Я верну тебя, обещаю

Наруто вывалился из палатки, словно медведь, что выбрался из норы после долгой спячки. Утро после битвы. Коноху накрыло серым светом, что пробивалось сквозь дым и пыль, висевшие в воздухе, как проклятый туман. Солнце резало глаза, слепило, будто хотело выжечь из них остатки вчерашнего кошмара, но он всё равно видел её — Хинату, её сиреневые глаза, её кровь, что липла к его рукам, её голос, что шептал "Я люблю тебя…" перед тем, как она.. Арх. Он стоял, вдыхая воздух и щурясь, руки засунуты в карманы старой оранжевой куртки, что висела на нём, как тряпка на пугале. Вокруг границ палаточного городка — руины, обугленные остовы домов, кривые столбы, что торчали из земли, как кости огромного древнего зверя. Ичираку, его любимый Ичираку, где он всегда брал мисо с двойной порцией свинины, теперь был грудой обломков — доски, битая посуда, запах жжёного дерева вместо аромата вкусного бульона. Желудок зарычал, громко, как Курама, что проснулся в клетке, и Наруто поморщился, сжал кулаки в карманах — он был голоден, чертовски голоден, но не знал, куда идти и что ему делать. Он побрёл вперёд, шаги гулко отдавались в пыли, ноги сами несли его через лагерь — палатки, еще палатки, костры, люди, что копошились в грязи руин, как муравьи после дождя. Внутри было пусто, как будто кто-то вырвал из него частичку самого себя, и имя этой частички - Хината. Её образ мелькал перед глазами — её волосы, что развевались на ветру, её кулаки, что сжимались перед Пейном, её тело, что упало в яму, пока он ничего не мог сделать, крича, теряя её. Курама заворчал внутри, его голос гудел, как далёкий гром: "Сходи поешь, идиот, или сдохнешь раньше, чем найдёшь смысл в этой дряни." Наруто скривился, пробормотал: "Заткнись," — но Лис был прав, желудок снова рыкнул, как будто хотел сожрать его изнутри, и он ускорил шаг, не зная, куда именно идти, выбирая просто двигаться вперёд. Он остановился, когда заметил очередь — длинную, шумную, что тянулась к палатке-навесу на краю лагеря. Под ней был черный чан, что дымился паром, и где суетилась семья Акимичи — толстяк в фартуке, его жена с доброй улыбкой, пара пацанов, что таскали вёдра с водой. Люди стояли с мисками и ложками в руках, их голоса гудели, как усталый рой, кто-то смеялся, кто-то ворчал, но все ждали своей порции. Наруто замер, похлопал по карманам — пусто, ни миски, ни ложки, ничего. Он подумал поискать знакомых — Сакуру, может, Какаши, у них всегда что-то было под рукой, но тут желудок заурчал снова, громче, чем раньше, как зверь, что выл на луну. Все в очереди обернулись, десятки глаз уставились на него, и он почувствовал, как лицо горит, как будто его поймали на чём-то постыдном. "Это же Наруто!" — крикнул кто-то, голос высокий, почти визгливый. "Герой, что спас нас от Пейна!" Толпа зашумела, люди расступились, как море перед Моисеем. Кто-то сунул ему в руки миску — глубокую, потёртую, но чистую, другой вручил ложку, металлическую, тёплую от чьих-то пальцев. "Дайте герою еды, да побольше!" — крикнул старик с палкой, его глаза блестели, как у ребёнка. "Пропустите его вперёд!" - прощебетали какие-то женщины в возрасте, улыбаясь ему. Наруто хотел сказать "Не надо, не стоит," но голос застрял в горле, ноги сами понесли его к началу очереди, под навес, где Акимичи накладывали похлёбку. Взгляды людей в очереди — восхищённые, раболепные, со слащавыми улыбками, что липли к лицам, как грязь к ботинкам — жгли его, как