То, что нельзя сжечь

Ты тоже видел его, этот узкий серп…

А теперь он блестит

Над твоим могильным холмом.

Мацуо Басё

      В первозданные времена не существовало ни земли, ни неба, ни моря, ни солнца. Лишь безмолвный хаос простирался во мраке. Он не знал ни формы, ни движения, ни жизни. Был тягуч и неподвижен, словно застывшая вечность. Всё, что он из себя представлял, это лишь бесформенная бездна, не имевшая ни конца ни края.       Но даже в бездонной мгле не угасала искра созидания. В глубинах хаоса рождались крошечные крупицы света. Они вспыхивали, словно далёкие звёзды, пробиваясь сквозь тьму, пока наконец их слабое мерцание не слилось в единое сияние. И тогда хаос содрогнулся да и раскололся надвое. Чистые, лёгкие частицы поднялись вверх, образовав высокие небесные своды, а тяжёлые и мутные — опустились вниз, став землёй. Но между ними оставалась зыбкая пелена — мир неопределённости, где ещё не оформились ни реки, ни горы, ни суша.       Из света явились первые ками — Котоамацуками — существа незримые, присутствующие в мире лишь как краткое проявление высшей гармонии. Их время было мимолётным: явившись, они вскоре исчезли, уступив место следующим поколениям. За ними последовали Камиёнанаё — Семь поколений богов, рождавшихся в эпоху сотворения. Первые пять поколений были эфемерны, их существование длилось одно лишь мгновение, прежде чем они растворились в потоках мироздания, оставив после себя лишь слабый отзвук божественной воли.       Но седьмое поколение не исчезло. В нём родились Идзанаги и Идзанами — боги-супруги, воплощавшие мужское и женское начала. Им было суждено завершить сотворение мира, придать ему форму и установить порядок. По велению ками им было вручено Небесное Яшмовое копьё, с которым они поднялись на Небесный Плывущий мост. Окунув копьё в первозданные воды, они медленно подняли его, и капли, стекавшие с острия, застыли, образовав первый остров — Оногоро. Спустившись на него, Идзанаги и Идзанами воздвигли священный столп и, следуя установленному обряду, обошли его в противоположных направлениях. Встретившись, они соединились — и в тот миг мир начал обретать свою плоть.       Из их союза родились остальные японские острова. За ними последовали божества морей и рек, ветров и деревьев, гор и лугов. Но последнее дитя, Кагуцути, бог огня, принёс не жизнь, а гибель. В пламени его рождения тело Идзанами не выдержало жара, и она сгорела в мучениях. Охваченный яростью и горем, Идзанаги выхватил меч и в гневе отсёк сыну голову. Из капель крови Кагуцути возникли новые ками — боги войны и разрушения. Но даже их рождение не могло заглушить скорби Идзанаги. Отчаянно желая вернуть супругу, он отправился в Ёми — мрачное царство мёртвых. Но там, в густом сумраке, его взору предстала не прекрасная Идзанами, а истлевший труп, изъеденный червями, окружённый демоническими духами. В страхе он отпрянул, но было поздно — Идзанами уже чувствовала его присутствие. Оскорблённая тем, что супруг отвернулся от неё, она погналась за ним, желая утащить его в тень. Идзанаги бежал, не смея оглянуться, и, едва выбравшись наружу, сбросил в проход огромный валун, запечатав вход в подземное царство. С той поры живые и мёртвые были навеки разделены.       Но прикосновение к смерти осквернило его. Чтобы очиститься, он омылся в водах реки. С последними каплями, стекавшими с его тела, рождались новые божества. Из его левого глаза явилась прекрасная Аматэрасу, сияющая богиня солнца, из правого — Цукиёми, холодный владыка луны, а из носа — Сусаноо, буйный бог бурь и морей.       Мир был завершён, но оставался пустым. Тогда Аматэрасу взяла лёгкое облако и, вдохнув в него жизнь, сотворила первых людей — воздушных и стремительных, подобно ветру. Сусаноо зачерпнул горсть земли и слепил смертных, крепких и стойких, как сама почва. Однако люди, не знавшие ни законов богов, ни законов природы, блуждали в неведении. Они не ведали, куда идти, не знали, как выжить.       