мир, где ничего этого не случилось. – Прости, прости, Сашенька, – снова не контролирует себя Москва. Саша замолкает, тяжело дыша, хлопает большими глазами, закутывается в белую простыню, вместе с которой оказался на руках. – Миш… – чуть расслабляется Саша и улыбается, когда Московский начинает кружиться по комнате с ним на руках. Петроград обвивает его шею. Саше приятно висеть у него на руках, чувствовать его так явно и близко, нравится, как нежно сжимают тело сильные руки. Вместе с тем тяжесть этих самых рук вызывает панику где-то глубоко под кожей, которая пробралась, кажется, в каждую клеточку тела, поглотила сознание. Музыка заканчивается, и Невский оказывается на кровати. – Хочешь, принесу тебе что-нибудь с кухни? – заглядывает в лицо Московский, но улавливает покачивание головы. – Ты больше не сможешь мне доверять? – Миша сам ловит себя на том, как же бессмысленна эта фраза. – В смысле… в следующие три часа? Прости, Сашенька, – Москва подползает ближе и утыкается губами в чужие руки. Берет в свои, мелко целует. – я знаю, что больше никогда не стану тем же, кем был в твоих глазах. Я очень об этом сожалею. Прости, милый Сашенька. По бледной щеке течет одинокая слезинка. Миша тут же смахивает её, уставившись ему в лицо. Петроград поджимает губы, но все же тянется к нему в ответ. – Я… мне кажется, я никогда тебя не прощу. Сейчас ты уедешь, ты, Миша, и я возненавижу Михаила. Я тебе обещаю. – Да, так будет лучше. Я... наверное буду пытаться приехать к тебе снова. А ты скажи… скажи, что мужеложство под запретом. Я не посмею нарушать закон, я уйду. Саша прерывисто вздыхает. – В кого же ты превращаешься? – Миша подполз к нему совсем близко, положил голову на живот, но Саша отводит ее рукой, освобождая, отползает чуть в сторону. – В столице я всегда Михаил. Только с тобой, видишь… Саша знать не хочет такого Михаила, поэтому снова заглядывает в глаза, упиваясь их небесным цветом. *** – Пока, – нерешительно шепчет Миша, – что совсем на него не похоже, – уже в дверях. Саша все же выходит его проводить и теперь стоит, опираясь на косяк. Он не отвечает, подходит ближе, касается тонкими, ледяными, как бы Москва не согревал их поцелуями, пальцами. – Последний раз, поцелуешь? – шепчет Москва почти беззвучно, подается вперед, привлекает Сашу к себе за талию. И тут же чувствует дрожь по тонкому телу, попытки вырваться, и отпускает. – Прости, прости, я не коснусь тебя, просто, прошу, подойди поближе... пожалуйста, Сашенька... – голос срывается, и Миша закусывает губу. Петроград делает шаг навстречу. Секунда, и Миша касается пальцем его скулы, невесомо поглаживает. Нежно, бережно, словно пытается запомнить все до малейшей детали, чтобы помнить этого мальчика в любом состоянии в любое время. И через два дня, и через год, спустя столетия и бесконечность. Уезжать сложно. Старинные напольные часы отбивают двенадцать, и Миша отступает, тяжело дышит, все же сжимает предплечье без разрешения, заглядывая в любимые глаза, бегает по лицу, запоминая каждую черточку, морщинку, все до последней детали. Подходит к двери, но снова возвращается, снова долго смотрит в глаза, тянется обнять, но, испугавшись собственных намерений, отступает назад. Саша прерывисто выдыхает. Стоит сейчас напротив, с маленькими слезинками в уголках глаз. – Прощай, Мишенька… – поднимается он на носочки и целует его в щеку. Просто, но Москва улавливает в этом нечто больше того, что способны сказать слова. Ровно так же, тогда ещё Петербург, поцеловал его в первый раз, ровно так же прощается с ним на долгую вечность. Дверь тяжело хлопает. Саша стоит в пустой и тихой квартире, под размеренный стук часов и сердца, как застывший. А потом в одно мгновение оседает на пол, сжимаясь в комок, и заходится хриплыми рыданиями. Он запутался. Кого любит, кого ненавидит, почему так больно сейчас в груди, почему все в его стране именно так, а не иначе? *** А дальше года. Бег времени, перемены бытия. Разумеется, он видел Москву, в те моменты, когда ему было необходимо в столицу. Но на расстоянии, издалека. Они менялись кивками и расходились. Саше удалось заглянуть в его глаза только раз, и сердце чуть не выпрыгнуло из груди от этого насыщенного цвета. Кровавые красные глаз смотрели равнодушно, беспощадно. Саша был наслышан об этой беспощадности. О