Дурацкое дело нехитрое

      После армии близнецов как подменили: они перестали носиться, как угорелые, сидеть друг у друга на коленках, щекотаться, дразниться и цапаться, будто влюблённая парочка. Нет, вернулись они довольные, окрепшие и раздавшиеся в плечах, с блестящими глазами, и рассказывали наперебой о своих приключениях и происшествиях во время службы. Да только порознь, а не в обнимку, как раньше.       – Старшина у нас в тубу спирт заливал и сосал мундштук помаленьку, – весело сообщал Пашка, изображая, как это выглядело. – А под конец третьей части он уже просто лыка не вязал, но играл безошибочно, на автомате, прикиньте? Бухой в стельку, но на боевом посту!       Все вежливо улыбались, дивясь силе долга и ответственности трубача.       – Но самыми большими алкашами были две валторны и труба! – смеялся Илюха. – Они подрабатывали и на детских утренниках, и на свадьбах, и на похоронах. Всегда соображали «на троих», никого к себе не приглашая… И, когда напивались, шли гуськом по городу, в одном исподнем, босиком, наигрывая траурный марш на манер детской песенки. А тут как-то раз попался им навстречу мужик в тужурке без знаков различия, тоже слегка подшофе. И как начал орать на них: «Стойте! Я только жить начинаю! В отставку выхожу!» Те пожали плечами – и сыграли ему государственный гимн в ритме танго. А мужик хохотал до тех пор, пока ему плохо не стало. Так и помер прямо на улице, за день до пенсии. А они с перепугу даже пить после этого бросили.       Все призадумались о том, какие неожиданности подкидывает судьба.       – У нашего командира был музыкальный кот, – с ехидной усмешкой рассказывал Пашка. – Он садился перед оркестром на плацу и внимательно слушал марши и военные песни, которые готовили для смотров строевой подготовки. И все боялись его, как огня, потому что, если кот решал, что кто-то хоть чуток сфальшивил, кидался на беднягу и начинал драть ему ноги когтями! А оркестр же должен стоять по стойке «смирно», и даже пнуть это чудовище было никак нельзя!       Все сочувственно кивали, проникаясь тяготами службы военных музыкантов.       – А гобой у нас псих был, каких поискать! – ржал Илюха. – Он по контракту служил, как сверхсрочник, и жил в городе с какой-то бабой. И в любую погоду бегал на службу и со службы… Прямо в форме, представляете? Дождь, снег, а ему пофигу – бежит, как настёганный! Пять километров туда, пять обратно. И даже на обеде мотался домой, проверять, не наставила ли ему его сожительница рога. Ревнивый был, просто ужас!       Все оценили подвиг гобоя дружным смехом. А Пашка продолжал:       – Ударником у нас был парень из какой-то глухой деревни. Он собак любил до беспамятства. Вечно за ним шлялись какие-то облезлые драные собачонки и кобели. А он всё время выпрашивал для них еду в столовой, и даже своим пайком делился, не жалея. После обеда он ложился на скамейку, а все эти дворняги и кабсдохи, десятка полтора, собирались вокруг него. Он начинал тихонечко петь, будто скулить, а те тут же подхватывали и через несколько минут уже выли отчаянно в полный голос. А он лежал на спине и только руками помахивал, как дирижёр! Это, говорит, они ораторию «Собачья жизнь» исполняют!       Анечка с Катей хохотали до слёз, представляя себе выступление сводного собачьего хора. Петька чуть-чуть недоверчиво ухмылялся. И только Валерка заглянул Пашке в глаза, испуганно поинтересовавшись чуть ли не шёпотом:       – Страшно, наверное, было это слушать?       Пашка окинул смеющихся друзей и подруг быстрым взглядом и тихо ответил:       – Как когда…       Никто, кроме Тёмы, этого даже не заметил.       – А первая скрипка со второй к одной и той же фельдшерице из госпиталя бегали! – смущённо рассказывал Илюха, краснея до кончиков ушей. – И даже набили друг другу морды, когда один пришёл, а второй уже её в койку завалил! А дирижёр потом их увидел, заохал и спрашивает: «Вы чего это, мальчики, подрались? Ай-яй-яй, нехорошо! Надо будет моей Танечке сказать, чтобы она вам примочки поставила!» А его жена Татьяна как раз в госпитале и работала, фельдшером!       Валерка, умирая от смеха, простонал:       – Ну и как? Помогли примочки? Или не к тому месту прикладывали?       Илюха неохотно кивнул:       –  Ага! Они к ней потом так по очереди и бегали, через день, потому что обоих сразу дирижёр больше не отпускал.       – Ну да, кому-то ж играть всё-таки надо, – насмешливо заявил Артём, глянув на поджавшего губы Пашку. И вдруг заметил, что близнецы больше не смотрят друг на друга с тем восторгом и обожанием, как раньше. И даже общаются только по делу, как неродные.       Первая и вторая скрипки, говоришь? Ну-ну…       Валерка только рот раззявил, когда Тёма поделился с ним догадками, и неловко проговорил:       – Да ну, Тём, чтобы наши попугайчики-неразлучники из-за какой-то бабы поругались, ни за что не поверю!       Петька только вздохнул и неожиданно ляпнул, отводя глаза:       – Ничего ты не понимаешь в жизни, дурачок. Если брат с твоей женщиной спит – это хуже предательства.       Тёма молча похлопал его по плечу и со вздохом кивнул.