И тогда ками сжалились над ними. Они научили их возделывать рисовые поля, строить жилища, поднимать храмы. Научили поклоняться духам рек, деревьев и гор. Так, люди стали детьми богов, их отражением в мире смертных. Они возносили молитвы, приносили подношения, совершали ритуалы, чтобы поддерживать порядок, что был установлен в первые дни мироздания.       Так свершилось сотворение мира.       Однако в мире, где существует свет, неизбежно рождается и тень — такова была цена равновесия. Люди начали лгать, предаваться греху, и каждая их провинность накапливалась, создавая тёмную, вязкую массу. Из этой тьмы начали пробуждаться кэгарэ — духовные нечистоты, иначе говоря, скверна, что жила людскими пороками. Все те нечестивые поступки, скрытые за масками добродетели, порождали эту зловещую дурь.       Когда кэгарэ разрасталась, чаши весов миропорядка начинали наклоняться. Чтобы сохранить хрупкое равновесие, ками приняли решение разделиться. Одни из них стали теми, к кому люди обращались с молитвами, возводя святилища и принося дары, надеясь на их благосклонность и помощь. Другие же приняли на себя роль богов войны, чья судьба заключалась в очищении мира от накопившейся скверны. Эти боги могли скрываться среди смертных, принимать их обличья и действовать из тени, защищая мир от того, что, казалось, было порождено самими людьми. Стоило лишь едва уловимому проблеску кэгарэ возникнуть, как его немедленно пресекали божественным лезвием. У каждой божественной касты, будь то водные или небесные ками, существовали свои «очистители», а также те, кто внимал голосам людей. Одними из самых могущественных и воинственных были Сэйкацу — огненные духи, чьи пылающие руки становились предвестием самого Кагуцути. Но в отличие от водных и небесных ками, они не обращались к молитвам; все их силы были сосредоточены лишь на очищении.       Среди Сэйкацу были не только ками. Вернее, сами ками лишь отдавали приказы, истинная тяжесть очищения ложилась на иных. Тех, кого не удостаивали ни святилищами, ни молитвами. Как ни была жестока правда, но ками не желали марать руки столь нечистой работой. Ею занимались хидэнсин — существа на грани двух миров — наполовину боги, наполовину люди. Они не принадлежали ни к одному из миров, оставаясь бесприютными странниками между небом и землёй. В пантеоне их не желали признавать равными. А находиться среди людей было делом рискованным. Безликость была их уделом.       Веками они постигали искусство очищения, их существование было вечным путём совершенствования. Их силе не было равных, и лишь безумец осмелился бы бросить им вызов. И всё же… каким бы величественным ни был их дар, он оставался и проклятием.       Хидэнсин очищают мир не по велению долга, а лишь потому, что взамен получают кров и жалкое подобие пристанища. В отличие от ками, они не способны существовать без пищи и воды. Конечно, они могли бы попытаться затеряться среди людей, но чем бы это закончилось? Разве возможно вечно скрывать своё бессмертие среди смертных? Рано или поздно их заметят, начнут возносить им молитвы, принимая за нисшедших богов. Но когда мольбы останутся без ответа, людская вера обратится в гнев. Их станут преследовать, называть лжецами, проклинать за то, что долго водили смертных за нос. И тогда всё обернётся ещё хуже… Нет им места среди людей.       