бесконечных и несправедливых “доносах”, о ссыльных в трудовые лагеря, из которых “людьми не возвращаются, людьми только умирают”. Он читал газеты, слушал новости и все больше убеждался в своей ненависти к Михаилу. Вместе с тем храня нежные воспоминания о милом Мишеньке. Но за репрессиями последовала война, принеся с собой блокаду. Саша не жил, существовал. В голодном бреду ему чудился Петербург в XIX веке, чудился Миша рядом. Но он просыпался и оказывался в умирающем Ленинграде, без Миши и даже без Михаила. Александр видел, как сложно жителям его города, и в первое время делил свой хлеб с детьми. Но недолго, первая же зима принесла с собой смерть. Одним утром Саша узнал, что сгорели продовольственных склады, и почти физически ощутил гибель города. Почувствовал смерть рядом, близко, неотвратимую, скорую. Первая блокадная зима была самой трудной, самой смертоносной. Но ленинградцы выдержали, выжили. И когда Александр перестал молиться, перестал плакать, перестал бояться смерти, перестал ждать, донеслась весть: “Граждане Ленинграда! Мужественные и стойкие ленинградцы! Вместе с войсками ленинградского фронта вы отстояли наш родной город… От имени войск ленинградского фронта поздравляю вас со знаменательным днём великой победы под Ленинградом. Сегодня, 27 января, в 20 часов, город Ленина салютует доблестным войскам ленинградского фронта…” Саша не помнил себя от счастья и, кажется, все же упал в обморок. А очнулся уже в постели с чистым бельём, в тепле, с тем же чувством в измученном желудке. А рядом… – Здравствуй, Александр, – над ним стоит Москва. Сил по-прежнему нет, и он только кивает в ответ. Михаил присаживается на табуретку, поставленную прямо к его кровати, и касается его запястья. Этот жест, короткий, рваный, неуверенный, дает понять, что в Москве осталось что-то помимо свода законов и жестокости. – Ленинград будет награждён званием города-героя Советского Союза и полностью восстановлен. Саша кивает в ответ. Тон его мягкий и гордый, и Саша заглядывает в глаза, чтобы уловить там проблеск голубого, но не видит ничего, кроме красной бездны. Снова прикрывает глаза, отключаясь. Время опять делает скачок. Немногочисленные собрания сменяются одно другим, и Саша, спустя более чем полвека, ни на что уже не рассчитывает. Приезжает туда спокойно и равнодушно, так же, как и Москва. Тем не менее, за все это время, он так и не влюбился. Ни в один из городов, ни в кого из людей, хотя некоторые казались очень неплохими собеседниками. Нет. Ни в кого. Но, как оказалось, ничто не вечно. Саша давно чувствовал напряжение на общих собраниях, но даже не допускал мысли о том, что… – Советский Союз распался! – кричат все заголовки газет, телевизор, горожане, все. Саша вылетает на улицу, спешит в ближайшую булочную и убеждается в этом снова и снова, когда на разные лады, разными голосами, с разной интонацией все повторяют одно и тоже. Тем днем он гуляет по широким и узким улочкам, набережным, аллеям до самого позднего вечера. Потому что праздник, потому что конец. Саша заваливается домой, еле передвигая ноги. Он встретился со знакомым и хорошенько выпил. Теперь все казалось немного проще, немного веселее, немного понятнее. В дверь звонят. Александр улыбается, тянется к ручке двери, поправляя очки, в которых линзы значительно уменьшились. Конечно, Владислав, знакомый, с которым он сегодня пил, что-то забыл или хочет продолжить беседу. Саше нравилось, когда интересный разговор они могли продолжать и ночью, и утром, пока наконец не падали без сил на кровать. Он распахивает дверь и мягко тянет: – Вла-а-адислав, и откуда же ты знаешь, что у меня есть невскрытая буты…. Глаза распахиваются. Саша замирает, сердце начинает бешено грохотать в груди, кончики пальцев немеют и выпускают дверную ручку, мозг резко приходит в норму. Перед ним стоит Михаил. В гражданском, простом пальто. Смотрит чистыми голубыми глазами с каким-то странным, просящим, выжившим выражением. – Здравствуй, Саша, – впервые за много лет не “Александр”. Впервые за много лет теплый взгляд вместо безразличного, впервые за много лет улыбка на тонких губах. – Миша? – хмурится Ленинград, склоняет голову. – Миша, это ты? – уже улыбается он и налетает на Москву. Цепляется за шею, стискивает в руках, и Миша крепко обнимает его в ответ, обвивая талию