То, что нельзя сжечь

Увы, в руке моей, Слабея неприметно, Погас мой светлячок.

Мукаи Кёрай

      Сначала слышался лишь треск огня в очаге.       Он ритмично похрустывал, отбрасывая дрожащие тени на старые колонны. Воздух в храме тяготел, пропитанный гарью, удушливым дымом и едкой горечью. Дышать было трудно, как будто сам храм отторгал присутствующих, вынуждая их задыхаться. Жар от очага поднимался волнами, обжигал кожу, заставлял слегка прищуривать веки.       Гнев Фуцунуши достиг своего апогея. Лицо его налилось багрянцем, а кулаки были сжаты так, что костяшки побелели. Воздух в храме словно задрожал от напряжения, напитавшись зноем, что исходил от его гневной стати. Он неотрывно смотрел на Хоноку, взгляд его был тяжёлым, испепеляющим.       — Осознаёшь ли ты всю тяжесть своей вины, а?! Хонокафуёши?! — раскатистый и властный бас прорезал тишину, заполнив храм вибрирующим эхом.       Фуцунуши шагнул вперёд, и в тот же миг огонь в очаге взметнулся выше, освещая его лицо. Рука его дёрнулась, словно он собирался что-то сделать — ударить, схватить, сломать, — но пальцы судорожно сжались в кулак.       Хонока не шелохнулся. Он неподвижно стоял, руки его были опущены, но в напряжении — ни одна мышца не была расслаблена. Его лицо оставалось бесстрастным, но едва уловимое движение век выдавало, что он внимательно следит за каждым жестом собеседника.       Меж ними вновь повисла тишина. Но возникшее молчание не было проявлением покорности. В нём отчётливо чувствовалось упрямство.       Храм, в котором они находились, принадлежал всем огненным духам. Он возвышался у самого подножия вулкана Хиутигатакэ — действующего, но, как полагали, давно уснувшего. Рискованное соседство? Возможно. Но кого из богов волновали такие мелочи? Вулкан не извергался уже добрую сотню лет, и смертные, опасаясь пробуждения стихии, покинули эти земли, предпочтя не испытывать судьбу. Божествам же это показалось лишь удачным поводом занять освободившееся место.       Что ж, и не в первый раз. Их прежний храм, воздвигнутый у подножия Асамы, был поглощён лавой — ироничная судьба для обители огненных ками. Однако урок, похоже, так и не был извлечён. Ведь боги не привыкли сомневаться в своём праве на власть.       — Осквернил и ритуал, и мою честь, да и сам себя показал не лучше жалкого шута! Что скажешь в своё оправдание, выродок?! — прогремел разъярённый Фуцунуши.       Хонока дёрнулся, выныривая из потока собственных мыслей. Его взгляд, до этого устремлённый в пустоту, слегка дрогнул, но он быстро взял себя в руки.       Фуцунуши заметил это. И в этом мгновении его ярость вспыхнула с новой силой. Да как он смеет?! Стоять перед ним с этим холодным, безразличным лицом! Воздух вокруг него накалился, в глазах плясали отблески пламени.       Но Хонока не отвёл взгляда. Лишь лёгкая тень раздражения скользнула по его лицу, но исчезла так же быстро, как и появилась.       — Там был кэгарэ, — спокойно ответил Хонока.       — Кэгарэ, говоришь? — Фуцунуши медленно наклонился вперёд. Его пылающий взгляд так и впился в Хоноку, словно бы тот пытался прожечь его насквозь. В храме воцарилась напряжённая тишина, лишь пламя в очаге потрескивало, будто подыгрывая. — Ах, вот оно как… И где же оно? Где этот осквернённый дух, что, по-твоему, оправдывает твой позор? Я видел лишь одно — твоё жалкое бегство!       Из-за массивных колонн, освещённых дрожащим светом пламени, начали появляться другие огненные ками. Их присутствие ощутилось мгновенно — воздух стал ещё тяжелее, наполнившись негласным осуждением.       Некоторые лишь криво усмехались, в их взглядах читалась нескрываемая неприязнь. Другие молча переглядывались, словно подтверждая друг другу справедливость гнева Фуцунуши. Кто-то, не таясь, насмешливо покачивал головой, будто говоря: «Так тому и быть». В их лицах не было сочувствия — лишь презрительное ожидание предстоящего наказания.       — Всё-таки хидэнсин так и останутся варварами, — с усмешкой произнёс один из них, слегка приподнимая подбородок, будто оценивая Хоноку, как нечто низкое. — Их невозможно приручить.       — Если бы их было невозможно приручить, они не очищали бы мир, — лениво откликнулся другой. По звучанию его голоса было понятно, что он вовсе не стремился защитить Хоноку. Вероятно, говорящему это было просто интересно поучаствовать в обсуждении, а кто стал его объектом, ему было совершенно безразлично.       Но Хонока не поддался искушению вступить в спор. В тени толпы, среди взоров, полных презрения и любопытства, его внимание привлёк один человек. В самом дальнем углу зала, прислонившись к колонне, стоял Сайонодзи, старший хранитель храма. Лицо его, покрытое тонкими морщинами, излучало неизменное спокойствие, но глаза — чёрные, как глубокие водоёмы, — всё время смотрели прямо на Хоноку. В его взгляде скрывался холодный интерес.       — Довольно, — произнёс он. И в одно мгновение все насмешки стихли, как если бы сама тишина покорилась его воле.       Фуцунуши тяжело вздохнул. Он знал, что Хонокафуёши всё равно не ощутит ни малейшего угрызения совести, и потому продолжать этот разговор было бессмысленно, лишь напрасное расточительство драгоценного времени. Хотя он и сомневался в правдивости рассказа о кэгарэ, решимость больше не пытаться докопаться до истины уже укрепилась в его душе.       — Ладно, возможно, я погорячился, — произнёс Фуцунуши, его голос стал заметно спокойнее, хоть и не потерял своей тяжести. — Раз твоя душа так жаждет уничтожения кэгарэ, то кто я такой, чтобы преграждать тебе путь в столь благом деле?       Хонока медленно поднял голову и встретился взглядом с господином. В глубине холодных глаз на мгновение вспыхнуло едва заметное удивление. Этот внезапный поворот разговора застал его врасплох.       — В провинции Симоцукэ, неподалёку от деревни Никко, начали пропадать люди, — голос Фуцунуши звучал спокойно, но в каждом слове чувствовалась непреклонная твёрдость. — Отправишься туда и ликвидируешь кэгарэ. Чем быстрее — тем лучше. Не хватало ещё, чтобы ты снова запятнал моё имя своей нерасторопностью.       — Вас понял. — Хонока кротко поклонился.       Развернувшись, он уже собирался пойти в сторону выхода, но Фуцунуши резко произнёс:       — Подожди. Забыл сказать. В этот раз ты пойдёшь не один.       Хонока остановился, но не обернулся сразу. Его спина напряглась. Через мгновение он медленно повернул голову, не скрывая раздражения.       — И кто мой сопровождающий?       — Неважно. Главное, что он пойдёт с тобой.       — Я знаю местность. Справлюсь один. — Хонока был резок, не выбирал выражений. Он скрестил руки на груди, с вызовом глядя на Фуцунуши.       — Ты чем вообще слушал меня? — Фуцунуши сдвинул брови. В его голосе появилось раздражение. — Люди исчезают. Этот кэгарэ плотоядный. Я не собираюсь потом собирать твои кости по горам.       — Я сражался с дрянью и пострашнее. Ни разу не потерпел поражения. Лишний человек будет только мешаться.       — Ты хоть раз можешь не спорить? — Фуцунуши тяжело вздохнул, затем шагнул ближе, чуть подавшись вперёд. — Лучше бы ты так беспокоился о церемонии, которую сегодня сорвал!       — Я действовал так, как считал нужным. — Хонока выпрямился ещё больше, не отводя взгляда от господина. — И я не нуждаюсь в няньке.       — Ну какой же ты упрямый… — Фуцунуши прищурился, его пальцы сжались, будто он сдерживал желание схватить Хоноку за шкирку. Затем, после короткой паузы, он вдруг резко махнул рукой. — Ладно! Катись! Делай что хочешь. Только будь добр, живым вернись.       Хонока ничего не ответил. Он развернулся и уверенно вышел из храма, уже прикидывая в уме, сколько займёт дорога и что потребуется в пути.       Фуцунуши провожал его взглядом, стиснув зубы. Его губы дёрнулись, будто он хотел что-то сказать, но передумал. Лишь сжал кулаки и медленно выдохнул. Возможно, он слишком мягок, раз его подчинённые так легко уходят, не соизволив даже поклониться.       