То, что нельзя сжечь

Так создан наш мир.

Ты есть, и достаток есть

Какой ни на есть.

А нет ничего, значит, нет,

Свой век протянешь — ни с чем.

Минамото Санэтомо

      Он не помнил, когда в последний раз ел.       Может, день назад. Может, два. Или неделю. Время растворилось в холоде, в ноющей боли пустого живота. Голод был его спутником так давно, что мальчик почти привык к нему. Он научился дышать медленно, экономить тепло, искать еду в самых неожиданных местах. Иногда удавалось найти заплесневелый кусок рисового хлеба, упавший с чужого подноса. Иногда подбирал косточки, обглоданные кошками. Иногда сосал снег, надеясь хоть чем-то заполнить пустоту внутри.       Хэйан-кё жил своей жизнью. Под густыми крышами домов люди пили горячий чай, грызли солёную рыбу, смеялись, закутываясь в шёлковые одеяла. Торговцы завлекали покупателей — голосили хриплыми голосами, расхваливая свой товар. «Рисовая мука! Прекрасная, белая, как снег!» — кричал один. «Сушёные каштаны, сладкие, мягкие!» — подхватывал другой. Запахи тёплой еды плотно висели в воздухе, проникая даже в щели между досками, даже в потрескавшиеся губы мальчика.       Но не для него была эта жизнь. Ему не предлагали рис, не зазывали сладким сакэ. Он был невидимкой, грязным пятном на чистых улицах столицы.       Его звали Корицуши. Но, кажется, он забыл это имя. Оно больше не значило ничего — даже если он шептал его себе, никто не отзывался.       Его семья жила в маленьком домике на окраине города. Был отец, работавший в кузне, был старший брат, бегавший с мальчишками у городских ворот. Была мать, нежная, с тихим голосом. Они были. Но однажды — в один-единственный миг — их не стало.       Он не знал за что. Может, отец провинился перед хозяином. Может, кто-то из слуг донёс на них ложь. Может, просто не повезло. Однажды ночью в их дом пришли люди — с факелами, с оружием. Они говорили громко, кричали. Отец вышел к ним, но упал первым. Мать закричала, брат бросился вперёд — оба упали рядом. Мальчик спрятался, забился в тёмный угол. Его не нашли. А когда дым рассеялся, когда на месте их дома осталось только пепелище, он остался один.       С тех пор он бродил по улицам.       Те, кто вчера улыбался ему, теперь отворачивались. Те, кто кивал его отцу, проходили мимо. Никто не хотел замечать его. Он был чем-то неприятным, ненужным — как рваная бумага, как отбросы, что скидывают за забор.       Несколько дней назад он украл у торговца кусок сушёной рыбы. Только крошечный кусочек. Но его поймали. Мужчина, хватая его за ворот, кричал: «Смерд! Вор!» Кто-то пнул его ногой, кто-то бросил ком грязи. Потом отпустили, но с тех пор он боялся даже подходить к лавкам.       Сегодня он пытался выпросить милостыню. Просто встал у рынка и смотрел. Может, кто-то подаст. Может, кто-то пожалеет.       Женщина в дорогом шёлковом кимоно бросила на него взгляд, в глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. Но прохожая тут же отвернулась. Молодой самурай, поигрывая веером, нахмурился и буркнул: «Ненужная гниль». Старик, выходя из чайного дома, бросил монету. Она упала в снег, а другой мальчишка тут же схватил её и убежал.       Холод пронизывал до костей. Босые ноги больше не чувствовали землю. Кожа на пальцах потрескалась, он едва мог сжимать руки. Даже дышать стало тяжело — воздух был вязким, обжигал лёгкие, как дым.       Он шёл. Просто шёл. Без цели.       Проходя мимо харчевни, увидел, как толстый мальчик в богато расшитом хаори жадно вгрызался в булочку с мёдом. Горячая патока стекала по пальцам, мальчишка слизывал её, причмокивая от удовольствия.       