Грошовые ужасы: Лишние люди

Арсений с трудом разлепил глаза. Попытки пошевелиться тут же отдались ноющей болью в одеревеневших мышцах. Голова раскалывалась, а правая половина лица противно саднила, как будто ее протащили по мелкой кирпичной крошке. От цементного пола под боком по всему телу расходилась волна сырого холода: сюртук куда-то исчез. В носу стоял острый запах гнили и мочи, и Арсений отчаянно надеялся, что запах идет хотя бы не от него. Он чуть откинул голову, и та тут же уперлась в доски — позади стояла крепкая деревянная скамья, усыпанная потемневшей влажной соломой. В бездне растерянности, сжимающей внутренности холодной рукой, зажегся уголек негодования. Кто бы его сюда ни принес, почему было не сделать лишний шаг и бросить его, бессознательного, хотя бы на эту убогую лежанку? Арсений с трудом сел и наощупь попятился к стене, стараясь дышать глубже и ровнее. Сколько времени он провел здесь? Час, два часа, день? И где это — здесь? Глаза постепенно привыкали к полумраку, но дальше вытянутой руки все равно ничего не видели. Наконец сквозь маленькое окошко под потолком неохотно пробился первый рассветный луч и осветил даже не комнату — каменный стакан с небелеными стенами, который можно было преодолеть за пару шагов в любом направлении. К горлу подступила крупная дрожь. Не только от холода и сырости, опасно заполняющих легкие. Но в первую очередь от гулкого звона — ударов по крепким стальным прутьям где-то в глубине коридора. Ровно по таким же прутьям, какие отделяли его сейчас от всего остального мира. Арсений осторожно встал и приблизился к прочной решетке. Сбивчивое дыхание паром вырвалось изо рта и повисло облаком в воздухе. Он провел рукой по толстым кованым штырям — на пальцах остались грязные капли. Напротив на голой стене висел тлеющий газовый фонарь, едва освещая лишь пару влажных булыжников за собой. Он в тюрьме. Внутри все мгновенно скрутило отчаянием и злостью. На Дороха, на его щедрый «подарок», на Матвиенко, на себя самого. Зачем он вообще сам потащился в Восточный Лондон? Мог бы просто привезти тело в госпиталь и отдать обучающим анатомам! Или еще лучше — Арсений чуть не завыл от собственной глупости — он же мог сразу вызвать констеблей и рассказать все как есть! Да, пришлось бы провести пару часов в участке или даже заглянуть в суд, но это всяко лучше нынешней перспективы! Когда узнают в больнице, когда услышит профессор, когда проведает отец… Даже виселица на мгновение показалась более привлекательной. — Эй, — опасливо позвал Арсений в пустоту. Пустота отозвалась недовольной возней и кряхтением с обеих сторон. — Есть тут кто-нибудь? — чуть громче произнес он. — Твоя мать, — пьяно заржал кто-то из темноты. — Передаст тебе привет, как рот освободится. По коридору вереницей прокатилась волна звуков, один неприятнее другого: смех, переходящий в утробный влажный кашель, усталая ругань, какое-то причмокивание, ноющий плач. Какофонию прервал громкий скрежет слева от камеры Арсения. Он невольно содрогнулся: звук был зловещий, как будто огромный зверь провел когтистой лапой по каменному полу. Из глубины коридора загремели чьи-то грузные шаги. Наконец на полу и стенах заплясали оранжевые отсветы, и перед прутьями решетки из темноты выросла крупная фигура с густой русой бородой, освещаемая снизу масляным полицейским фонарем. — Ну че, очнулся? — спросил его уже знакомый низкий голос. Его хозяин сделал шаг вперед — и Арсений в немом ужасе отступил к окну, будто это могло дать ему какой-то шанс на побег. На мгновение он даже обрадовался, что их с хозяином голоса разделяла решетка. Такому типу он не хотел бы перейти дорогу даже при свете дня в самом людном квартале Челси, не говоря уже о трущобах Уайтчепела. А синий мундир и деревянная дубинка, покачивающаяся на поясе, ничуть не умаляли его грозный