Грошовые ужасы: Лишние люди

Арсений брезгливо осмотрел нехитрый инвентарь прошлого дивизионного врача. В узком покосившемся шкафу на первом этаже нашлись не особо чистые инструменты для аутопсии (половина из нужных вовсе отсутствовала), иглы и кетгут для шитья, пара склянок с оторванными этикетками, а также — Арсений недовольно вздохнул — пустая бутылка из-под джина. — Он не был особо бережливым, — раздался позади веселый голос. Арсений резко обернулся — за спиной стоял тот самый светловолосый дежурный констебль и широко улыбался, протягивая ему сюртук. Арсений поспешил одеться — оставаться лишь в рубашке и жилете в участке, полном закованных в броню синих фраков констеблей, было совершенно неуютно. Дежурный открыто таращился на него с мальчишеским любопытством. — Благодарю, — скупо бросил через плечо Арсений, торопливо застегивая пуговицы. — Где будет мое рабочее место? Кабинет? У вас есть прозекторская? Констебль растерянно крутил головой, будто надеялся найти нужную указательную табличку среди завалов забытых вещей и развешанных по стенам длинных реестров преступников. — Ну… у доктора Чехова не было какого-то определенного места... — растерянно захлопал он серыми глазами и потер затылок. — Подшить бродяг всегда можно было в холле или кабинете. Это даже удобно, никуда тащить не нужно! Знаете, сколько весят эти забулдыги? — Помилуйте, а где мне тогда вскрывать? — раздраженно всплеснул руками Арсений. — А, так мы уже занесли тело вниз, в камеру. Доктор обычно работал там, если не отправлял тела в Королевский госпиталь на Хай-стрит, — почему-то виноватым тоном ответил констебль. Арсений посмотрел в сторону лестницы, спускающейся к тюремному подвалу и содрогнулся. Аутопсия длится не меньше пары часов. Новая роль, в которой он окажется в этих сырых казематах, нисколько не скрашивала мрачную перспективу. Голова раскалывалась, плечи и шея все еще ныли после ночевки на холодном полу. До смерти хотелось забраться в горячую ванну и отскребать от себя мерзкий запах Уайтчепела до тех пор, пока не слезет верхний слой кожи. Или просто утопиться в горячей воде, пока последствия унизительной отставки не затянули его сами в свое жерло, чтобы перемолоть потом в пыль. Арсений уже было открыл рот, чтобы разразиться гневной тирадой, но вспомнил разочарованное лицо профессора и стыдливо прикусил язык. — Как вас зовут? — Ваня, — быстро ответил молодой полисмен, но тут же важно выпрямился: — Констебль Иван Дмитриенко. Арсений бросил на него сверху пренебрежительный взгляд. Много чести — запоминать в этой дыре полное имя каждого бобби. — Значит так, Ваня, мне нужны лампы и вода. Горячая, чистая, уж постарайтесь.