Корицуши сглотнул. Сделал шаг вперёд.       — Пошёл прочь! — крикнул кто-то, и в лицо ему полетела горсть пепла.       Он не стал спорить. Не стал даже смотреть. Развернулся и пошёл дальше.       Никто не хотел его здесь видеть.       К вечеру его шаги стали медленнее. Ноги не слушались, пальцы онемели. Голова кружилась, а перед глазами плыли тени. Кажется, кто-то смеялся. Кажется, где-то играла флейта. Кажется, где-то был тёплый дом, и там горел очаг, и кто-то звал его по имени.       Он сделал ещё шаг. Ещё один.       И упал.       Снег оказался мягким. Даже тёплым. Он закрыл собой всё: небо, улицу, голоса. Закутал его, как одеяло. Стало так хорошо и легко. Он мог бы уснуть здесь. Мог бы закрыть глаза, перестать дрожать.       Он слышал шаги. Кто-то шёл мимо. Но никто не остановился.       Наутро его тело уже наполовину скрыла белая пелена. Проходивший мимо гонец замешкался, оглянулся. На мгновение его лицо скривилось. Но он только быстрее зашагал дальше, стряхивая с плеча снег.       Никто не вспомнил его имени. Никто не узнал, кем он был.       А снег всё падал.       

***

             Хонока медленно открыл глаза. Первым, что он почувствовал, был тёплый утренний воздух, пропитанный запахом влажной травы и дыма от костра. Он лежал на подстилке из веток и травы, а поверх него было наброшено что-то мягкое. Он с усилием приподнялся на локтях и провёл рукой по ткани. Хаори. И не его.       Он нахмурился и провёл пальцами по изящной вышивке на подоле. Мысль пришла не сразу, но когда осознание настигло его, он едва не дёрнулся: это было хаори Кайсая. Чужая забота обожгла неприятным чувством — смесью раздражения и чего-то неясного, тревожного.       — О, проснулся наконец? — Кайсай лениво повернул к нему голову, сидя у костра. Он держал прут с нанизанной рыбой и с довольным видом переворачивал её над углями. — Я-то уж думал, что ты впал в вечный сон. Хотел даже придумать для тебя посмертное имя… Может, Мистер Несговорчивый?       Хонока сжал зубы и гневно сбросил с себя хаори. Кайсай на это лишь ухмыльнулся.       — Да брось, я ж как лучше хотел. Или, может, оно тебе не по вкусу? Прошу прощения, что не нашёл ткань с изображением плачущих демонов, чтобы соответствовало твоему настроению.       Хонока, игнорируя его издёвки, сел и огляделся. Они находились на лесной опушке, неподалёку от реки. Рядом, аккуратно сложенные, лежали его нагамаки и сумка. Судя по тому, как бережно всё было разложено, Кайсай не просто бросил вещи в траву — он явно позаботился о том, чтобы они не испачкались и были под рукой.       — Ты же не подумал, что я тебя здесь брошу? — с напускным удивлением спросил Кайсай.       Хонока промолчал. Он чувствовал себя измождённым, но кости больше не горели, как раньше. Он посмотрел на свою руку — рана была перевязана, а в воздухе всё ещё ощущался слабый запах трав, которыми её обработали.       — По крайней мере, ты теперь не похож на человека, готового испустить дух, — Кайсай покосился на него с улыбкой.       Хонока отвернулся, но не сказал ни слова. Кайсай хмыкнул и протянул ему кусок поджаренной рыбы.       — Попробуй. Клянусь, не отравленное.       Хонока молча взял рыбу, даже не взглянув на Кайсая. Тот лишь весело фыркнул, не проявляя ни малейшего беспокойства, и снова занялся своим завтраком, лениво переворачивая рыбу над огнём.       Некоторое время Хонока просто смотрел на еду в своих руках. Потом медленно поднял взгляд и уставился в спину Кайсая. Пламя потрескивало, огонь лизал рыбу, обугливая кожицу. Кайсай выглядел совершенно расслабленным, словно происходящее его совершенно не касалось.       — Почему ты шёл за мной? — тихо спросил Хонока, не сводя с него глаз.       — Я же вроде уже отвечал на этот вопрос, нет? — Кайсай даже не обернулся.       — Мне нужен нормальный ответ. Ценю, конечно, твои жалкие попытки сострить, но я всё же рассчитываю услышать что-то серьёзное.       Кайсай в ответ лишь медленно перевернул рыбу, издающую приглушённый треск прожаривающейся кожицы. На мгновение его ленивое равнодушие испарилось, будто ветер, дразнящий пламя, внезапно стих, оставив после себя неясную пустоту.       — Будет не так интересно, если я тебе всё расскажу. — Он склонил голову набок, не отрывая взгляда от огня. В его голосе не было ни насмешки, ни обычной легкомысленности, лишь приглушённая задумчивость. — Может, попробуешь угадать?       Хонока раздражённо скрестил руки на груди.       — Я не собираюсь играть в твои дурацкие загадки. Если не хочешь отвечать по-хорошему, я выбью из тебя ответ.       Он уже подался вперёд, но в ту же секунду Кайсай лениво бросил:       — Если двинешься, шов разойдётся.       Хонокафуёши резко замер.       — Что? Шов? — в его голосе мелькнуло недоумение.       Почувствовав, как внутри всё холодеет, он невольно провёл рукой по груди, словно пытался ощутить что-то невидимое.       — Какой ещё шов?.. — он резко вскинул голову, требовательно глядя на Кайсая.       Кайсай хмыкнул и наконец удостоил его взглядом.       — Ну ты даёшь. Ты вообще не помнишь, что было ночью? Тебя кэгарэ ранило. Я наложил шов. Он ещё не зажил, так что какое-то время тебе придётся провести здесь. Не делай резких движений.       Хонока сжал пальцы в кулак.       — Не могу я здесь отсиживаться!       Кайсай лениво потянулся, едва заметно покачивая ногой. Он склонил голову набок, разглядывая Хоноку с насмешливым любопытством.       — И почему же? Куда так торопимся?       Хонока открыл рот, собираясь ответить, но вдруг осёкся. Слова, которые уже почти сорвались с губ, застряли где-то в горле, будто удушливый комок пепла. Он сжал кулаки, не в силах сразу придумать, как сформулировать ответ.       Можно ли вообще рассказывать об этом?       Разве Кайсая это будет как-то волновать? Разве такие личности, как он, вообще задумываются о людях, которые для них лишь пыль под ногами?       Что ему скажет Кайсай? Что его заботит судьба какой-то деревни? Нет, скорее всего, он просто усмехнётся, вытянется в полный рост и скажет что-то язвительное.       Но Хонока не мог сидеть без дела.       — Я не просто так отправился в этот путь, — наконец, выдавил он, чувствуя, как напрягаются плечи. — Около Никко поселилось плотоядное кэгарэ. Если не поторопиться, оно сожрёт всю деревню.       Кайсай чуть приподнял бровь. На мгновение его беззаботное выражение сменилось задумчивостью. Но затем он лишь скептически хмыкнул, снова откидываясь назад.       — Ты собираешься туда идти в таком состоянии?       Его взгляд скользнул по фигуре Хоноки: разорванная ткань, следы крови, тёмные тени под глазами. Всё это выдавало упрямую готовность идти даже тогда, когда тело уже сдаётся.       — Ну-ну. Посмотрим, как далеко ты сможешь уйти.       Гордость Хоноки окончательно треснула по швам. Никогда прежде он не оказывался в подобной ситуации. Обида, смешанная с раздражением, сверлила его изнутри, но сильнее всего поражала наглая беспечность этого несмышлёного юноши. Насупившись, Хонока оставил попытки говорить с ним всерьёз. Казалось, Кайсай и сам не желал этого.       Время тянулось невыносимо медленно. Делать было решительно нечего, и Хонока, поморщившись, сел в траву. Пальцы машинально потянулись к мелким цветам, кое-где пробивающимся среди зелени. Он вплетал их в тонкие стебли, свивая нечто, отдалённо напоминающее венок. Другое дело — рыба. Её он неторопливо покусывал, чувствуя терпкую горечь пережаренной кожицы.       