вид. — Девок, значит, мертвых нам подбрасываем? — бородатый констебль хмуро взглянул на Арсения исподлобья. Тот тщетно попытался выдавить из себя хотя бы какой-то звук: ужас перекрыл ему доступ к воздуху. Однако, похоже, констеблю и не требовался ответ. Он поставил фонарь на пол, пошарил за пазухой форменной куртки и выудил широкой рукой трубку. — Знаешь, приятель, я вообще мужик незлобливый, — устало вздохнул бородач, подкуривая трубку. — Да и шалав всяких повидал, сучья порода. Иной раз им только кулаком рот и заткнешь, дело нехитрое. Где-то в глубине коридора камер незнакомая девица тут же сплюнула отборной бранью в адрес констебля. — Ты давай помалкивай там, а то за волосы протащу до Ньюгейта, — рыкнул он в ответ, и девица примолкла. Полисмен выпустил облако едкого дыма, и Арсений почувствовал, как у него слезятся глаза. — Я ж говорю, сучья порода. Значит, не сложилось у тебя с твоей красоткой. Это понимаю. Затребовала лишний шиллинг, что присунул не туда? Или ржать начала, когда мужика показал не во весь рост? — Я не… — жалко пролепетал Арсений, но констебль махнул рукой, то ли разгоняя сизые табачные клубы, то ли не желая слушать оправданий. — Да я понимаю, говорю ж, незлобливый. Меня вот что огорчает, — бородач снова приложился к трубке, его голос вдруг стал жестким и холодным, как тюремная скамья. — Неуважение к соседям, понимаешь? Если ты за дешевыми девками прикатываешь к нам из своего чистенького района — дело твое, не мне судить. Но когда ты, обосравшись, привозишь свое дерьмо к нам — я сильно огорчаюсь. Глаза бородача опасно сверкнули, констебль явно терял хладнокровие от одной только своей речи. Арсений нервно сглотнул и спрятал руки за спину: он всегда сторонился грубого физического контакта, даже в колледже предпочитая решать конфликты словами или быстрым бегом на крайний случай. Но оба метода не предполагали варианта событий, где тебя в маленькой комнатушке бьет такой верзила. — Но я не… — Этикеты, парень, ваши эти сраные этикеты, — констебль эмоционально потряс трубкой, из той сразу же вывалилась добрая часть пепла. Слева от камеры снова послышался зловещий скрежет и звук шагов. — Я же не приезжаю в твой район от скуки набить тебе и твоим дружкам ебало. Хотя мог бы. Так какого же хера… — Сержант, хватит, — внезапно прервал бурную эскападу незнакомый голос. Газовый фонарь за спиной полисмена ярко загорелся и осветил тюремный коридор — подошедший подкрутил вентиль. Бородач обернулся и нехотя прикусил язык. Новый полисмен, судя по всему, был старше по званию и не уступал ему в росте, хоть и слегка сутулился. Но в обхвате казался меньше сержанта раза в два. — Я разберусь здесь сам, Макар, ты свободен. Тележка с кофе стоит на углу, можешь записать себе кружку на мой счет, — старший покровительственно хлопнул сержанта по спине, при этом чуть покачнувшись. Макар недовольно пошевелил бородой — ему явно было еще что рассказать и про шлюх, и про манеры в Вест-Энде, и про саму королеву, если хватит времени. Но лицо старшего полисмена оставалось непроницаемым. — Есть, инспектор, — сержант бросил напоследок неприязненный взгляд на Арсения и тяжело потопал к выходу, прихватив с собой масляный фонарь. Инспектор, в отличие от Макара, не торопился завязать с заключенным беседу — он медленно изучал тощую папку с парой небольших листов, прислонившись к стене под газовым фонарем. Изредка он поднимал голову, бросая острый взгляд на заключенного. Арсений невольно удивился — на вид полицейский был не старше его самого. Худой, долговязый, щеки едва знакомы с лезвием бритвы, из-под потертого котелка торчат непослушные вихры волос и бойкие блестящие глаза. Даже официальный наряд — дешевый костюм темной грубой шерсти, широкое серое пальто и черный галстук, сбитый на сторону, — не особо придавал ему солидности. Инспектор больше