Грошовые ужасы: Лишние люди

Бочка для сельди тяжело опустилась на землю у крыльца. На улице за домами Харли-стрит не было фонарей, но лицо Дороха, казалось, могло осветить весь квартал. — Ну как, дохтур, а? Хороша ж? Арсений заглянул в бочку и быстро осмотрел содержимое. Гладкая кожа, тонкая шея, блестящие, хоть и ужасно грязные волосы. Определенно молодая и когда-то здоровая женщина. Он осторожно опустил руку в бочку и повернул мертвую голову за подбородок, едва прикасаясь двумя пальцами. Тело едва теплое, но еще не жесткое. Девушка умерла вряд ли больше пяти часов назад. — Труп совсем свежий, где вы его взяли? — строго посмотрел он на Дороха. Тот с усмешкой крякнул. — Тоже мне, редкий товар. Да таких мамзелей по пяток на кажный закоулок найдется. Знай вози туда-сюда, абы тележка покрепче была. — И все же я бы хотел узнать, — Арсений опасливо убрал руку. — Она вам чё, болонка на выставке? Родословную не узнавал, звиняйте. И вообще, я ж не спрашиваю, чего вы сувать в нее будете. Вот и вы меньше любопытствуйте. Арсений поджал тонкие губы. В далекие темные времена, когда тел для вскрытий катастрофически не хватало (спасибо британской набожности и Парламенту!), банды «воскресителей» постоянно привозили врачам подозрительно свежие трупы. Но уже двадцать лет как надобность в этом отпала, закон дал врачам право препарировать тела любых бесхозных бедняков. Или, как их отстраненно называли сами медики, «препараты». — Ладно, — наконец изрек Арсений. — Дам пять фунтов. — Пять?! Десять давайте, я тащил ее сюда аж с Грин-стрит. Мог бы загнать тамошним мясникам за такие гроши, ан нет, приволок сюда, в ваш ссаный Марилебон, с уважением к вашему мастерству. Уважьте-ка и вы мои труды. Арсений поморщился. Он терпеть не мог иметь дел с Дорохом, но выбирать не приходилось. Другие кладбищенские дельцы, которые давно попилили бедняцкие районы, драли с него за доставку втридорога. — Дам семь, если вы сами затащите ее в секционную. — От это уже другой разговор, дохтур, — Дорох расплылся в щербатой ухмылке и резво подхватил бочку. В окружении ослепляюще белой плитки Дорох в засаленной куртке и рваном картузе смотрелся как инородное тело, будто весь интерьер секционной пытался изгнать его из своего окружения. Пройдоха и сам, похоже, чувствовал себя не в своей тарелке. Поэтому, как только в его грязной ладони зазвенели монеты, он поспешил исчезнуть, провожаемый лишь неодобрительным взглядом Матвиенко. — Его семья не увидит и половины тех денег, — хмыкнул он. — Мне нет дела до того, что он делает со своей оплатой, — задумчиво протянул Арсений, осматривая купленное тело. Чуть смугловатое правильное лицо девушки не портило даже то, что над ним уже успели постараться крысы. Густые темные волосы — наверняка в своем квартале она ловила немало восхищенных и завистливых взглядов. Вероятно, один из них и стал для нее последним. Платье давно не стирали, но даже под слоями пота, грязи и угольной пыли видно, что красивым и модным не было уже лет двадцать. Скорее всего, взяла в церковной коробке для пожертвований нищим. Арсений чуть оттянул край лифа, приподнял юбку — ни нижней рубашки, ни корсета, ни чулок. Ничего, кроме грязного верхнего платья, на девушке не было. — Хороша была, — с сожалением вздохнул в дверях Матвиенко. Он всегда отдавал должное женской красоте, даже если ее обладательница уже не дышала. Арсений пожал плечами. — Скоро узнаем.