Внезапно он ощутил лёгкое прикосновение к спине. Он резко обернулся, нахмурившись, но тут же застыл. Кайсай сел рядом, бесцеремонно развалившись в траве. Хонока не понимал, что тот пытается этим сказать.       — Я сам за тобой пошёл, — вдруг заговорил Кайсай, глядя в небо. — Просто так.       — Просто так?       — У меня есть странная привычка гулять по ночам. Вот и этой ночью вспомнил тебя. Ну, думаю, схожу-ка к вашему храму. А там смотрю — ты уже уходишь. Вот и пошёл следом.       Хонока внимательно всматривался в его лицо, пытаясь уловить хоть тень лжи. Неужели всё действительно так просто?       — Но почему именно я? Мы же с тобой буквально первые встречные.       Кайсай лениво пожал плечами.       — Ты первый человек, с которым я так долго и искренне разговаривал, — сказал он непринуждённо, но в интонации промелькнула странная тёплая нотка. — Помнишь, я уже говорил тебе на Мацури, что там одни напыщенные особы? Все боги такие. Да и хидэнсины тоже. Чопорные, холодные, заносчивые… А ты хотя бы интересный.       Хонока нахмурился, недоверчиво вглядываясь в его лицо, словно пытался разобрать, что за истинный смысл скрывается за этими словами.       — Из-за этого ты проделал весь этот путь? — прозвучало с лёгким сомнением, почти неуверенно. — И даже спас меня?       Он сам не ожидал, что последние слова прозвучат так глухо.       Кайсай усмехнулся — мягко, почти ласково.       — Я человек преданный. Если мне кто-то понравился, я не жалею сил, чтобы помочь.       Он говорил легко, но в голосе чувствовалось что-то… слишком откровенное.       — Ну и… мне скучно. Так хоть занятие появилось.       Хонока резко отвёл взгляд. Сердце почему-то сбилось с привычного ритма.       — Дурак, — пробормотал он, хмурясь.       Кайсай, кажется, улыбнулся шире.       Хонока отвернулся, но сомнения терзали его. Эта история звучала слишком просто. Он помнил слова Фуцунуши про «сопровождающего». Мог ли Кайсай быть тем, кого ему назначили? Или это всего лишь стечение обстоятельств? Огненные ками не питали тёплых чувств к водяным — история их противостояния тянулась веками. Вряд ли Фуцунуши рискнул бы отправиться в храм к водяным и попросить о помощи… Нет, звучит нелепо. И всё же, пусть крошечный, но шанс оставался.       Какое-то время они сидели молча. Потом Кайсай вдруг заговорил:       — Слушай, а ты знал, что один из лунных ками как-то раз упал в чан с сакэ и пролежал там три дня?       Хонока нахмурился.       — Это ещё зачем?       — Да кто его знает. Потом он заявил, что так лучше чувствует течение времени. А потом начал утверждать, что стал богом сна. Храм ему так и не построили.       Хонока покачал головой, но Кайсай не унимался.       — А ещё есть один божок, который утверждает, что придумал снег. Но ему никто не верит, потому что снег был и до него. Он каждый год проводит ритуалы, пытаясь доказать, что снег — его заслуга. Но снег, знаешь ли, идёт и без него.       Хонока усмехнулся.       — Боги такие нелепые.       — Ну, не без этого, — рассмеялся Кайсай.       Их разговор становился всё легче. Они шутили, вспоминали странные истории. Кайсай рассказывал, как один ками пытался приручить стаю ворон, а они украли его одежду. Хонока рассказал, как в детстве видел, как монахи пытались прогнать лису, приняв её за оборотня, а она оказалась простой лисой.       Но внезапно, словно сорвавшись с ритма, Кайсай задал вопрос, и тёплая атмосфера в один миг испарилась.       — Слушай, а ты помнишь, каким был, когда был смертным? До того как переродился хидэнсином?       Хонока замер. Его пальцы сжались на тонких стеблях цветов, раздавив лепестки. Он мог бы ответить сразу, но слова застряли в горле.       — …нет, не помню.       Он медленно перевёл взгляд на траву перед собой. Губы чуть дрожали. Кайсай смотрел на него внимательно, без прежней дерзости. Хонока сглотнул.       — Но я помню, как умер.       Наступила тишина. Даже лес словно затаил дыхание.       — Холод. Это всё, что я помню.       Хонока судорожно выдохнул, будто выталкивая из себя эти слова. Кайсай больше не улыбался. Он смотрел серьёзно, внимательно, с каким-то едва уловимым сожалением.       — Далеко не в кругу семьи, не в преклонном возрасте, не в постели, окружённый близкими… — Хонока горько усмехнулся. — Нет.       Кайсай молча слушал.       — И вот, — Хонока выдохнул, сжав руки в кулаки, — потом, я проснулся уже будучи хидэнсином.       Тишина. Кайсай не перебивал. Не отпускал глупых шуток, не кривил губы в своей вечной усмешке. Он лишь кивнул.       — Понял… Прости, наверное, не стоило спрашивать.       Хонока не ответил. Он отвернулся, глядя на угасающий костёр.       — Спасибо, что рассказал.       Тёплая тяжесть накрыла плечо Хоноки. Он вздрогнул, но не отстранился. Кайсай, прикрыв глаза, устроился, словно так и должно быть. Лёгкий запах воды и травы коснулся обоняния. Хонока затаил дыхание — странное чувство зародилось где-то внутри, поднимаясь к горлу. Лёгкая искра, тревожащая и пугающая. Он не знал, что это. Жаркий румянец коснулся его ушей, но он лишь напрягся, удерживая лицо в непроницаемом выражении.       Он не ожидал этого. Не ожидал, что кто-то сможет вот так запросто разрушить его личное пространство и это не вызовет в нём ни раздражения, ни гнева. Только неясное, мучительно тёплое чувство.       

***

             Хонокафуёши чувствовал, как его плечи наливались тяжестью. День выдался долгим, его тело ломило после дороги, а свежие раны, оставленные последними схватками, зудели под бинтами. Он бесшумно поднялся, бросив на Кайсая короткий взгляд — тот был слишком увлечён приготовлением ужина, склонившись над костром, и, кажется, даже не заметил, что он уходит. Ему вдруг стало душно. Может, из-за жара костра, а может, от самого присутствия Кайсая, которое раздражало его всё больше. Надо было развеяться.       Он двинулся в сторону водопада — небольшого, но глубокого источника, спрятанного в зелени среди камней, где вода падала тонкими прозрачными струями. Здесь было тихо, лишь размеренный плеск воды и шелест листвы напоминали о том, что мир всё ещё живёт своей неторопливой жизнью.       Хонока скинул верхнюю часть одежды, сложил её на плоский камень, затем, поколебавшись, избавился и от остального. Прохладный воздух обжёг разгорячённую кожу. Он шагнул в воду, чувствуя, как ноги утопают в песчаном дне, а тело окутывает свежесть. Раненое предплечье отозвалось болезненным уколом, но он не обратил внимания. Медленно, с наслаждением, он погрузился в воду с головой. Тело охватило ощущение невесомости.       Вздохнув, он вынырнул из воды, стряхивая с лица тяжёлые капли, и провёл ладонью по мокрым волосам, зачесав их назад. Прохладный воздух мгновенно обжёг разгорячённую кожу.       Хонока шагнул ближе к водопаду, подставляя лицо под упругие, студёные струи. Вода обрушилась на него, с силой стекая по плечам, по спине, размывая остатки дневной усталости, проникая холодом в каждую клетку. Он провёл ладонями по шее, груди, плечам, смывая пот и запёкшуюся грязь, ощущая, как тело постепенно наполняется приятной тяжестью. Вода обнимала его, успокаивала.       