походил на уличного мальчишку, стащившего взрослую одежду не по размеру из церковной коробки с пожертвованиями. — Имя? — не отрываясь от чтения, сухо спросил инспектор. — Арсений Попов. То есть, доктор Арсений Попов, — язык все еще отказывался слушаться. Пламя фонаря покачнулось, и по лицу полисмена пробежала причудливая тень. — Значит, доктор… И что ж вы такое делали, доктор, ночью на юго-востоке района Уайтчепел? Местным вы не по карману, — глаза инспектора блеснули. — Я приобрел сorpus vile, то есть, препарат для медицинских целей у своего поставщика. Однако уже после обнаружил непригодность тела, поэтому предпочел избавить себя от него, — Арсений старался сохранять голос ровным и хотя бы самому не ужасаться абсурду своего нехитрого рассказа. Инспектор прищурился, медленно оглядывая заключенного сверху вниз. Арсений нервно заправил грязные волосы за уши. — Славные ботинки, — полисмен наконец остановился взглядом на обуви доктора. Дорогие оксфорды были покрыты толстым слоем грязи, но все еще выглядели презентабельнее поношенной обуви самого инспектора. — Ничего наряднее в шкафу не нашлось? Вынос трупа — тот еще повод вырядиться. Арсений взглянул вниз, на носки грязных туфель и внезапно почувствовал прилив негодования. На секунду он даже забыл о холоде, сырости и о том, что по его волосам все еще стекает уайтчепельская дрянь, о том, какой позор и ужас ждет его в будущем. Он врач и сын уважаемого врача, с родословной длиннее словарного запаса каждого в этом квартале! Какое право этот бобби имеет разговаривать с ним так, будто он какой-нибудь мошенник из Шордича? — Костюм — лицо джентльмена. А я не имею обыкновения терять лицо. В любой ситуации, — Арсений скрестил на груди руки, надменно возвращая инспектору такой же оценивающий взгляд. Тот едва заметно повел сутулыми плечами, но остался непробиваемо спокойным. — Допустим. Вернемся к телу. И чего же вы просто не отдали ваш препарат, — инспектор скривил губы от этого слова, — обратно поставщику? Арсений молчал. И не только потому, что у него не было разумного ответа. Глаза окончательно привыкли к полумраку, а сознание — к угрожающей действительности. Ради всего святого, в Лондоне еще не повесили ни одного врача, даже в смутные времена, когда студенты скупали любые трупы, органы и конечности, на которые хватало денег! К чему вообще эти унизительные вопросы и неловкие оправдания? Инспектор кивнул, не дождавшись ответа. — Хорошо. Почему вы не скинули ваш «препарат» в другой госпиталь или другому врачу, раз вам он пришелся не ко двору? В Лондоне полно не таких капризных мясников, — продолжал рассуждать он вслух. В тон спокойного голоса полисмена прокрались насмешливые нотки. — За хороший труп воскресители дерут по пять фунтов. А вы хотите убедить меня, что просто так выкинули на ветер огромную сумму? — Огромную для вас? — не удержался Арсений. Губы инспектора сжались в узкую полоску — колкость угодила в цель. — Для всего Уайтчепела, — холодно сказал он. — В нашем районе одна семья за неделю на еду не тратит и половины от этого. — Потому что остальное спускает на джин и ртутную мазь. Инспектор гневно замолчал, на его скулах заиграли желваки. Арсений уже не старался скрыть улыбки. — Вы зря веселитесь, доктор, — спустя пару мгновений молчания вновь заговорил инспектор. Его и без того звонкий голос подрагивал, как крышка на закипающем чайнике. — Вас поймали с трупом молодой женщины. Я знаю, как тела попадают в руки врачей и знаю, что после того, как ваш брат поработает над ними, трупы не признает и родная мать. Так что хватит держать меня за дурака и отвечайте прямо: почему вы пытались выкинуть тело? — последние слова инспектор холодно отчеканил одно за другим. В коридоре повисла звенящая тишина. Другие заключенные примолкли, прислушиваясь к каждому звуку. Арсений вздернул