Хонока покинул зал, не замедлив шага. Разговор с Фуцунуши оставил в груди неприятный осадок, но он не позволил себе задержаться, чтобы раздумывать над сказанным. Сейчас было важно одно — как можно быстрее добраться до осквернённого места. Дорога предстояла долгая, минимум два дня, времени для размышлений совершенно не было.       Он прошёл по длинному коридору, минуя старые бумажные ширмы, за которыми едва слышно переговаривались жрецы. В глубине храма ещё горели фонари, но дальше, за пределами главных покоев, царил полумрак. Тени от всполохов огня дрожали на деревянных балках, придавая окружающему пространству зловещий, нереальный вид.       Добравшись до своей скромной комнатушки, он опустился на колени перед сундуком и откинул крышку. Внутри лежало немного вещей: сменное кимоно, дорожный пояс, хаори для особо холодных ночей. Он аккуратно сложил их в небольшую дорожную сумку, стараясь не упустить ничего важного. Затем подолгу задумчиво сидел, глядя в темноту, прежде чем встал и покинул комнату.       Оружейная находилась чуть дальше, за внутренним двором. Пройдя по выложенной камнем дорожке, он почувствовал, как его ноги утопают в мягкой, влажной после недавнего дождя земле. В ночном воздухе пахло приятной сыростью и золой.       Внутри оружейной было прохладно. Вдоль стен ровными рядами висели клинки, алебарды, стрелы и луки, каждая вещь содержалась в идеальном порядке. Хонока не торопился. Он подошёл к стойке и взял свой нагамаки. Древко оружия было тёплым на ощупь, пропитанное маслом и потом бесчисленных тренировок. Он провёл пальцами по лезвию — ощущалась лёгкая шероховатость. Недостаточно остра. Присев перед точильным камнем, он налил на него немного воды и, сжав в руках рукоять, медленно повёл лезвие по камню. Со скрипом сталь заскользила по грубой поверхности, оставляя тонкую влажную полоску. Каждое движение было ровным, отточенным, отзывавшимся в его сознании привычным ритуалом. Шум заточки был единственным звуком в помещении.       Когда лезвие стало идеально острым, Хонока провёл по нему большим пальцем, проверяя гладкость. Удовлетворённо кивнув, он завернул нагамаки в ткань и закрепил его за спиной.       Дальше была кладовая. Там, среди полок с запасами, он без труда нашёл всё необходимое: несколько комков хосии, небольшие свёртки с мисо и вяленую рыбу. Он сложил еду в дорожный мешок, мысленно прикидывая, хватит ли этого на дорогу.       Последним он достал тэммэй-дзисяку — небольшой компас. В деревянной коробочке покоилась металлическая стрелка, медленно вращаясь на остром штифте. Гравированные символы на крышке обозначали стороны света, а внутри под слоем лака виднелась тонкая разметка. Он слегка наклонил коробочку, наблюдая, как стрелка устремляется на юг, затем бережно убрал её в карман.       Теперь он был готов.       Он пересёк храмовый двор, где факелы ещё отбрасывали пляшущие тени на старые стены. Здесь, во владениях огненных ками, даже ночи были озарены светом, но дальше, за границей храма, его ждала совсем иная темнота.       Первый шаг за пределы — и мир словно сменился. Воздух стал прохладнее, сырее. Шорохи леса, до этого заглушённые шумом пламени, теперь заполняли собой всё пространство. Он шагал по узкой тропе, ведущей вниз, с холма, чувствуя, как мягкая земля проминается под весом сандалий.       Ночь была глубока. Вдалеке журчал скрытый среди скал ручей, а где-то в кронах деревьев, уловив присутствие путника, затихла ночная птица. Хонока шёл вперёд не оборачиваясь. Дорога была длинной, и времени у него не так уж много. Потому он не тратил его на разглядывание ночных пейзажей.       Склоны становились всё круче, и каждый шаг отдавался в ногах ноющей усталостью. Каменистая тропа петляла среди высоких деревьев, их корни то и дело выступали из земли, словно пытаясь поймать неосторожного путника. Лес вокруг был наполнен монотонным пением цикад, вкрадчивым шумом листвы и редкими криками ночных птиц.       Хонока, хоть и привык к долгим переходам, уже чувствовал, как тело начинает сдавать.       