Пока ледяные потоки омывали его, Хонокафуёши невольно задумался. Два дня. Всего два дня… А ощущение, будто прошла целая вечность. Мацури. Брань Фуцунуши. Кэгарэ. Лес. Всё смешалось в памяти вязким, неприятным комом.       Никогда в своей жизни он не попадал в такие жалкие, унизительные ситуации, когда его самого приходилось спасать. Хонока привык быть охотником, а не жертвой. Но что уж теперь поделаешь — случилось как случилось. И всё же… он бы не оказался в таком положении, если бы Кайсай не отвлёк его в тот момент!       Мысль об этом вызвала раздражённое хмыканье. Однако, стоит признать, водяной хидэнсин оказался не таким уж и бесполезным. Он и излечил его, и избавился от кэгарэ, и даже накормил…       И вдруг — ощущение, что за ним наблюдают.       Хонока замер. Всё его естество напряглось, кровь в жилах словно на мгновение застыла. Это чувство было слишком отчётливым, слишком знакомым — на уровне инстинкта. Чей-то взгляд…       Он резко шагнул из-под водопада, встряхнув головой, и потёр лицо ладонями, избавляясь от воды, застилавшей глаза. Хонока моргнул, пальцы невольно замерли у виска.       На пригорке, едва различимый в сумеречном свете, стоял Кайсай. Он лениво привалился к стволу дерева, сложив руки на груди, и улыбался. Но хуже всего был его взгляд.       Он смотрел не в глаза. Совсем не в глаза.       На секунду в голове Хоноки повисла оглушительная пустота, прежде чем по телу прошла волна жгучего возмущения. Резко втянув воздух, он с глухим всплеском опустился обратно в воду, скрывшись по шею, и рявкнул, с трудом сдерживая ярость:       — К-какого чёрта ты тут делаешь?!       Кайсай небрежно кивнул в сторону лагеря, словно всё происходящее было самым обычным делом:       — Ужин готов. Пришёл позвать. — Затем, словно вспомнив что-то забавное, ухмыльнулся. — Хотя, похоже, застал кое-кого в весьма… интересный момент.       Хонока почувствовал, как по его коже вспыхивает жар, сильнее, чем от ледяной воды.       — «Интересный момент»?! Ты… ты!.. Бесстыдник! Как ты вообще смеешь?!       Кайсай поднёс пальцы к подбородку, делая вид, что задумался:       — Ну… вообще-то, ты сам тут выставляешься на всеобщее обозрение. Я всего лишь оказался в нужное время в нужном месте.       — «Нужное время»?! — голос Хоноки дрогнул от ярости. — Ты что, специально подглядывал?!       Кайсай изобразил невинное недоумение, но в уголках его губ по-прежнему играла насмешливая улыбка.       — Эй, не надо меня обвинять! Я просто увидел… и… — Он сделал паузу, как будто подбирая слова, а затем, прищурившись, лениво добавил: — Впрочем, должен признать, зрелище было довольно… примечательное.       Хонока вспыхнул, словно костёр, в который подлили масла.       — Да ты!.. Ты!.. Ты!.. — его голос дрожал от гнева и смущения, мешая подобрать слова. — Отвернись! Немедля!       Кайсай усмехнулся, но, пожав плечами, действительно отвёл взгляд и, словно из милости, небрежно махнул рукой:       — Хорошо-хорошо, не кипятись. Хотя, честно говоря, ты зря так стесняешься. В конце концов, мы оба мужчины. Что тут такого?       Слова вонзились в сознание, словно холодный клинок.       Хонока стиснул зубы. «Мы оба мужчины». Да. Конечно. Именно так. Но почему тогда внутри всё клокочет? Почему грудь сжимает странное, мучительное чувство? Почему лицо горит, а пальцы дрожат от злости?       Словно пытаясь смыть всё это, он резко нырнул, полностью уходя под воду. Холод жал кожу, пробирая до костей, но гулкое биение сердца не утихало.       Когда он вынырнул, Кайсая уже не было. И всё же… даже тогда он чувствовал его взгляд.       