подбородок и выпрямился настолько, насколько ему позволяла боль в голове. На глаза упала непослушная черная прядь. Он твердо решил ее не трогать. Только бы не дрожал голос… — Я не скажу ничего более, пока мне не дадут умыться и не вернут мой сюртук. Инспектор сделал шаг к решетке, глаза под нахмуренными бровями загорелись сердитым зеленым огнем. Арсений ответил таким же упрямым немигающим взглядом. Дверь в подвал внезапно распахнулась, снова издав пронзительный скрежет. В проем ввалился Макар, окруженный гулом голосов из шумного холла участка и паром от большой жестяной кружки. — Что? — коротко спросил инспектор, не отводя враждебного взгляда от Арсения. — Суперинтендант зовет, — пожал плечами Макар и жадно отхлебнул кофе. — Прямо сейчас? С утра? — Ага, — констебль снова опустил усы в чашку. Инспектор нехотя отступил от камеры и разгладил слегка смятую сжатыми пальцами папку. — Ладно, — тон его голоса снова казался убийственно спокойным и вежливым. — Хотите подождать, доктор? Будь по-вашему. Располагайтесь поудобнее, вы тут надолго. Инспектор сделал было шаг к выходу, но Макар замахал руками и попытался быстро проглотить уже отпитый глоток обжигающего кофе. — Что еще? — раздраженно спросил инспектор, глядя на тщетные попытки сержанта откашляться. Наконец Макар выпрямился и перевел дух, утирая выступившие слезы на красном лице. — Доктор… кхе-кхе, инспектор… Начальник сказал привести и доктора тоже, — наконец пробасил Макар, указывая широкой ладонью на решетку, из-за которой, все еще упрямо выпрямившись, стоял Арсений.

***

Несмотря на очевидно ранний час, в участке Уайтчепела кипела жизнь. Прямо у выхода из тюремного крыла начиналась широкая лестница, ведущая в холл, откуда доносились мешанина звуков: мягкий стрекот телеграфа, задиристые выкрики пойманных за руку юных карманников, возмущенная ругань жены какого-то пьянчуги, смех сержантов и даже храп бедолаги в наручниках, прикорнувшего на скамейке в ожидании полицейского. Одна чудаковатая дама в застиранном платье и перекошенном набок черном капоре умоляюще склонилась перед молодым дежурным констеблем, пытаясь растопить мольбами его очерствевшее после суточной смены сердце. — Прошу вас, поверьте, он никогда не пропадал так надолго. С моим сыном что-то случилось, я уверена! — Мэм, прошу вас, идите домой, — устало повторял дежурный. — С ним наверняка все в порядке. Проспится и вернется, вот увидите. Женщина рассеянно махнула на него серой шалью и неуверенно засеменила к выходу. Светловолосый дежурный покачал головой, глядя ей вслед. Арсений на секунду остановился и вытянул шею — на стойке дежурного лежало что-то, явно напоминавшее его сюртук. Но тут же получил крепкий тычок в плечо и продолжил подниматься по лестнице под пристальным взглядом сержанта. Здесь, при ярких лучах света и звуке гневных голосов людей зыбучая паника окончательно растворилась, и голову заняла твердая решимость. Ему еще ни разу не приходилось устраивать дипломатические переговоры с представителями столичной полиции, но Арсений был уверен: в диалоге с высокими чинами в кабинете он будет выглядеть куда убедительнее, чем наедине с кулаками констеблей в тюремном каземате. Вот бы еще умыться… Второй этаж участка больше напоминал склад забытых вещей, нежели место, которым правит закон и уж тем более порядок. Арсений перешагнул через связку книг, подпирающих перила на лестнице и тут же чуть не споткнулся о ворох поношенной одежды, на вершине которого гордо возлежала отломанная голова статуи лошади. Процессия во главе с инспектором аккуратно обогнула стеллажи, заваленные черепаховыми расческами и зонтами, прошла мимо исписанных меловых досок и, наконец, прибыла к двери кабинета суперинтенданта, в углу над которым расползалось черное пятно плесени. Внутри кабинет оказался куда опрятнее, чем остальной