***

Дмитриенко действительно постарался на славу — уже через десять минут он тащил две масляные крепкие лампы и жестяной таз, от которого шел плотный пар. — Вам нужна помощь? Доктор Чехов никогда не пускал меня на вскрытие, — признался он, ловко удерживая громоздкую ношу. Арсений строго взглянул на молодого констебля. — А вам разве не нужно стоять на страже? — Так дежурство уже закончилось, никто и не заметит! — пожал он плечами, проливая на пол из таза пару унций воды. Мог бы выйти неплохой студент-медик — угораздило же его оказаться в этом медвежьем угле. — Вскрытия не будет, окоченение трупа еще не прошло. Но да, ассистент мне пригодится, — нехотя признал Арсений, забирая лампы у Дмитриенко — они грозились вот-вот упасть на пол. Лицо констебля просияло. Стоило лишь только Арсению снова оказаться в подвале, как он понял, что ошибался. В ярком свете ламп и без довлеющего груза панического страха тюремный коридор больше не вызывал такого тягостного ужаса. А может попросту чувство стыда и отчаяния от незримой черной метки на его врачебной репутации уже выместили все остальные эмоции. Тело девушки лежало на деревянной скамье, по-прежнему одетое в дешевый нищенский наряд. Арсений поставил одну лампу у головы трупа, вторую — в ногах. Света катастрофически не хватало. Даже если бы тело успело обмякнуть, о полноценном вскрытии нечего было и говорить. Тем более, что инструментами, найденными в шкафу прошлого врача, можно было разве что ногти почистить. — Будете записывать за мной. И попрошу не задавать вопросов, меня это отвлекает. Если не знаете, как пишется слово — пишите на свой вкус. Отчет читать будет ваш инспектор, а не профессор медицины. Дмитриенко кивнул и тут же притащил тяжелый стул, разложив на нем пачку бумаги, несколько промокательных листов и чернильницу. Арсений расшнуровал лиф платья девушки и отметил слабое чувство дежа вю. Взглядом поискал ножницы — их не было. — Отвлекитесь на секунду. — Арсений приподнял девушку за плечи, — Подержите тело, пока я сниму платье. Один я буду возиться куда дольше. Дмитриенко нерешительно потоптался на месте, после зачем-то вытер руки о мундирный фрак и послушно подхватил мертвую девушку под лопатки и голову, так осторожно, будто та была сделана из фарфора. Арсений надорвал плечевые швы платья от горловины, с трудом стянул рукава с затвердевших рук и спустил нехитрый наряд покойницы до талии. — Можете отпустить, — скомандовал он Дмитриенко. Тот все также бережно положил труп обратно на скамью и взглянул на левую руку, которой поддерживал мертвую голову. На ладони красовалось липкое темное пятно. Констебль сглотнул, вытер руку опять о мундир и вернулся к записям. Арсений стянул остатки платья с трупа, свернул одежду и отложил в сторону на скамью. — Женщина, примерно 25-30 лет. Рост пять с половиной футов, вес примерно сто двадцать фунтов, — уже заученно повторял он. — Астеническое телосложение. Трупное окоченение хорошо выражено в конечностях. Кожные покровы бледно-желтого цвета, трупные пятна багрово-синюшные. Судя по расположению пятен на передней поверхности туловища и конечностей, девушка умерла, лежа на животе, лицом вниз. Время смерти — примерно 15-20 часов назад. Состояние питания нормальное, зубы в хорошем состоянии, вид внешних органов позволяет судить о высоком происхождении жертвы. Арсений взял кисть девушки и поднес к лампе, внимательно всматриваясь в пальцы и ногти. Затем повторил те же манипуляции с другой рукой. — Руки без царапин и ссадин, грязи под ногтями нет. Синяков не видно. Насколько я могу судить, перед смертью она не боролась. Арсений хорошо помнил, когда в учебный морг впервые принесли жертву убийства — уличную девицу из Сент-Джеймса, избитую до смерти. Студенты не один час провозились, изучая следы на теле — список ссадин и синяков занял несколько листов. Позже он не раз видел эти отметины в прозекторской: бурая кровь под обломанными ногтями, рассеченные костяшки, темные лиловые разводы на коже — мертвецы буквально кричали о том, как пытались напоследок выцарапать себе жизнь. — Небольшая, но глубокая царапина на дюйм выше локтя. Свежая, затянуться еще не успела. Арсений на секунду задумался, глядя на царапину в тусклом свете масляной лампы. Поблизости неуловимо порхала какая-то догадка, но стоило ему приблизиться, как она тут же ускользала. В прошлый раз он не успел заметить эту царапину, но она все же была ему странно знакомой. Арсений пожал плечами — наверняка наваждение, не более. — Состояние половых органов нормальное, следов поругания нет. Хм, — Арсений с усилием отвел затвердевшее бедро девушки в сторону, — предположу, что у нее был ребенок. Или даже несколько. — А как вы... — озадаченно начал было Ваня, но покраснел и опустил голову обратно в записи. Арсений не обратил на него внимания и одним движением перекатил труп спиной вверх. — Посмотрим на рану… Арсений подвинул лампу поближе к голове и аккуратно раздвинул в стороны волосы. Недовольно цокнул, взглянув на схватившуюся коркой кровь и грязь. — Рана головы, — он окунул губку в горячую воду и мягко провел по черепу девушки. Грязная вода полилась сквозь доски скамьи на пол. — Имеет рваный характер, расположена вдоль linea occipitalis superior, полулунной формы, длиной примерно полтора дюйма, с осаднением, перифокально имеется имбибиция тканей кровью. Края раны ровные, четкие. Вдавленный перелом черепа… Сильный был удар. Чем-то плоским и тяжелым. Нет предположений, поставьте пока вопрос. Ваня усердно строчил, едва поспевая за задумчивым монотонным голосом Арсения. Тот наклонился к волосам и взял в руки фонарь, поднося его поближе. Среди тугих темных прядей виднелась какая-то светлая маленькая полоска. — А это что? — растерянно протянул он, осматривая волокна на свету, после чего снова наклонился к волосам, выуживая еще несколько частиц. Растер одну между пальцами, поднес к носу и ощутил знакомый слабый запах. Запах, который изредка встречал его в анатомическом театре и когда-то в студенческом морге. — Опилки, — он радостно улыбнулся своей догадке. — Обычные древесные опилки. В ране они тоже есть, вероятно, прилипли, когда девушка упала на пол. Я заметил бы раньше, если бы света тут было побольше, чем в монастырской келье. Арсений выпрямился, хрустнув суставами, и еще раз взглянул на труп, перебирая в голове увиденное и загибая пальцы. — Итак, summa summarum. Судя по отсутствию других ран и вообще каких-либо существенных следов, могу с уверенностью сказать, что именно удар острым плоским предметом по голове и стал причиной ее смерти. Неожиданной смерти — если она и видела своего убийцу, то весьма недолго. И уж точно этого не хватило для того, чтобы защитить свою жизнь. Констебль кивал, исписывая размашистым крупным почерком уже пятый лист. Арсений с наслаждением опустил руки в горячую воду и отмахнулся от назойливой догадки на краю сознания. — Ее смерть была внезапной и быстрой. Орудие убийства — тяжелым и большим. Больше я ничего заключить не могу. Полагаю, для лондонской полиции этого более чем достаточно.