раскалённое клеймо. Он смотрел в эти глаза и видел огромную разницу — их глаза не были такими, как у неё. Хината смотрела на него мягко, тепло, с верой, что пробивалась сквозь его собственную тьму, а эти — пустые, как маски, что кланялись "герою", которого он сам в себе не видел. Жена Акимичи улыбнулась, её лицо было круглым, добрым, но усталым. "Вот тебе побольше, Наруто," — сказала она, черпак нырнул в чан, вынырнул с горкой густой похлёбки — куски мяса, картошка, морковь, всё плавало в жирном бульоне, от которого поднимался вкусный пар. Она вывалила это в его миску, бульон чуть не перелился через край, и он кивнул, пробормотав: "Спасибо…" — но голос был хриплым, как будто его горло пересохло от пыли. Он отошёл от навеса, горячая миска в руках, ложка дрожала, Узумаки хотел сесть рядом с людьми, найти место у костра, где они ели, смеялись, болтали, но их взгляды — эти проклятые взгляды — давили на него. "Герой… Герой…" — шёпот полз за ним, их улыбки цеплялись, как паутина, и он не выдержал, развернулся, пошёл прочь, за палатки, туда, где шуми гомон голосов стихал, где можно было дышать. Он брёл, пока не наткнулся на пустырь за лагерем — клочок земли, где трава пожухла, а в центре торчал деревянный столб, потемневший от времени. У столба стоял Неджи, его глаза были закрыты, кулаки двигались в ритме тайдзюцу — удар, шаг, поворот, снова удар. Он тренировался, его дыхание было ровным, но тяжёлым, пот стекал по вискам, капая на землю. Наруто замер, посмотрел на него, потом опустился на камень в стороне, поставил миску на колени. Ложка нырнула в похлёбку, он зачерпнул, поднёс ко рту — тепло разлилось по языку, густой вкус мяса и овощей ударил в горло, но он не чувствовал радости, только голод, что стихал с каждой проглоченной ложкой. Он ел, смотря на Неджи, и что-то в его движениях успокаивало — ритм ударов, их звук, глухой, как стук сердца, что билось в груди. Неджи бил резко, сильно, его кулаки врезались в столб, как молот в железо, дерево дрожало, щепки летели в разные стороны. Наруто смотрел, и вдруг перед глазами встал её образ — Хината, на том же месте, её кулаки сжимались, пока она ударяла по столбу, хотя со стороны казалось что она просто мимолетно касалась деревяшки. Он видел её так ясно, как будто она была здесь — её волосы струились, её движения словно текли подобно небольшому ручью, плавные, нежные, как водный поток, что огибает камни, но со временем вытачивает их. Узумаки сравнивал их — Неджи и Хинату, их стиль, их силу. У Неджи удары были мощные, резкие, с отголосками манеры сенсея Толстобровика. У Хинаты же — мягкие, текучие, как река, что не рвёт, а гнёт, что ломает не снаружи, а изнутри. Он так погрузился в эти мысли, что ложка замерла в руке, похлёбка остыла, а её голос зазвучал в голове: "Потому что я люблю тебя…" Его грудь сжалась, как будто кто-то стиснул её руками, дыхание сбилось, он смотрел на столб, но видел только её. Он не заметил, как Неджи остановился, как его кулаки опустились, как он выдохнул, тяжело, устало, и сел рядом, на другой камень. Неджи вытер пот с лица полотенцем, что висело на ветке небольшого деревца, его грудь вздымалась, волосы прилипли ко лбу. Наруто вздрогнул, ложка звякнула о миску, он опустил взгляд, сжал её в руке, стараясь делать вид, что всё нормально, что его не раздирает вина, что не жжёт изнутри чувство собственной никчемности. Он зачерпнул ещё похлёбки, сунул в рот, проглотил, но вкус