этаж. Половину комнаты занимала массивная картотека — шкаф с десятками мелких ящичков и не менее громоздкий стол, покрытый снежной шапкой желтоватых листов, фотографий, обрывков газет, квитанций и мелких записок. С краю стола сиротливо ютилась лампа с пузатым абажуром из зеленого стекла. Стену напротив почти целиком закрывала огромная карта Лондона, прорезанного насквозь Темзой в виде извилистой буквы «М». Почти под самым потолком на кабинет и всех его посетителей строго взирал портрет королевы Виктории. Позади письменного стола слабо тлел камин, над которым грел руки плотный, невысокого роста человек. Как и у прочих офицеров более высокого звания, вместо синей формы на нем был обычный, хоть и более дорогой серый сюртук. На затылке сквозь темные редеющие волосы проглядывала блестящая лысина. Услышав звук двери, он повернулся и тепло улыбнулся пришедшим, хлопнув маленькими ладонями. — А, ну вот и вы, — приветливый голос суперинтенданта удивил Арсения — он больше подходил хозяину уютной гостиницы где-нибудь в пригороде, нежели офицеру полиции. Начальник участка многозначительно посмотрел темными глазами на Макара, тот кивнул и скрылся за дверью. — Прошу, проходите, — суперинтендант сел за стол и указал Арсению на одно из кресел напротив. — Мы уже давно ждем вас. «Мы?», — недоуменно подумал Арсений, делая шаг вперед. Человек во втором кресле обернулся, и невысказанный вопрос застрял в горле. — Доброе утро, Арсений, — без улыбки произнес профессор Позов. На его лице отчетливо были видны следы бессонной ночи. Судя по всему, он явился в участок немногим позже своего протеже. Суперинтендант, напротив, участливо улыбался, положив на стол сплетенные пальцы рук. На своего инспектора он, казалось, и вовсе не собирался обращать внимания. Тот отвернулся к карте и принялся изучать булавки, воткнутые в район Клеркенвелла. Арсений обреченно опустился в кресло. Шанс оставить ночное происшествие незамеченным растворился прямо на его глазах. — У нас тут получается неловкая ситуация, правильно я понимаю, Дмитрий Темурович? — учтиво склонил голову суперинтендант. В мягком говоре четко слышался валлийский акцент. В похожей манере порой выражался и профессор, когда не мог справиться с эмоциями. — Совершенно верно, Станислав Владимирович. Недоразумение, я бы даже сказал, нелепая случайность, — кивнул Позов. — Профессор… — начал было Арсений, но тут же притих под властным взмахом руки. Он тут же вспомнил, как один-единственный раз в школе оказался в похожем кабинете и похожей обстановке. Толстый краснолицый директор тогда очень тихо и неловко выговаривал его отцу, то и дело бросая осторожные взгляды на парня, а Арсений смотрел в пол и чувствовал, как по комнате расползается грозовое облако, от которого можно задохнуться даже на расстоянии. Из школы Арсения увезли уже через два дня. О той беседе они никогда не вспоминали. Глава участка с интересом перевел взгляд с одного доктора на другого. — И тем не менее… Это недоразумение причинило нам некоторые хлопоты, Дмитрий Темурович. Сами понимаете, у меня каждый констебль на счету, а тут приходится отрывать парней от работы, от их нелегкой службы на благо великой Британской Империи, — суперинтендант приложил руку к груди и с почти искренним сокрушением покачал головой. — Мы и сами в своем роде преданные слуги Ее Величества, — согласно кивнул Позов. — И было бы поистине кощунством отвлечь от высокой миссии одного из этих слуг. Тем более, из-за такого пустяка. Позади зашевелился инспектор — за спиной Арсения послышался шорох и возмущенное фырканье. Судя по всему, он уже собирался вмешаться в эту пикировку, но суперинтендант сделал едва заметный жест, и шорох утих, сменившись мерзким методичным скрипом. Арсений повернул голову — инспектор, насупившись, рассматривал содержимое картотеки, безо всякого интереса