***

Арсений ненавидел учебные комнаты вскрытия. Университетский морг таил в себе все виды кошмарных картин, звуков и запахов: разрезанные трупы могли подолгу лежать на столах, пока студенты небрежно ковырялись в них и воровали органы для домашних исследований или просто шутки ради. Пол покрывал толстый слой опилок, впитывающий лужи крови и заглушающий любые звуки. Только унылый, монотонный перестук карет на улицах просачивался через вентиляционные отверстия в крыше. Его личная секционная была иной. Яркий газовый свет, высокие окна, стеклянные сосуды с аккуратными аннотациями, горячая вода, стены и пол, сияющие белизной. Большинство анатомов скептически бы покачали головой: черный цвет, скрывающий обилие кровавых пятен, куда практичнее. Но, когда каменщики положили последнюю гладкую плиточку на пол комнаты, ноги Арсения больше не было в темном, душном учебном морге. Доктор с нетерпением вертел в длинных пальцах холодный скальпель. Завтра он будет клевать носом весь день, но о том, чтобы уйти спать, не могло идти и речи. Он готов был остаться с этой девушкой до самого рассвета. Арсений никогда не испытывал суеверного трепета перед кладбищами или мертвым телом. Он до сих пор мог воскресить в голове теплые воспоминания о том, как в детстве отец показывал ему кости разных животных и даже разрешил самому препарировать лягушку, указывая тонкой перьевой ручкой на влажные внутренности и объясняя их назначение. Со временем отца в его жизни стало куда меньше, а мертвецов — больше. Покойники не могли сказать, где у них болит и что произошло, но раны и следы на теле и внутри него говорили так же внятно, как если бы Арсений слышал живой голос. Глава семьи недовольно закрывал глаза на эту статью расходов сына и считал своим долгом в очередной раз напомнить, что ковыряться в мертвецах — удел желторотых студентов, а не достойного опытного врача. Арсений, как всегда, признавал правоту отца, поэтому от мертвых тел пришлось в итоге избавиться. Но сейчас внутри его буквально жгло изнутри от неудачи в госпитале. — Все готово, — отрапортовал наконец Матвиенко, подвигая к столу последнюю кюветку. По сонному лицу камердинера было понятно: завтра он потребует шиллинг за ночное бдение. Арсений глубоко вздохнул, освежая в памяти протокол аутопсии. Страсть как хотелось сразу заглянуть внутрь неожиданного подарка. — Что-то плохо гнется, — пожаловался камердинер, пытаясь поднять свесившуюся со стола руку. Арсений со стоном разочарования отложил скальпель и наклонился к телу. Труп переходил в стадию окоченения. Со вскрытием придется повременить. Значит, просто осмотр. — Женщина, примерно 25-30 лет. Рост пять с половиной футов, вес сто двадцать фунтов, — Арсений бросил взгляд на нижние ребра девушки, сходящиеся под острым углом, — выраженное астеническое телосложение. Трупное окоченение хорошо выражено в конечностях. Кожные покровы бледно-желтого цвета, трупные пятна багрово-синюшные. Судя по расположению на передней поверхности туловища и конечностей, девушка умерла, лежа на животе, лицом вниз, не более 8 часов назад. Состояние питания… Арсений приподнял верхнюю губу девушки. — Состояние питания нормальное. И зубы в хорошем состоянии, все на месте, — врач нахмурился. Что-то здесь не сходилось. Он никогда не был в Уайтчепеле и Ламбете, для людей его круга эти кварталы были сродни далеким землям Амазонии. Но в госпиталь порой привозили пациентов из Ист-Энда. И редко когда девушка в платье, подобном тому, что валялось у него на полу, могла похвастаться хотя бы просто зубами, не говоря уж об их превосходном качестве. Арсений мысленно перепрыгнул ряд пунктов привычного протокола. — Посмотрим-ка… Руки, — он внимательно всмотрелся в аккуратные лунки ногтей и легко провел пальцами по внутренней стороне мягкой ладони. Неприятная догадка шевельнулась где-то в желудке. Арсений резво приподнял мертвую ногу и принялся оттирать ее от грязи мокрой тряпкой. Нога стала не просто чистой. В руках врача была маленькая нежная ступня, которая никогда не знала грубой обуви, тяжелой работы и недостатка гигиены. Арсений с особой аккуратностью положил ее обратно на секционный стол. — Вот же дрянь, — прошептал он. Сережа нахмурился — он тоже начал соображать, что дело нечисто. Или, скорее, слишком чисто. Где-то на улице проехала груженая повозка — сквозь запертые окна донесся низкий звук, напоминающий гул приближающейся вражеской армии. Внезапно один из газовых фонарей всколыхнулся, озаряя секционную чуть ярче, и в спутанных темных волосах девушки эхом отозвался крохотный отблеск света. Арсений нахмурился. Руки скользнули под мертвую голову, пальцы слепо ощупали затылок: сгустки запекшейся крови, корку уличной грязи и что-то неестественно твердое. Он вытащил предмет на свет. В ярком свете рожка сверкнула маленькая изумрудная шпилька, и Арсений застыл на месте. В его пальцах сияло украшение, которое было не по карману ни оборванке из Уайтчепела, ни кокотке из Ковент-Гардена, ни даже супруге толстосума из Сити. На столе его секционной, обнаженная и мертвая, лежала настоящая знатная леди.