пропал, остался только ком в горле, что не уходил. Он чувствовал взгляд Неджи — не тяжёлый, не злой, просто… нейтральный, на краю его сознания, и это пугало, потому что он боялся, что Неджи видит — видит, как он тонет в этом дерьме, в этой боли, в этой вине за её смерть. Неджи заговорил первым, его голос был ровным, спокойным, как вода после шторма: "Хорошая похлёбка… Акимичи мастера когда дело касается кулинарии." Наруто кивнул, пробормотав: "Да, неплохо…" — но слова вышли сиплыми, как будто он их выдавил через силу. Он смотрел в миску, ложка двигалась, но он не чувствовал ничего, только пустоту, что грызла его изнутри. Неджи помолчал, потом сказал, тихо, почти шёпотом: "Она бы не винила тебя, знаешь." Наруто замер, ложка остановилась, пальцы сжали её так, что костяшки побелели. Неджи продолжал, его взгляд был где-то вдали: "Это был её выбор. Она всегда была такой… Упрямой." Его голос дрогнул на последнем слове, но он быстро взял себя в руки, выдохнул, вытер лицо полотенцем снова. Наруто не ответил, не мог — горло сжалось, как будто кто-то затянул петлю. Слова Неджи были простыми, обычными, но они достигли чего-то в его душе, раскололи что-то внутри. Груз вины, что давил на плечи, чуть сполз, как будто кто-то сдвинул его с места, не убрал, но дышать стало легче. Он кивнул, медленно, почти незаметно, зачерпнул остатки похлёбки, проглотил — холодная, густая, но он заставил себя доесть, будто это могло заглушить её образ, её голос, её тень, что стояла за спиной. Курама внутри шепнул: "Ты опять в мыслях о ней… Очнись," — но Наруто не ответил, только сжал зубы, прогнал его голос прочь. Неджи встал, бросил полотенце на плечо, пошёл к столбу. Его кулаки снова задвигались — удар, шаг, поворот, глухой стук эхом отдавался в воздухе. Наруто смотрел ему вслед, миска осталась пустой, ложка выпала из руки, упала на землю тихим звяком. Он чувствовал её — Хинату — где-то рядом, её тень не уходила, но слова Неджи оставили слабый след тепла в груди, что ещё тлело внутри. Он встал, пошёл прочь, шаги тяжёлые, голова опущена — сидеть на месте было невыносимо, пустота в душе гнала его вперёд, и он решил найти Какаши-сенсея, чтобы взять хоть какую-то работу, хоть что-то, чтобы занять руки, дабы не думать. Он нашёл Какаши у развалин старой площади — тот стоял, скрестив руки, маска закрывала лицо, как всегда, но глаза были усталыми, красными, будто он не спал всю ночь. Вокруг него суетились шиноби, таскали доски, вбивали колья, пытались вернуть деревне хоть какой-то порядок. Наруто подошёл, кашлянул, чтобы привлечь внимание. "Сенсей… Есть что-нибудь для меня? Хочу помочь," — его голос был хриплым, он смотрел в землю, не поднимая глаз. Какаши повернулся, посмотрел на него сверху вниз, секунду молчал, потом кивнул: "Ямато строит дома на западной окраине. Ему бы не помешали твои клоны. Иди туда." Наруто кивнул, коротко, резко, развернулся и пошёл, не сказав больше ни слова — работать было лучше, чем думать. Ямато он нашёл у кучи брёвен, что привезли из соседней страны — тёмные, крепкие, пахнущие смолой. Капитан стоял, руки в печатях, чакра текла в землю, и из неё вырастали стены, балки, крыши — дома, что поднимались, как грибы после дождя. Его лицо было напряжённым, пот стекал по лбу, но он не останавливался. Наруто подошёл, буркнув: "Какаши сказал помочь." Ямато кивнул, не отрываясь от работы: "Клоны. Двери, окна, камни разгружай. Шевелись." Наруто кивнул и сложил печати, хлопнул