выдвигая и задвигая ящички. — Мой дорогой друг, наши споры о том, что было прежде, курица или яйцо, никогда не приводили нас к сколь-нибудь убедительным результатам, — продолжал суперинтендант, не обращая внимания на подчиненного. — В Лондоне нас и вовсе любят и ненавидят одновременно в равной степени. Но я говорю не об исключительной важности нашего общего дела или же талантах этого молодого человека. Только лишь о взаимном уважении. — Помнится, однажды мы уже расставили все точки над «i» на случай подобных прецедентов? — О каком именно прецеденте мы говорим? — суперинтендант сладко улыбнулся и резво подскочил к картотеке. Шлепнул по руке инспектора, как ребенка, тянущегося в буфет за сладостями, и выудил карточку из ящичка, озаглавленного буквой «П». — Когда вы скинули с моста Саутварк доктора Косицына, чтобы забрать с трудом добытую им голову висельника из Тайберна? Или когда вы в тридцать первом стравили две банды воскресителей в Ламбете, чтобы опередить своих дражайших коллег? У меня все записано. Или вот еще случай… — Хватит! Ради всего святого, Шеминов! — не выдержал Позов. — Чего ты хочешь? Суперинтендант расплылся в улыбке, небрежно запихал карточку обратно и вернулся за письменный стол. Довольно откинулся на спинку кресла, вероятно, посчитав сражение выигранным. — Ты давно не заезжал к нам с Дариной в гости. Как насчет уикенда после Дня святого Иоанна? Дети будут рады тебя видеть. — Черт с тобой, — махнул на него рукой Позов. — Только пусть будет нормальный бренди, а не то пойло, которым ты пытался меня отравить в прошлый раз. И кстати, в Саутварке мы тогда свалились в воду оба, а Рома умел плавать, в отличие от меня! Шеминов засмеялся и развел руками, очевидно довольный заключенной сделкой. Полюбовался на лицо Позова и повернулся в кресле к инспектору, который продолжал мучить картотеку. — Инспектор, прошу, верните доктору его вещи. А вам, молодой человек, я бы посоветовал умыться и хорошенько выспаться, — суперинтендант заговорщицки наклонился к Арсению через стол. Доктор неверяще взглянул на Позова. Он не ослышался? Он может просто уйти? Профессор тоже на удивление не выглядел расстроенным. Наоборот, беседа с Шеминовым его как будто даже взбодрила. — Полагаю, все это происшествие останется нашей небольшой тайной, да, молодой человек? — Позов красноречиво взглянул на Арсения. — Иначе моя голова рискует полететь вместе с вашей, если вы понимаете, о чем я. Арсений торопливо закивал, после чего откинулся в кресле и не сдержал нервного смеха облегчения. — Благодарю, профессор. И вас, господин суперинтендант. Признаться, я не рассчитывал на такую благосклонность. — Наше дело — искоренять преступность в Лондоне, а не гоняться за неопытными студентами, — улыбнулся Шеминов. Арсений решил не придираться к словам начальника участка — студент так студент — и с улыбкой развел руками: виновен, ваша честь. — И я в свою очередь надеюсь, что у вас, юноша, не останется к нам каких-либо претензий за, кхм, вашу транспортировку и содержание. Работа есть работа. — Эта ночь не войдет в число моих лучших воспоминаний, но я рад, что мы расстанемся друзьями, — тепло улыбнулся Арсений. На душе было легко — его имя не только выстояло под угрозой анафемы, но и в очередной раз сослужило добрую службу, открыв путь к свободе. Позади послышался дрожащий от негодования голос. — Что это значит? — тихо прорычал инспектор, но Шеминов тут же поднял руку в успокаивающем жесте заправского дрессировщика. — Все в порядке, инспектор, не переживайте. Мы же не хотим с вами помешать развитию славной английской медицины из-за какой-то… Уж простите мою прямоту, джентльмены, но век шлюх в Уайтчепеле и так недолог. — Слова, достойные истинного блюстителя закона, — ухмыльнулся Позов. Арсений пригладил волосы на висках. Уж он-то знал, что погибшая