***

— Матвиенко, это левый рукав! — Да не лезет, нормально и так! — Что нормально?! Ты ей сейчас сустав вывернешь! — Арсений Сергеевич, да она не обидится! — камердинер каждый раз называл его полным именем и терял свое изысканное произношение, когда нервничал. Например, пытаясь попасть мертвой, медленно коченеющей рукой обратно в грязный рукав. Рука отчаянно сопротивлялась, цепляясь за что-то внутри платья. Сережа вывернул рукав, нащупал какой-то бельевой крючок и резко оторвал от него зацепившиеся кружева. Арсений держал девушку подальше от себя, схватив ее под мышки, будто боялся испачкаться. Матвиенко пыхтел, пытаясь натянуть платье обратно на труп. — Я знал, я же чувствовал, что дело нечисто! Дорох, мерзавец, откуда он ее притащил? — голос Арсения то и дело срывался на высокий панический визг. Если кто-то из соседей видел, если кто-то из слуг узнает, если слухи дойдут до поместья в Аскоте… Однажды отец уже отвернулся от него в наказание за опозоренное имя — Арсению стоило невероятного труда вернуть хотя бы подобие холодного уважения. — Вы не переживайте, я знаю одно местечко глухое у доков, там вообще никто не ходит, — на ходу соображал камердинер, путаясь в грязных юбках. — Просто оставим тело под мостом и забудем навсегда об этом происшествии. Крысы позаботятся об остальном… — Прошу, избавь меня от подробностей. Арсений, пытаясь справиться с дурнотой, встряхнул тело, чтобы платье легло в естественный вид. Камердинер наклонился, положив руки на колени, и перевел дыхание. — Только это… Арсений Сергеевич, я ее один не дотащу. Вы же знаете, спина, — напомнил Матвиенко. Арсений в ужасе уставился на камердинера. Тот не врал — лет десять назад Сережа получил случайный заряд дроби в сезон охоты на оленей. Добрый кусок мышцы пришлось вырезать. Сейчас Арсений сам бы пристрелил неаккуратного охотника вместе с его оленем. — Матвиенко, я не хочу иметь с этим ничего общего, — пролепетал Арсений, с трудом справляясь с речью. От мысли о том, что ему среди ночи придется тащиться в Ист-Энд, его замутило. — Ну… я могу кого-нибудь позвать, — неуверенно протянул камердинер. Арсений представил, как придется объяснять ситуацию кому-то из слуг и чуть не взвыл от отчаяния. — Не нужно. Подгони кэб, я поеду с тобой.