Однако всё обстояло не столь мрачно, как могло показаться на первый взгляд. Ведь они Сэйкацу — яростные и воинственные существа. Многие из них воспринимали очищение как состязание: чем больше истребишь кэгарэ, тем выше поднимешься в иерархии. Среди них существовали свои чины и звания — и даже ками учитывали это. Достигнув значимых высот, можно было снискать уважение богов и заслужить право присутствовать на их собраниях, на торжествах, подобных Мацури. Но удостоиться такой чести — значит веками работать не покладая рук. По сей день лишь один хидэнсин снискал такую честь…       — А кто этот хидэнсин?       Из толпы раздался тонкий детский голосок. Но, осознав свою бестактность, ребёнок тут же замолчал, съёжившись под осуждающими взглядами недовольных зрителей. Музыка, до этого льющаяся из сямисэна и барабанов, внезапно умолкла, а фигурки, изображавшие богов, вдруг застыли в своих позах, словно застигнутые неведомым испугом. Кукловоды, не успевшие понять, что происходит, на мгновение остались неподвижными, их руки ещё чуть-чуть сжимали верёвки, но тело не решалось продолжить движение. Состояние немого ошеломления повисло в воздухе. Никто не ожидал столь внезапного вмешательства. В то же время гидаю, сидевший в тени небольшой сцены, лишь покачал головой и продолжил:       — Юное дитя, дослушай историю до конца, прежде чем задавать вопросы! С вашего позволения я продолжу. Кхм… По сей день лишь один хидэнсин удостоился столь высокой чести…       То был юноша, хладнокровный и решительный. Каждый лёгкий взмах его нагамаки разрывал кэгарэ, словно воина вела не рука, но сама судьба. Его движения были так отточены, что казалось, на поле битвы он не сражается, а парит. Поговаривают, что его нагамаки был выкован из костей сожжённого им ками, и пламя его нельзя потушить водой. Оружие несло в себе не просто очищение — оно несло разрушение. Оно не ведало жалости, ибо было создано лишь для одного: уничтожать.       Даже величественные ками войны испытывали перед юношей страх. Почтение сменилось откровенным ужасом. К ним пришло осознание: если не остановить его сейчас, однажды он обернёт свой клинок против них.       Но среди богов нашёлся тот, кто предложил иной путь. Великий Фуцунуши, один из древнейших богов огня, счёл недостойным просто уничтожить столь искусного воина. Вместо того чтобы пролить его кровь, ками приняли иное решение: они заключили его сокрушительную силу в камень рождения, дабы обуздать её, укротить яростное пламя. И пусть мощь юноши была теперь сдержана, страх перед ним не угас.       Юноша оставался силён, но многое теперь было под запретом. Он не мог общаться с ками и хидэнсин иных каст, покидать храм своего господина после захода солнца, своенравничать или ослушиваться приказа. Но он не роптал, покорно следовал каждому слову, что звучало в его адрес. И всё же одна мысль не давала ему покоя: существует ли путь, ведущий к божественности? Есть ли способ разорвать оковы и прекратить вечные страдания? Но, увы, ками не становятся — ими рождаются. А потому он навеки останется тем, кем был — существом, затерянным меж двух миров, лишённым права подняться выше. Тем, для кого не нашлось места ни среди богов, ни среди смертных…       — Фуцунуши-сама, смею ли я отклониться?       Юноша, скрывавшийся в самом удалённом углу зала, за спинами слушающих, неожиданно, но сдержанно подал голос, как будто не замечая, что представление всё ещё продолжается. Фигура его, казалось, принадлежала не живому существу, а древнему изваянию, чей взгляд холодно мерцал в тусклом свете. Стоявший рядом с ним старец медленно повернул голову и одарил его хмурым взглядом.       — Какова тому причина, кодзо?       — Вот уже два столетия одна и та же басня. Даже камень рассыпался бы от скуки.       Голос юноши был ровным, но в нём слышалась скрытая усталость и некоторое юношеское равнодушие. Он скрестил руки на груди, выдавая нетерпение.       — В традициях заключена мудрость веков! Не смей пренебрегать ими! — пробурчал старец, сжав губы в тонкую линию.       — Возможно, вам не скучно слушать это, но сей рассказ сводится именно к моему образу. Меня утомил этот вымысел смертных. Кому, как не мне, знать свою жизнь? Она не жалела меня, её удары и подачки я познал без прикрас, на собственной плоти.       Старец нахмурился ещё сильнее, его морщины стали похожи на трещины на сухой глине.       — Запомни мои слова, Хонокафуёши: за такую дерзость судьба с тебя спросит! Иди, раз уж так хочется, но не смей выходить за пределы дзиндзя! Торжество близится к кульминации, и твоё присутствие необходимо.       Юноша плавно, но без излишней почтительности наклонил голову в знак уважения.       — Приму к сведению.       Фусума с лёгким шелестом скользнула в сторону, пропуская его наружу. В груди у Хоноки клокотало раздражение. Он шагал быстро, не глядя по сторонам, пока не оказался у пруда. Присев на траву, он выдохнул и устремил свой взгляд на содзу. Бамбуковая трубка неустанно поднималась и опускалась, издавая ровный, ритмичный стук. Тук… тук… Каждый повторяющийся звук немного ослаблял напряжение в его теле. Юноша медленно покачивался, будто впитывая этот ритм, и гнев внутри него постепенно утихал. Почувствовав, что разум наконец обрёл покой, он дал волю размышлениям.       «Почему я вообще должен здесь находиться? Разве Мацури не праздник ками? Зачем им среди ликующей толпы скверный полукровка? — Хонока вздохнул, в глазах мелькнула тень досады. — Да я бы и сам предпочёл уйти… Уделил бы это время самосовершенствованию, а не бессмысленному созерцанию чужого пьянства и веселья».       Юноша теребил пояс-оби, водя пальцем по начертанным на ткани молитвам. Вздохнув, он поднялся и направился к центру торжества, ступая неспешно, будто надеясь отсрочить неизбежное. Впереди прекрасные мико исполняли традиционный танец, плавно скользя в ритме чудесных звуков фуэ и кото, но Хонока едва удостоил их взглядом. Пройдя мимо, он устремился дальше, ступая по каменным дорожкам дзиндзя.       Он миновал главные ворота, увенчанные массивной крышей, что скрывала под собой резные балки, покрытые потемневшим лаком. Ветер раскачивал тяжёлые бумажные шидэ, свисающие с канатов симэнава, натянутых меж столбов. Они символизировали границу между миром людей и священной обителью богов, но Хонока уже давно не знал, к какому миру принадлежит сам.       Дзиндзя жил, словно дышал, наполняясь весельем. Откуда-то доносились звонкие переливы сямисэна, смех и гомон сливались с приглушённым гулом голосов, пьяных от сакэ и торжества. Хонока шагал мимо деревянных колонн, ведущих к главному двору, слыша, как под ногами скрипят мостки.       Над центральной площадью раскачивались фонари, озаряя многоликие фигуры ками. На расстеленных татами громоздились кувшины с сакэ, их содержимое было уже наполовину осушено. Богачи, облачённые в расшитые кимоно, вели неспешные беседы, прихлёбывая напиток, в то время как менее сдержанные ками громко переговаривались, выкрикивая шутки и сотрясая воздух звонким смехом.       Здесь не существовало порядка. Кто-то беззаботно пританцовывал, кто-то, осоловев от алкоголя, без сил раскинулся на деревянном настиле, а другие, наоборот, затевали весёлую перебранку, сопровождая её громкими ударами по спинам друг друга. Повсюду мелькали яркие рукава, звенели колокольчики, слышался плеск разлитого сакэ.       Хонока остановился на краю празднества и равнодушным взглядом окинул шумную толпу. Веселье его не привлекало — он предпочёл бы просто дождаться церемонии вдали от всех. На мгновение он нырнул в пучину своих мыслей. Часто так бывало: отстраняясь от реальности, он предавался размышлениям о философии и жизни, уходил в себя так глубоко, что переставал замечать окружающее.       И всё же кто-то ухитрился выдернуть его из этого состояния.       — Ой, извини, не хотел тебя пугать! — Перед ним резко возник юноша, беспечно махнув рукой. Хонока невольно дёрнулся, но тут же взял себя в руки.       — Что надо? — холодно бросил он. Он терпеть не мог, когда его отвлекали. Да ещё и начинали разговор без должного уважения.       — Да ты, я гляжу, тот ещё злюка! — Незнакомец даже бровью не повёл, будто не заметил его тона. — Просто удивился, чего ты тут один стоишь, когда вокруг такое великое торжество! Вот и решил составить компанию.       Хонока не успел даже ответить, как ему уже протянули до краёв наполненную чашу сакэ. Он собрался отказаться, но чашу уже буквально всучили ему в руки. Оставалось лишь покорно опустить взгляд на это злосчастное подношение.       — Кстати, раз уж мы теперь друзья… — Незнакомец хитро прищурился. — Как тебя зовут?       Хонока смерил его взглядом. Обычный хидэнсин не стал бы так напористо докучать. Однако этот юнец был не только настырен, но и чересчур говорлив.       — Меня вот Кайсаем зовут! — продолжил он, даже не дожидаясь ответа. — Пишется как «море» и «бедствие». Хотя, если честно, я не проблемный хидэнсин! Так что можешь не верить моему имени, ха-ха! А тебя как?       Хонока отвёл взгляд почти с раздражением.       — Хонокафуёши, «пламенные цветы, дарующие смерть», — пробормотал он, едва сдерживая желание уйти от этого надоеды.       Но Кайсай, кажется, даже не думал отступать. Напротив, его глаза загорелись ещё большим азартом.       — Ого! Великолепное имя! Но, полагаю, ему тоже нельзя верить, да, дружище? — Он звонко засмеялся, точно мальчишка, впервые услышавший пугающую легенду.       — Можешь проверить, — бесстрастно отозвался Хонока, не сдержав ухмылку. — Дотронешься до меня — и если голова останется на плечах, значит, нельзя.       — Ну скажи-и-и… — протянул Кайсай, склонив голову на бок. — Если я всё-таки дотронусь, правда будет на месте?       — Нет, — коротко и хладнокровно ответил Хонока.       Он ожидал, что тот сейчас хотя бы испугается и уберётся подобру-поздорову. Но вместо этого Кайсай вдруг разразился заливистым смехом.       Возмущению не было предела! Никогда прежде Хонока не сталкивался с существом столь бесцеремонным, столь наглым в своей простодушной настойчивости. Он уже открыл было рот, чтобы осадить дерзкого собеседника, но тот вновь его опередил:       — Понял, буду знать! — В его голосе звучала такая искренняя небрежность, что казалось, он вовсе не услышал предупреждающего холода в словах Хоноки. — А что, сакэ тебе не по нраву?       — Сакэ?       — Ну да! И не какое-нибудь там пойло, а первоклассное, м-м-м! Один глоток — и поймёшь, о чём я. Попробуй!       — Я не пью, — отрезал Хонока, сжимая чашу в руке, будто намереваясь швырнуть её на землю.       — Ха-ха! Смешная шутка, я даже почти поверил.       — Я серьёзен.       Кайсай окинул его долгим взглядом, словно ждал, что тот в любую секунду передумает. Затем, пожав плечами, изрёк с неподдельным удивлением:       — Ну надо же… Впервые вижу, чтобы кто-то отказывался от сакэ. Где же таких делают?       Хонока недовольно сжал губы. Это он-то странный?! И это говорит человек, которому чуждо даже простое уважение к собеседнику?       Глубоко вздохнув, Хонока заставил себя сохранить невозмутимость.       — Не вижу ничего странного в том, что я не желаю терять рассудок из-за алкоголя, — холодно произнёс он. — А вот твоя самоуверенность и фамильярность действительно поражают.       — Да ладно тебе, — протянул Кайсай, отмахиваясь, — ты что, обиделся на моё неформальное общение?       — Это элементарное проявление уважения к собеседнику! — холодно отозвался Хонока. — Я не намерен разговаривать с тем, кто не отдаёт мне должного почтения. Тем более с тем, кто ниже меня по статусу!       Кайсай приподнял брови.       — Ниже по статусу?       — Да! — раздражённо бросил Хонока.       — Вот оно как… — Кайсай склонил голову, разглядывая Хоноку с лёгким любопытством. — А я-то думал, что среди хидэнсинов все равны и нет никаких статусов. Надо же… Какая неожиданность! Ха-ха!       — Какой вздор! — фыркнул Хонока. — Конечно есть! Я — Когэцу, один из главных стражей Сэйкацу! Пять столетий я трудился, чтобы заслужить своё звание и право находиться на божественных церемониях! Чтобы заслужить уважение вышепочтенных!       — А-а, так ты из Сэйкацу… — задумчиво протянул Кайсай. — Необычно. Не думал, что у вас всё настолько иначе.       — То есть?       — Ну-у, у нас такого нет, — беззаботно усмехнулся собеседник. — Я вообще удивлён, что вас делят по рангам. Забавно, ха-ха!       Хонока стиснул кулаки. Да уж, этот хидэнсин был сущим бедствием. Но его слова не давали покоя. Он никогда прежде не задумывался о том, как живут другие хидэнсины. Помимо огненной касты, существовали ками гор, вод, неба, ветров и дождей… Всех не перечесть. Из-за их разобщённости Хонока даже не задумывался, что у других хидэнсинов всё может быть устроено иначе. Что все его заслуги для кого-то могут быть пустым звуком.       — Раз у тебя с самого начала было право посещать такие церемонии, почему же я тебя прежде не встречал?       — Да скучно! — Кайсай беспечно махнул рукой. — Как-то заглядывал на Мацури, но быстро надоело. Слишком много напыщенных персон, — с этими словами он небрежно скользнул взглядом по толпе богов у себя за спиной.       «Говоришь так, будто сам не из их числа», — с мрачной усмешкой отметил про себя Хонока.       — Ясно… А чего тогда сейчас пришёл? — вздохнул он, ощущая нарастающее раздражение.       — Да во дворце торчать та ещё тоска смертная. И лицезреть сегодня рожу Сэрэя не очень-то и хотелось.       Хонока едва не поперхнулся. Он что, совсем рехнулся?! Позволять себе подобные слова о собственном господине, да ещё за его спиной?!       — Я… ясно… — с усилием выдавил он. — А ты какой хидэнсин? Очиститель или помощник ками?       Хидэнсины делились на два рода: одни очищали мир от кэгарэ, другие же служили богам, помогая воплощать в жизнь их священные молитвы.       — Очиститель! — без раздумий отозвался Кайсай.       Хонока едва не поперхнулся вновь. Он не мог поверить, что этот самодовольный юнец, который, вероятно, днями просиживает штаны в храме, ещё и воин. При нём даже оружия не было.       — Но при тебе ведь нет оружия! — воскликнул он, не сумев скрыть удивления.       — А зачем оно мне на празднике? Я же пришёл расслабиться, а не воевать, ха-ха!       — А вдруг нападут кэгарэ?       — Ну вот когда нападут, тогда и посмотрим. А пока, как видишь, всё спокойно, — безмятежно отозвался Кайсай, перебивая его на полуслове.       Хонока был ошеломлён. Слова потеряли всякий смысл. Этот парень вообще ничего не смыслил в очищении! С трудом можно было представить, что он хоть раз держал оружие в руках, не говоря уже о фехтовании.       Однако сказать что-либо он не успел. В воздухе раздался протяжный призыв. Церемония! Она вот-вот должна начаться. Не тратя времени, Хонока молниеносно сорвался с места и устремился вперёд, не удостоив Кайсая на прощание даже взглядом.       — Надеюсь, мы ещё увидимся, дружище Хонока! До скорого! — крикнул Кайсай ему вслед. Но Хоноке было уже не до него. Ему куда больше хотелось поскорее забыть этого странного собеседника.       Ступая по внутренним дворам дзиндзя, Хонока чувствовал, как воздух густеет от аромата благовоний. Тихий звон колоколов разносился в вечернем сумраке, смешиваясь с приглушёнными голосами ками. Каменные плиты под ногами были влажными от росы, и каждый шаг отзывался лёгким скольжением.       