таковой не была. — Позвольте не согласиться, господа, — деликатно возразил он. — Эта юная девушка вовсе не… — он пространным жестом заменил грубое слово, не решаясь его озвучивать, хоть и в адрес покойной. — Прошу прощения? — переспросил Шеминов. Позов удивленно поднял светлые брови. Инспектор замер на месте. — Девушка. Она не из Ист-Энда. Вероятно, даже не из Сити. Это знатная леди, — пояснил Арсений. Начальник дивизиона издал короткий смешок. — Что за шутки, молодой человек? Бред, откуда вы можете это знать? Откуда… — он замолчал. Улыбка медленно сползла с его лица. Позов нахмурился. — Как ты это понял? — негромко уточнил он. — Ступни, ногти, зубы, — уверенно заговорил Арсений, загибая длинные пальцы. — Кожа без следов загара и угольной пыли, на пальцах ни одной мозоли, волосы чистые, не считая посмертной грязи и следов от травмы головы. И шпилька… — Шпилька? — скептически подал голос инспектор позади. Арсений обернулся — к открытой неприязни во взгляде полисмена добавилось недоумение. — Полагаю, изумруд, хотя я и не специалист в области драгоценных камней. Она прилипла к краям раны на затылке. Весьма искусная работа и стоит явно немало… — тихо и растерянно закончил Арсений, переводя взгляд с одного ошеломленного лица на другое. В кабинете воцарилась мертвая тягучая тишина. — Святые небеса, — наконец простонал Шеминов, отворачиваясь к окну. Если нераскрытое дело об убитой проститутке или даже просто нищей девке из Уайтчепела было не более чем дождевой каплей на окнах участка, то сейчас на здание дивизиона «Н» надвигался по меньшей мере шторм. Шторм, в котором Арсений только что сам себя утопил. Инспектор с крепким ругательством облокотился на многострадальную картотеку. Шеминов нервно забарабанил носком ботинка по полу. Позов обескураженно смотрел в пустоту пару десятков ударов, после чего осторожно заговорил. — Стас… — Даже не проси, — моментально оборвал его тот. — Ты даже не представляешь, что сейчас начнется. Газеты, парламент, чертов Наблюдательный комитет — весь мой участок сейчас поссать без надзора не выйдет. А твой парень — единственный свидетель по этому делу. Хорошо, если просто свидетель! — Что вы такое говорите! Я… я правда ее не убивал! — Арсений вскочил на ноги, с ужасом осознавая, как между его пальцев утекает и растворяется свобода, вымоленная с таким трудом. — Это вопрос выходит за рамки моей компетенции! — Стас, мы знакомы тысячу лет, еще со времен Ньюпорта. Неужели ты ничего не придумаешь? Шеминов бросил на Позова неприязненный взгляд. — Прошу. Под мое слово, — тихо закончил профессор. Арсений в безысходности вытаращился на Позова. Да, главный хирург не раз выделял его из всех студентов, да и требовал куда больше, чем с остальных. Порой в своих усердных стараниях над очередной статьей Арсений не знал, что его порадует больше — поощрительное письмо из родного дома или одобрительный кивок наставника. Но он никогда не думал, что он однажды станет так усердно выгораживать ученика, тем более перед законом. Шеминов молчал, его темные острые глаза бегали от одного предмета к другому, будто обыскивали все закоулки кабинета на предмет идей. Инспектор напряженно ожидал решения. По сжатым кулакам было понятно — такой возмутительный эпизод кумовства он не стерпит даже под угрозой гнева начальника. — Значит, поступим так, — наконец произнес Шеминов. — Молодой человек, надеюсь, вы понимаете, насколько в серьезной ситуации вы оказались. Я не могу отпустить вас ни по закону, ни по голосу собственной совести. Арсению показалось, что на него обрушился потолок участка. Он упал обратно в кресло и закрыл лицо руками. — Однако держать вас за решеткой было бы недопустимым расточительством. В кабинете стало так тихо, что Арсению показалось, будто он снова слышит стрекот телеграфа с первого этажа. — На прошлой неделе наш