Двигаясь уже несколько часов без остановки, он наконец приметил у тропы родник. Вода с глухим журчанием стекала с гладких камней, собираясь в небольшой прозрачный омут. Он не стал медлить: опустившись на камень, сложил ладони ковшом и зачерпнул холодную, кристально чистую воду. Жадно пил, чувствуя, как прохлада растекается по телу, разгоняя накопившуюся за день усталость.       Он поднял голову. Сначала не заметил, а теперь ясно видел, как небо начинает светлеть. Бледный оттенок серого разливался по горизонту, стирая звёзды. Прошло уже не меньше пяти часов с того момента, как он покинул храм.       Хонока вытер губы тыльной стороной ладони и поднялся. Стоило идти дальше. Он двигался ровно, не позволяя усталости взять верх. Время от времени делал короткие привалы, чтобы съесть горсть хосии или кусок сушёной рыбы, запивая водой из ручья. Путь был долог, и каждый новый поворот тропы открывал перед ним всё те же бесконечные холмы и лесные чащи.       День пролетел незаметно. Когда солнце скрылось за вершинами, а деревья окрасились в густые тени, Хонока понял, что больше не может игнорировать усталость. Ноги налились тяжестью, движения стали медленнее, взгляд — рассеяннее. Он знал, что если продолжит путь в таком состоянии, даже слабый кэгарэ сможет застать его врасплох. Нужно было переночевать.       Приметив небольшую ложбину между деревьями, он быстро собрал ветки и хворост, соорудив простое укрытие. В лесу стало тревожно тихо, словно сама природа замерла в ожидании чего-то невидимого. Он прислушался, но услышал лишь слабый шелест листьев.       И вдруг шорох.       Резкий, но осторожный, исходящий из кустов позади него.       Хонока замер. Напряжение пронзило его тело, руки сами собой потянулись к нагамаки. Лезвие скользнуло из ножен без единого звука, поймав в отблеске луны смертельную холодность.       Шорох повторился, на этот раз ближе. Что-то медленно и неторопливо пробиралось сквозь кусты. Он глубоко вдохнул, заставляя себя оставаться спокойным, и, не теряя времени, одним молниеносным движением метнулся вперёд. Листва разлетелась в стороны, вспыхнув в лунном свете серебристыми прожилками. Нагамаки был готов вонзиться в цель.       Но внезапно Хонокафуёши замер, так и не закончив движение. Его рука застыла в воздухе, пальцы непроизвольно сжались на древке нагамаки. Он ожидал увидеть что угодно — зверя, притаившегося в кустах, или бесформенную тень кэгарэ. Но то, что он увидел, выбило его из равновесия.       — Т-ты… Что ты здесь забыл?! — голос Хоноки срывался от злости, однако в нём проскальзывало и еле заметное удивление.       — Да так, проведать друга решил, а что? — С полной невозмутимостью, будто ночная прогулка в горах была для него привычным делом, из кустов выбрался Кайсай. Он даже не потрудился смахнуть с одежды прилипшие ветки и хвою. Его губы растянулись в беззаботной улыбке.       — Друг? — Хонока сжал зубы. — Проведать?! Ты смеёшься надо мной?       Кайсай картинно покачал головой, сложив руки за спиной и медленно двигаясь вперёд.       — А ты что такой напряжённый? Я просто оказался неподалёку. Решил проверить, как там мой новый знакомый. Вдруг уже окочурился в одиночку?       — Следишь за мной? — голос Хоноки сорвался на угрожающе низкий тон. — Неужели настолько нечем заняться?       — Слежу? — Кайсай хмыкнул. — Какой ты подозрительный. Я бы назвал это заботой. В конце концов, кто ещё позаботится о таком серьёзном, но таком беспечном мечнике?       — Пошёл к чёрту, Кайсай. — Хонока сжал кулаки, его терпение уже висело на тончайшей ниточке.       — О, ты даже имя моё удосужился вспомнить? А я-то был уверен, что ты нарочно не желаешь марать свой язык таким именем!       — К сожалению, такие занозы, как ты, редко забываются…       — Ты всегда такой злюка? А, Хонока? Неужто моя жалкая персона так отравляет твой взор? — Кайсай лениво склонил голову. — А может, тебе стоит хоть раз улыбнуться? Глядишь, и жизнь не покажется столь тягостной.       — Не испытывай судьбу… — начал Хонока, но договорить не успел.       Громкий хруст разорвал воздух. Треск веток, будто кто-то с силой раздавил их под ногами. Затем — звук, напоминающий скольжение по камню. Но не было ни шагов, ни дыхания. Лишь этот липкий, вязкий шум.       