***

Повозка лихорадочно подпрыгивала на мощеной мостовой. Труп темноволосой незнакомки в повозке подпрыгивал вслед за ней. Арсений, закрыв глаза, придерживал девушку за твердые плечи — она то и дело норовила упасть лицом в стену напротив. Сквозь опущенные занавески доносились запахи Лондона, отмечая границы районов, словно указательные столбы. Сохо и Ковент-гарден дали знать о себе запахом печеных каштанов и дешевого алкоголя. Поворот налево вдоль берега Темзы — из-за реки передали привет Ламбет и Саутварк вонью кожевенных мастерских. Еще дальше — смесь специй и горящей печи в торговых доках Сити. То, что повозка пересекла границу Уайтчепела, можно было почувствовать, не открывая глаз. Колеса кэба тут же принялись чавкать, лошадь то и дело испуганно фыркала. Казалось, сам воздух изменил плотность, впитав в себя испарения от грязных мясных рядов и уличных нечистот — даже госпитальная вонь меркла на его фоне. Арсений прижал одну руку ко рту, другой — вцепился в плечо девушки. Коляска вздрогнула и с влажным хрипом остановилась. Попутчица выпала из хватки Арсения и со стуком повалилась на пол. Дверь кэба открылась. Если бы запах мог убивать, Арсений упал бы замертво. — Ну что же вы так с дамой-то? — с нервной улыбкой пожурил его Матвиенко, поднимая труп с пола коляски. Арсений сглотнул и закутался поглубже в сюртук, пытаясь скрыться не то от любопытных глаз, не то от ужасающей черноты квартала. Камердинер неловко потер шею. — Получается, приехали, Арсений Сергеевич. Арсений медленно выбрался из повозки. Кривой узкий переулок уходил в темноту и впадал в лабиринт таких же мрачных улочек. Серые покосившиеся бараки по обеим сторонам переулка зияли пустыми окнами, напоминавшими улыбку беззубой старухи. У основания бараков лежали кучи мусора, настолько огромные, будто ветхие дома только и держались на этом зловонном фундаменте. И без того тусклый лунный свет, льющийся с неба, загораживали тряпки и рваное белье, развешенное на веревках между покосившимися карнизами. Откуда-то издалека доносилась какофония стонов, криков, смеха и детского плача. — Матвиенко, ради всего святого, куда ты меня привез? — слабо прошептал Арсений. — Пелл-стрит, — сообщил камердинер, стараясь дышать через рот. — Вот уж где забытая богом земля. — Facilis descensus Averni, Вергилий. Боже, дай мне сил. — Вы ее вон туда оттащите, за угол. Там будет мост небольшой, оставьте ее, и дело с концом, — махнул рукой в темноту Матвиенко. — А если кто-то увидит? — Тут в округе никого нет, хозяин «Слепого бродяги» в это время объедки выносит, так что все рванье сейчас там. А если и углядит кто — невелика беда, к утру от нее уже ничего не останется, — горестно вздохнул Матвиенко. Арсений округлил глаза. В любой другой вечер он задался бы вопросом, откуда у Сережи такие познания о лондонских трущобах. Он попытался что-то сказать, но по горлу тут же будто садануло наждаком. Поскорее избавиться от тела. Поскорее вернуться домой. Поскорее смыть с себя все воспоминания об этой ночи. Доктор подхватил девушку на руки — та показалась совсем легкой, будто за время поездки стала еще меньше. Сделал движение вперед — ботинки тут же увязли в разбитой влажной земле. С каждым шагом дыхание лошади позади становилось все тише. Пустые окна сурово взирали на Арсения с высоты. Казалось, чернота из проемов вот-вот вырвется и проглотит квартал, погрузив его в бесконечную тьму. Кривой сдавленный переулок тянулся бесконечно долго. Но вот наконец в темноте прорисовалась каменная кладка маленького моста через один из мелких отростков Темзы. Позади заржала лошадь — экипаж волновался вместе с кучером в ожидании хозяина. Звуки упряжки смешивались с плеском волн, отдаленным шумом верфи, визгом крыс. Арсений тяжело выдохнул и опустил свою поклажу. В темноте под мостом мертвая девушка показалась ему совсем худой и маленькой. Он поднял голову — на фоне иссиня-черного неба в паре миль от него виднелись четыре башни Тауэрского замка. Внезапно где-то за спиной послышались шаги. — Стой на месте, — суровый низкий голос эхом прокатился под мостом. — И подними руки так, чтобы я их видел. — Я ничего не делал, — слабо проговорил Арсений, чувствуя, как язык отказывается слушаться. Внутри все заледенело. Глаза непроизвольно заслезились от ветра и ужаса. — Подними. Руки, — голос не угрожал, не заискивал, не усмехался. Он явно не принадлежал местному сброду. Голос явно привык командовать и решать вопросы силой. Арсений поднял руки и попытался медленно повернуться, а может даже объясниться по-доброму с голосом. — Я врач, я хотел помочь, я... — резкая боль в затылке остановила его сбитую речь. Ноги подкосились, лицо упало в ледяную жидкую грязь. Последнее, что он услышал, перед тем как потерять сознание, — бесконечно далекий звук резко сорвавшегося с места конного экипажа.