в ладоши — десяток теневых клонов выскочили из дыма и бросились врассыпную. Они таскали двери, тяжёлые, скрипящие, вбивали их в косяки, вставляли окна, что звенели стеклом, разгружали камни, что громоздились в телегах. Наруто сам взялся за тележку с камнями, руки дрожали от тяжести, но он не жаловался — работа избавляли от мыслей, хоть и ненадолго. День тянулся, солнце клонилось к закату, небо стало багровым, как кровь, что он видел вчера. Клоны пыхтели, пот стекал по их лицам, мышцы ныли, но они не останавливались — каждый камень, каждая дверь были как удар по той пустоте, что жрала его изнутри. Ямато наконец выдохнул, опустив руки, дома стояли — кривые, но крепкие, готовые укрыть жителей на первое время. "Хватит на сегодня," — сказал он, голос усталый, но твёрдый. Наруто кивнул, развеяв клонов, их дым растворился в воздухе, и он остался один, с гудящими руками и тяжёлым дыханием. Он побрёл обратно к лагерю, ноги гудели, как после тренировки с Ли, но тут его взгляд упал на знакомые силуэты — команда 8. Шино стоял у костра, его очки блестели в свете пламени, руки в карманах, лицо скрыто за воротником. Рядом Киба, кулаки сжаты, глаза горят злостью, Акамару скулил у его ног, уши опущены, хвост недвижим. Хинаты среди них не было — её место пустовало, как и дыра в груди Наруто, и он почувствовал, как эта дыра разрослась, когда он посмотрел на них. От Шино веяло грустью, тихой, как тень, что легла на его плечи. От Кибы исходила злость, отчаяние, что кипели, как лава, готовые вырваться. Акамару просто грустил. Наруто шагнул ближе, горло сжалось, он выдавил: "Ребята… Я… Простите, я не хотел, чтобы так…" Но Киба перебил, его голос сорвался в рык: "Заткнись, Наруто! И иди нахер со своими извинениями!" Он шагнул вперёд, кулаки дрожали, Акамару заскулил громче, ткнулся носом в его ногу, но Киба не смотрел на пса — он смотрел на Наруто, и в его глазах была ярость, что жгла, как огонь. "Асума-сенсей погиб, а теперь Хината! По твоей вине! Куренай-сенсей сама не своя, а она, между прочим, на сносях! Ты хоть понимаешь, что натворил, идиот?!" Он сплюнул в пыль, развернулся и ушёл, уводя Акамару прочь. Наруто стоял, кулаки сжаты, ногти впились в ладони, но он не двинулся — слова Кибы врезались в него, как штыри Пейна, и он не знал, как от них избавиться. Шино остался, его голос был тихим, почти шёпот: "Проведай Куренай-сенсей, Наруто. Ей тяжело. Она… Она любила Хинату, как свою дочь. Мы всей были ей как дети." Он помолчал, потом добавил: "Прости за Кибу. Ты знаешь, такой у него характер. Просто подожди, он придёт в норму, рано или поздно." Наруто кивнул, горло сжалось ещё сильнее, он не мог выдавить ни слова — грусть Шино, злость Кибы, тоска Акамару смешались с его собственной болью, и он чувствовал, как тонет в этом всём, как будто его засасывало в чёрную пропасть. Шино ушёл, его шаги растворились в темноте, и Наруто остался один, глядя в костёр, что догорал перед ним. Он опустился на землю, спиной к палатке, огонь трещал, бросая тени на его лицо. Её образ стоял перед глазами — Хината, её улыбка, её голос, её кровь. Слова Неджи, грусть Шино, ярость Кибы — всё смешалось в голове, словно каша. Курама внутри молчал, его тепло слабо пульсировало, и Наруто шепнул в пустоту: "Я не забуду тебя, Хината…" Он закрыл глаза, откинулся назад, чувствуя, как усталость и боль сливаются в одно, и провалился в сон, где её глаза смотрели на него, мягкие, живые, но такие далёкие.