руками, приподнимая над землей, утыкаясь носом в сгиб шеи, прикрывая глаза. – Я уже не верил… – шепчет он. – Не верил, что смогу снова так сделать, – он не опускает Сашу на землю, так и шагает в квартиру, захлопывая за собой дверь. – Са-ашенька… – с наслаждением тянет он чудесное имя. – Са-аша… Невский наконец тянется встать на ноги, и Москва ставит его на место, но взгляда не отводит. Снимает обувь, останавливается на пороге, стягивает пальто, и Саша тут же забирает его из чужих рук, вешает в шкаф и тоже как-то неловко мнется у порога. – Ну, как ты? – наконец поднимает голову Александр. – Я хорошо. Извини, что без цветов, очень к тебе спешил, – улыбается Москва. – Нет, это совсем не важно, – улыбается Невский, махая рукой, отводя взгляд и чуть красненя. Очаровательно. Миша срывается. Нет сил тратить время на бессмысленные диалоги, когда вот он Саша, рядом. Руку протяни – и коснешься! Но есть ещё одно… Москва фактически заставляет себя стоять неподвижно. – Нет, важно. То, что произошло тогда, недопустимо. Я... до сих пор не понимаю, как ты оставил меня тогда. Оставил рядом с собой в моём худшем проявлении... ты... пытался мне помочь, но делал в сотни раз хуже себе. Прости, Саша, я не... не ... – Миша не находит, что сказать, бессильно разводит руками. – Я... готов забыть об этом. Забыть в обмен на клятву, что этого не повторится. Никогда. – Никогда больше, – подтверждает Москва. Ленинград смотрит на него широко распахнутыми глазами, и Московский больше не сдерживается. Он шагает вплотную, сокращая расстояние до нуля, привлекая Сашу за талию к себе, вдавливает в грудь, чувствует его тепло и, блаженно прикрыв глаза, подается вперед. – Ты не против? – он ждёт ответа, заглядывая в серые глаза, готовый принять его любым. – Нет, – шепчут тонкие губы, и голова отключается. Он остановится. Обязательно остановится, если Саша того пожелает. Но Северная столица отвечает на поцелуй, тянется ближе, сжимает в пальцах рубашку, льнет, податливо распахивая губы. – Мишенька… – шепчет он, проводя как всегда холодными пальцами по шее, скуле, щеке. Миша чувствует новую потребность. Коснутся кожи. Сашиной кожи. Почувствовать её под пальцами, ощутить запах. Он задирает свитер и касается талии горячими ладонями. Проводит вверх по спине, вспоминая ощущение мягкой, нежной кожи. Александр высвобождается из его объятий, и Москва почти воет от мгновенной потери тепла и ощущения Саши рядом. Но тот сразу же тянет Московского куда-то, ведет за руку, как, оказалось, в спальню. Неловко валится на кровать, и Миша повторяет за ним, укладываясь рядом. – Ты пьян? – смотрит он в чуть расширившиеся зрачки, лежа на боку, лицом к Саше. – Может чуть-чуть, – он глупо тыкает пальцем в Мишину скулу. – До сих пор не верю, что все это правда… до сих пор думаю, что сейчас проснусь. Миша ловит его пальцы и слегка прикусывает. – Чувствуешь? Это не сон, – улыбается он. Саша расплывается в мягкой улыбке, неуклюже подползает ближе, тянет вниз пиджак, неловкими пальцами расстегивает рубашку. Делает это молча, с какой-то странной сосредоточенностью, наконец доходит до последней пуговицы и улыбается. Тянется ближе, утыкается в грудь носом, водит им, покачивая головой, кладет руки на плечи, стягивая рубашку. Ведет носом выше, задерживается на шее, втягивая воздух, и удовлетворенно улыбается. Залезает сверху, седлая Мишу, упирая руки по бокам, наклоняясь для поцелуя, и Москва не медлит, тут же тянется вперед, цепляясь за него, перекладывая под себя. – Я скучал по тебе, Сашенька, – он проводит по всей длине рук, останавливаясь на кончиках пальцев и поднося их к губам. – Очень скучал. Сашина рубашка летит с кровати, рядом мягко спадает Мишина. Теперь Москва нависла над Ленинградом, ловит каждый жест, выражение, эмоцию. Наверное, Саша пьян гораздо сильнее, чем кажется. Поэтому сейчас соглашается на все так безропотно, поэтому не думает ни о чем, следуя глупым желаниям. Прикоснутся, сжать, укусить, ощутить… Целовать, обнять, не отпускать никогда больше… Миша спускается поцелуями к низу живота, расстегивает чужие брюки и тянет их вниз. – Саша, скажи, что ты не против, умоляю, скажи, что я могу продолжить… – шепчет он в самое ухо, и Ленинград часто кивает. – Нет, прошу, скажи… – Не против… – глухо вздыхает Саша, цепляясь за чужие плечи. И