Он поднялся по ступеням, что вели к закрытому залу, скрытому за расписной фусумой. По ту сторону угадывались размытые силуэты — такие лёгкие, словно сотканные из тумана. Приглушённый свет масляных ламп отбрасывал мягкие отблески на лакированные колонны.       Когда Хонокафуёши наконец вошёл, перед его глазами предстала сия картина торжества. В центре танцевали тэннё — небесные девы, служительницы богов, разодетые в многослойные белые одежды с длинными рукавами. Их движения были столь грациозны и невесомы, будто ими управлял сам ветер, скользя по тонкой ткани рукавов. Лёгкий шелест одеяний переплетался с мелодичным звучанием флейт и размеренным боем барабанов, создавая ритм, в котором дыхание богов сливалось с дыханием мира. То было не просто зрелище — древний ритуал, поддерживающий равновесие между миром смертных и ками.       Хонока задержался на пороге, безмолвно наблюдая за ритуалом. Его место в этом обряде уже было предопределено, но пока ему оставалось лишь вслушиваться в мерные переливы флейт, всматриваться в плавные движения тэннё и ждать своего часа. Сегодня его задачей было исполнить ритуальный танец воина — древний обряд, символизирующий очищение пространства и изгнание кэгарэ. Этот танец не был лишь демонстрацией мастерства: каждый шаг, каждое движение меча имело сакральный смысл, превращая клинок в инструмент изгнания нечистого.       Наконец, настал его черёд. Хонока ступил вперёд, в центр зала, чувствуя на себе взгляды богов. Он уже знал, какие выражения увидит: настороженные, равнодушные, а у некоторых и откровенно насмешливые. Для ками хидэнсины были существами пограничного мира, исполнителями грязной работы. Их не любили. Но Хонока давно перестал обращать на это внимание.       Он неторопливо обнажил свой нагамаки. Свет от факелов пробежал по длинному лезвию, отражаясь в полированной стали. Меч, словно продолжение его самого, мягко скользнул в воздухе, оставляя за собой невидимые, но ощутимые черты священных знаков. Каждое движение — выверенное, точное, наполненное силой, которую понимали лишь хидэнсины. Тонкие линии, пересекающиеся в воздухе, запечатывали пространство от скверны, от всего, что не должно было присутствовать на святой земле.       Но что-то было не так.       Воздух дрогнул, словно невидимая волна прошла по залу. На секунду звук флейт показался приглушённым, движения тэннё — чуть менее плавными. Нечто чужеродное проникло в это место. Хонока ощутил едва заметное давление в груди — сперва слабое, почти неразличимое, но нарастающее с каждым мгновением. Это было знакомое чувство. Кэгарэ.       Он остановился, внимательно вслушиваясь в пространство. Всё вокруг оставалось прежним: благовония источали свой сладкий аромат, огонь в чашах ровно мерцал, а ками продолжали смотреть на него с теми же выражениями лиц… но напряжение не исчезало.       Тогда он сделал шаг назад, крепче сжав рукоять нагамаки. В его движениях уже не было ритуальной грации, теперь это был боевой инстинкт. Он знал: если кэгарэ здесь — оно не заставит себя долго ждать.       Ритуал был прерван, в зале раздались негодующие голоса ками, но Хонока уже не слышал их. Он выбежал прочь, стремительно, точно вихрь, оставляя позади мерцающий свет фонарей и недоумённые взгляды.       Вскоре впереди замерцала тёмная дымка. Она клубилась, извиваясь, словно живая, расползалась по земле, жадно проникала в трещины каменных плит. Но стоило ей ощутить присутствие Хоноки, как она дрогнула, будто осознав угрозу, и рванулась вперёд.       Однако клинок уже рассёк воздух. Взмах — и сияющие узоры расчертили мглу. Тень содрогнулась, заколыхалась в последней судороге, а затем рассеялась, растворившись в ночи.       Хонока задержался на миг, вглядываясь в пустоту. Но кэгарэ больше не было. Всё, что осталось, только тихое эхо его собственного дыхания.