Хонока резко обернулся, но не успел даже выхватить оружие. Из темноты вырвалось нечто, покрытое смоляной скверной. Шипящая тварь метнулась прямо к нему. Он попытался уйти в сторону, но было поздно. Острое, склизкое щупальце рассекло воздух и пронзило его предплечье. Боль обожгла кожу. Горячая кровь брызнула на траву.       — Чёрт… — процедив сквозь зубы, Хонока отступил назад. Он хотел отбить удар, но пальцы ослабли, и нагамаки выскользнул из рук.       Хонока резко вскинул голову, его пылающий злобой взгляд впился в Кайсая. Хотел было выкрикнуть, чтобы этот проклятый горе-очиститель немедленно убирался, но слова застыли на языке. Он замер.       Улыбка, неизменно кривившая губы Кайсая, бесследно исчезла. Не осталось и тени привычного легкомыслия — его лицо застыло в пугающей, неестественной сосредоточенности. Глаза, ещё секунду назад искрившиеся насмешкой, стали узкими, взгляд — холодным и напряжённым, словно натянутая тетива лука перед выстрелом. Ни единого слова, ни жеста — только приглушённое напряжение, пропитывающее воздух. Что-то изменилось.       Хонока едва успел осознать это, как почувствовал, как по спине пробежал липкий озноб.       — Даже не успел среагировать, да? — тихо бросил Кайсай, перехватывая свою нагинату. — Какая жалость.       Кайсай сделал шаг вперёд, и в тот же миг его движения переменились. Юношеское равнодушие, с которым он обычно двигался, моментально испарилось. Его пальцы сомкнулись на древке нагинаты. Одним уверенным движением он провёл рукой по рукояти, и скрытое лезвие с тихим щелчком выскользнуло наружу, отражая бледный свет луны.       Кэгарэ извергло утробный рёв, от которого земля под ногами чуть дрогнула. Его бесформенная, извивающаяся масса дёрнулась, затем с бешеной яростью рванулась вперёд.       Но Кайсай не отступил. Он стоял с таким спокойствием, будто все, что происходило вокруг, не касалось его.       С поразительной лёгкостью он сместил вес на переднюю ногу и, едва уклонившись от стремительного удара щупальца, сделал встречное движение. Взмах — и нагината рассекла воздух, её лезвие пронзило щупальце, отсечённая часть с хлюпающим звуком упала на землю. Чёрная масса зашипела, будто живая, извиваясь в агонии.       Кэгарэ взвыло, но и не подумало отступить. Оно бросилось снова, разом развернув все свои отростки. Кайсай не дал твари ни мгновения на манёвр. Он развернул нагинату, изменил хват — теперь его кисти работали так, чтобы орудовать клинком в тесном контакте. Подход — и резкий нисходящий удар. Лезвие вонзилось в плоть твари, разрубая её наискось. В тот же миг он перекатил нагинату в руках, развернув клинок боком, и провёл горизонтальный срез. Второе щупальце, как раз занесённое для удара, рухнуло наземь, извиваясь в последних судорогах.       Монстр взревел, истекая густой, дурно пахнущей жижей. Он метнулся в сторону, надеясь уклониться, но Кайсай будто предугадал его движение. Разворот корпуса, взмах — и уже резкий, рубящий удар нанёс последнюю рану. Лезвие нагинаты рассекло чёрную тушу от одного края до другого. Кэгарэ вздрогнуло, издав рваный предсмертный хрип, а затем обмякло, оседая на землю.       Воздух мгновенно наполнился запахом пепла.       Кайсай, даже не переводя дыхание, провёл ладонью по лезвию, очищая его от следов тьмы. Его лицо оставалось бесстрастным.       Хонока стоял, шатаясь, словно кукла, у которой вот-вот подкосятся ноги. Всё его тело тряслось мелкой, лихорадочной дрожью. Воздух, который он пытался жадно заглотнуть, обжигал горло, но лёгкие будто отказывались его принимать. В ушах стоял тяжёлый, глухой стук крови.       А затем боль ударила по нему с новой силой.       Огонь в руке вспыхнул ярче, распространился по предплечью, впиваясь в кости, мышцы, нервы. Вены будто наполнились жидким металлом, который с каждым новым ударом сердца растекался дальше, обжигая внутренности. Он чувствовал, как яд кэгарэ ползёт вверх, оставляя за собой нестерпимую ломоту, будто кожа сжималась, а кости внутри выворачивало наизнанку.       