Москва тянет вниз последний элемент одежды. Саша замирает, даже через пьяную негу ощущая горячие руки на своих бедрах и странный, иррациональный страх от этих ощущений. – Саша? – тут же улавливает это Московский. – Не-не знаю, почему так… – отворачивается Ленинград, но Миша тут же ловит его лицо за подбородок. – Эй, Саша, все хорошо, я не сделаю тебе больно, тем более не буду делать ничего, что противоречило бы твоей воле. Ты слышишь? Тебе вовсе не обязательно… – мягкий, почти бархатный голос прерывает неуверенный и срывающийся. – Но я… хочу. Понимаешь? – серые глаза смотрят со странным просящим и сожалеющим выражением. – Тогда говори со мной. Не позволяй мне сделать больше, чем хочется. Саша кивает в ответ и снова чувствует горячие ладони. Они, кажется, везде: живот, ребра, бедра, ягодицы, плечи… – Саша? Мне продолжать? – Да, – вдыхает Ленинград. Миша стягивает собственные штаны и берет в руку чужой член. Сашу передергивает от ощущений. – Милый, чувствительный мальчик, – Миша начинает медленно водить рукой, целовать чужое тело, все, до чего мог дотянуться, и пересаживает Сашу к себе на колени. Парень не сопротивляется. Обхватывает чужой торс ногами, обвивает шею, тянется за поцелуем, ерзает на коленях, чем возбуждает Мишу еще больше. – Почему? – задыхается Ленинград. – Почему ты не берешь меня? Не хочешь своего Сашеньку? – то ли действительно интересуется, то ли издевается он. Москва глухо рычит, сжимая чужие бедра. – Не все сразу, милый. Я не могу тебя пугать, хочу, чтобы ты оставался таким же нежным еще хотя бы пару столетий, – прикусывает его шею Москва, и Саша выгибается, толкаясь в чужую руку и закусывает губу, сдерживая стон. – Что с тобой? Раньше ты никогда не сдерживал себя. Что случилось? Саша, сидя на его коленях, блаженно прикрывает глаза и мотает головой, снова ведет бедрами, и Миша убежден – от этой восхитительной картины можно кончить без рук. Тонкий силуэт с бледной кожей из настоящего бархата извивается на его коленях. Волосы картинно рассыпаются на голове, все движения дерганые, просящие о большем, о черт… Глаза прикрыты, а длинные ресницы слабо подрагивают, губа закушена, и Миша, не сдерживаясь, тянется ближе, целует. Щеки алеют, а из груди поминутно вырываются слабые стоны. Москва увеличивает темп, наблюдая за Сашей, и наконец чувствует, что тот кончил. Лицо расслабляется, ровно как и тело. Миша мягко снимает его с себя, укладывая на постель, и тянется удовлетворить себя, но его опережают. Саша, не успев отойти от неги оргазма, уже ведет тонкими пальцами под резинкой белья. Миша опирается на изголовье кровати, чуть прикрывая глаза, но тут же заставляет себя открыть их. Саша лежит на постели, румяный, с всклокоченными волосами, припухшими, алыми губами, блестящими серыми глазами. Лежит, смотрит прямо не него, поминутно ускоряет движения и снова сбивается на неторопливый ритм. – О Боже… – глаза все же закрываются. – Сашенька, что ты со мной делаешь? – наслаждение накрывает волной, и он, кажется, стонет. А когда наконец открывает глаза, чувствует Сашу на своей груди. – Сашенька… – тянет он, складывая руку на чужую талию, привлекая ближе, переводя дыхание. Ленинград мягко целует в скулу, накрывая их мягким одеялом. Удобнее устраивается на груди, обнимает поперек живота. – Я рад, что все закончилось, рад, что ты со мной, рад, что больше с тобой не расстанусь. – Я тоже, Сашенька, – кажется, в сотый раз за вечер тянет его имя Москва и готов произнести его еще столько же раз в короткие сроки. Само имя, сознание того, что он может шептать его в приоткрытые губы, спутанные волосы, тонкую шею, только это сводит с ума. Он обещал себе: “наедине никогда больше”, но вот они лежат сейчас, плотно сцепившись друг с другом, Саша что-то мычит ему в грудь, перебирая тонкими пальцами изгибы тела, закинув на него ногу под тёплым одеялом. И Миша счастлив, счастлив, что не свершилось, не сбылось, идеи пали, устарели, сгинули во всепоглощающей реке времени. Миша уверен, так в конце концов будет со всем на земле. Хотя нет, не со всем. Пока город Москва существует на картах, пока стоит на своем законном месте, пока Миша живет и отдает себе в этом отчет, в мире останется что-то постоянное. Останутся теплые, неугасающие, до головокружения нежные чувства к Саше Романову. Его милому Сашеньке.