дивизион лишился врача. Гангрена, представьте себе. Штатного медика мы будем искать целую вечность — мало кто из докторов хочет работать за такие гроши. А эксперт нам в ближайшее время пригодится. — Шеминов горько усмехнулся. — Так что мое предложение звучит следующим образом. Доктор Попов останется на должности врача в нашем участке до конца расследования этого дела, а мы, в свою очередь, замнем тот факт, что наша загадочная леди какое-то время провела в его доме. Полагаю, нас всех устроит такой вариант? Позов подумал, кисло скривился и кивнул. Мальчишеское лицо инспектора исказилось в гримасе возмущения. — Ну вот и славно, — Шеминов напряженно перевел дух и потер затылок. — А теперь прошу меня извинить, мне нужно срочно отправить пару неприятных писем Наблюдательному комитету. Арсений метнул отчаянный взгляд на Позова, в пару широких шагов пересек кабинет и догнал его у открытой двери. Ноги едва слушались. — Профессор, — тихо и горячо зашептал он. Арсений не знал, что он хочет сказать — слова налетали друг на друга и путались в его голове с желанием все объяснить, как-то обелить себя в глазах наставника. — Не нужно, — остановил его Позов, будто прочитав мысли, и поднял взгляд, в котором отчетливо виднелась горечь. — Я не хочу слышать ни оправданий, ни благодарностей, ни просьб. Лучше поднимите зарплату своему камердинеру. Это он поднял меня с кровати, перепугал мою жену, детей и переполошил весь дом, чтобы вытащить вас. Если бы не он и не моя личная благосклонность к вашему отцу… — Профессор, позвольте мне объяснить… — Я отстраняю вас от практики в госпитале до окончания этого дела. Впрочем, у вас и без нее сейчас хватит дел. Арсений побелел. В его ушах зазвенело. — Нет, прошу, только не это! Как же мой пациент, мое исследование? Мой отец… — Ваш пациент, мистер Мерфи, скончался ночью. Пиемия, он сгорел в лихорадке за пару часов. Его койку уже освободили. Он больше не ваш пациент. Вы вернетесь к работе, когда полиция посчитает нужным. Что касается вашего отца — вы сообщите ему сами. Я и так сделал слишком много для вас сегодня. Позов отвел взгляд и покачал головой. — Я разочарован, Арсений. — Прошу, я… — Разочарован тем, что ты попался, — очень тихо закончил профессор. Арсений закрыл глаза. Он хотел бы исчезнуть вовсе из этого кабинета, из этого города, из этой страны. Даже тюремные коридоры казались не такими мертвенно холодными и суровыми, как слова наставника. Позов сделал вдох, будто хотел что-то еще сказать, но передумал, махнул рукой, чуть не задев стойку с пальто, и зашагал к лестнице. За спиной Арсения шел негромкий спор, в суть которого он не мог вникнуть, да и не хотел. В ушах все еще гремели свинцовые слова. Разочарован. — Я все сказал, — наконец услышал он сквозь пелену собственных мыслей стальной вердикт Шеминова и гневное пыхтение его собеседника. Арсений растерянно обернулся и взглянул на полисменов. В голове царила абсолютная пустота. — Доктор, вам отдадут ваши вещи и предоставят доступ к оборудованию бывшего дивизионного врача, — устало, но по-прежнему вежливо объяснил Шеминов. Арсений безучастно кивнул. Слова как будто доносились до него за много миль. — Работы будет много, район у нас неспокойный. Офицеры посвятят вас в детали. Снова кивок. — Заниматься в основном будете делом своей безымянной пациентки. И любыми другими задачами, которые мои коллеги посчитают нужным вам поручить. Разумеется, вы уже знакомы с инспектором, который будет вести ваше дело? Арсений отрицательно мотнул головой. Шеминов вернулся за стол, подвигая к себе чернильницу в виде причудливо изогнутой толстой форели. — Что же, далеко ходить не придется, — он махнул рукой в сторону недовольного полисмена, сердито изучающего внутренний двор участка за окном кабинета, — Познакомьтесь, Антон Шастун, детектив-инспектор дивизиона «Н».