Злоба бурлила в груди, но вместе с ней и что-то иное. Смутное, липкое ощущение, от которого хотелось бежать. Чувство, которому он не собирался давать имени.       Хонока выбрался на берег, схватил одежду и с яростной поспешностью натянул её, едва не порвав. С волос капала вода, пропитывая ткань, но он не обращал внимания.       Сейчас главное — вернуться к костру. Поскорее.       Хонока раздражённо шагал по тропинке, уходя всё дальше от водопада. Влажные волосы липли к вискам, капли стекали по шее за ворот, а в груди всё ещё бушевала ярость. Он не мог поверить, что Кайсай вот так, открыто, бессовестно его разглядывал! Будто мало ему насмешек и колкостей, так теперь ещё и это!       Стоило ли возвращаться? Или лучше побыть одному и дать себе время успокоиться? Но лагерь был не так уж далеко, а желудок предательски напоминал о себе — всё-таки ужин обещал быть вкусным.       Хонокафуёши шагнул на поляну, где уже потрескивал костёр. Кайсай сидел у огня, помешивая что-то в котелке. Он даже не обернулся, когда Хонока приблизился, только лениво бросил:       — Долго ты. Остыл уже? Или опять будешь метать молнии?       — Ты!.. — Хонока резко остановился, кулаки сжались сами собой. — Ты хоть понимаешь, насколько это было отвратительно?!       Кайсай наконец посмотрел на него, но взгляд у него был, как всегда, слишком беспечным, слишком лёгким, будто он вовсе не чувствовал себя виноватым. Он нахально улыбнулся:       — Ну, если честно, зрелище не из худших.       Хонока почувствовал, как жар бросился в лицо.       — Ты!.. — задрожал от злости голос. — Ты хоть понимаешь, насколько это неприлично?! Как ты мог?! Стоять там, смотреть… И не просто смотреть! Я видел, куда ты смотрел!       — Ну-ну, не кипятись так, — примирительно поднял ладони Кайсай, хотя по глазам было видно, что он едва сдерживает смех. — Я просто случайно вышел на шум. Откуда мне было знать, что ты там устроил… кхм… представление?       — Ты о чём вообще?! Какое ещё «представление»?! — Хонока вспыхнул ещё сильнее. — Я просто мылся! В отличие от некоторых, у меня есть понятие о личных границах!       Кайсай усмехнулся и, казалось, уже готов был выдать ещё какую-нибудь ехидную фразу, но, взглянув на пылающее лицо Хоноки, внезапно посерьёзнел. Он отвёл глаза, притворно кашлянул и чуть тише, чем обычно произнёс:       — Ладно, прости. Я правда не хотел подглядывать. Просто… так получилось.       Хонока недоверчиво посмотрел на него, но тот не смеялся, не строил гримас. Казалось, на его лице даже скользнуло что-то вроде искреннего раскаяния. И всё же досада внутри Хоноки не утихала.       Наступила неловкая тишина, в которой слышалось лишь потрескивание костра. Кайсай, будто пытаясь разрядить обстановку, принялся разливать похлёбку по деревянным чашкам и протянул одну Хоноке:       — Держи. Поешь, а то злость — штука энергозатратная.       Хонока выхватил чашку, буркнув что-то невнятное, и сел подальше от него. Он злился. Очень. Но злился не только на Кайсая, но и на себя. Почему это так его задело? Они же оба мужчины. Разве в этом было что-то… постыдное? Однако, вспоминая этот взгляд — пронзительный, чуть прищуренный, направленный… не туда, куда хотелось бы, — он чувствовал, как всё внутри сжимается от стыда и раздражения.       Он тряхнул головой, отгоняя мысли, и сосредоточился на еде. А Кайсай… Кайсай сидел напротив, хмыкал что-то себе под нос и вроде как даже старался больше не шутить. Или, по крайней мере, делал вид, что не шутит.       Но Хонока всё равно чувствовал этот насмешливый взгляд. И от этого почему-то становилось ещё жарче.