Перед глазами всё плыло. Боль накатывала волнами, пробивая сердце колкими ударами, сковывая движения. Осознание произошедшего пришло с запозданием, лишь тогда, когда он наконец почувствовал, как земля уходит из-под ног.       Он упал.       Но тёплые руки подхватили его прежде, чем он ударился об землю.       Он едва успел уловить движение, как перед ним оказался Кайсай. Не раздумывая, тот склонился над ним, ладонью коснулся его щеки, затем крепко ухватил за плечо, встряхнул, пытаясь привести в чувство.       — Эй, Хонока, — встревоженно проговорил Кайсай. — Дыши, слышишь? Не теряй сознание, прошу тебя.       Хонока с трудом разлепил веки. Мир перед ним расплывался, всё теряло чёткие очертания. Он попробовал вдохнуть, но вместо этого судорожно захрипел.       — Чёрт… — Кайсай резко сглотнул, пальцы нервно сжались, прежде чем он принялся лихорадочно стягивать с себя хаори. Ткань затрещала, когда он рванул её, разрывая на широкую полоску. Руки его дрожали, но движения оставались быстрыми, отточенными.       Не теряя ни секунды, он опустился на колено, перехватил Хоноку за окровавленное предплечье и ловко, но осторожно обмотал рану плотной повязкой.       — Тсс… Ещё немного, потерпи, — пробормотал он, сам не осознавая, что говорит вслух.       Хонока с трудом дышал. Голова кружилась, тело становилось ватным. Он чувствовал, как его сознание медленно проваливается в темноту, но тут вдруг ощутил, как его подхватили.       Сильные руки скользнули под его спину и ноги. Кайсай поднял его без лишних слов, без суеты, словно ему уже доводилось делать это прежде. Хонока хотел бы возмутиться, хотел бы оттолкнуть его, сказать, что сам справится, что помощь ему не нужна… Но даже издать недовольный стон было мучительно трудно. Всё, что он мог сейчас, это тяжело дышать и надеяться. Надеяться, что Кайсай знает, что делает.       Кайсай шагал быстро, уверенно, хотя Хонока чувствовал, как его тело иногда подрагивает от напряжения. Воздух вокруг стал влажнее, прохладнее. Где-то вдалеке слышался шум воды.       Когда они достигли источника, Кайсай аккуратно опустил его на камни. Затем быстро и ловко принялся расстёгивать застёжки его одежды, стягивая ткань с его плеч. Хонока дёрнулся, попытался что-то сказать, но язык едва двигался. Сознание то затухало, то вспыхивало вновь, и в эти редкие моменты ясности он ощущал прохладные пальцы Кайсая на своей коже.       — Расслабься, — пробормотал тот, снимая последние слои. — Если хочешь выжить, не упрямься.       Хонока не мог ответить. Всё плыло перед глазами.       Кайсай перекинул его руку себе на плечо, осторожно поднял, затем вместе с ним шагнул в воду.       Холод ледяной воды пронзил тело Хонокафуёши, словно тысяча острых лезвий. Его тело содрогнулось, спина выгнулась, а из пересохшего горла вырвался сдавленный, почти жалобный стон. Казалось, будто холод пробирался прямо в кости, разъедая остатки сил.       Каждая капля, скользившая по его разгорячённой коже, была пыткой, но в то же время — облегчением. Медленно, едва уловимо, огонь, пылавший в его венах, начинал угасать. Яд больше не сжигал его изнутри, а ноющая боль в предплечье, хоть и не исчезла, больше не была столь невыносимой.       Кайсай держал его крепко, но осторожно, словно боялся, что тот разлетится на куски. Его руки уверенно поддерживали Хоноку так, чтобы вода стекала по ране, смывая прилипшую кровь и вытягивая скверну. Он даже не дрогнул, когда очередная дрожь прошлась по телу раненого, лишь чуть сильнее сжал плечо, не позволяя тому выскользнуть из его хватки.       — Тише, — тихонько пробормотал он. — Уже легче, да? Потерпи ещё немного.       Лёгкие наполнились влажным воздухом, боль медленно начала отступать. Кайсай осторожно провёл рукой по его лбу, смахнул мокрые пряди со лба.       — Всё будет хорошо, — сказал он почти шёпотом.       Хонока ощутил, как веки налились тяжестью. Мир вокруг потерял чёткость, растворился в зыбкой дымке. Последние обрывки сознания рассеялись, и он провалился в беспамятство.