***

В небольшом кабинете инспектора Шастуна было шумно — тонкая перегородка и дверь не сдерживали ни одного звука, доносящегося из общей комнаты второго этажа. И тепло, намного теплее, чем в импровизированной секционной: для мертвого тела низкие температуры подвала были идеальны, тогда как живое грозило проснуться наутро по меньшей мере без голоса. Не считая Арсения, кабинет был пуст: хозяина носило невесть где, а Дмитриенко, отчаянно зевая после долгой смены, все же сдался и ушел отсыпаться в казармы участкового дома. Арсений пробежал глазами по странице, исписанной небрежным почерком констебля и поморщился — у него самого, да и у Матвиенко культура письма прослеживалась куда лучше. Хмуро оглядел кабинет своего нежеланного компаньона: карты Лондона и портретов королевы не было. Зато повсюду валялся хлам, как будто вынутый из карманов беспризорника: осколки цветного стекла, моток веревки, старые номера газет, резиновый пожеванный мячик и — отвратительно — дохлая мышь. На небольшой черной ученической доске висело несколько фотографий преступников, в углу мелом было криво накорябано ругательное слово и изображен довольно подробный рисунок фаллоса. Доктор недовольно покосился на поверхность письменного стола, за которым приходилось ютиться, и брезгливо отодвинул сверток промасленной бумаги с остатками обеда. Нехотя вернулся к чтению, но мальчишеские неаккуратные буквы как будто снова призывали головную боль. — Нет, это решительно невозможно терпеть, — наконец не выдержал Арсений. Сверток жирной бумаги со всем его содержимым отправился в мусорное ведро. Из потревоженного кулька донесся запах рыбы и прогорклого масла. — Мерзость какая, — Арсений с трудом сдержал рвотный позыв и отвернулся. Вслед за свертком в корзину последовали мелкие обрывки, крошки — все, что мозолило глаз и раздражало самим своим существованием. Через пару минут стол был чист, не считая письменного набора, злополучного отчета о вскрытии и фотографии улыбающейся женщины с добрыми морщинками в уголках глаз — ее Арсений предусмотрительно аккуратно отставил в сторону. Тупая боль притихла. Доктор обвел взглядом комнату в поиске чистых листов бумаги. Листы нашлись на полу, в опасной близости от какой-то подозрительной лужи возле двери. Прошел час. За окном в синеющей темноте по одному вспыхнули оранжевые пятна уличных фонарей. Закончив выводить аккуратным почерком последние строки (здесь записи Вани особенно пестрили эмоциональными кляксами), Арсений ощутил легкую гордость, пробивающуюся теплом сквозь сырой озноб. Погляди-ка: выполнил работу на отлично после бессонной ночи, абсолютно унизительной сцены с начальством и легкой травмы головы. Впрочем, его отец вряд ли посчитал бы это достойным поводом для похвалы. Мысль об отце снова сжала ледяной рукой все внутренности. Работа хорошо прогоняла тоскливые образы, но она всегда заканчивалась, а вместе с ней - и приятное забытье. Арсений подумал о болеутоляющих и с тоской поморщился, вспомнив про скудные запасы бывшего врача дивизиона. Уместно ли будет послать кого-нибудь из бобби к аптекарю? Или для него, еще пару часов назад сидевшего в каземате, это будет чересчур? Размышления над дилеммой полицейско-тюремного этикета прервала распахнувшаяся дверь. В кабинет мрачной тучей вплыли Шастун и Макар. Сержант тут же мешком плюхнулся на скамью. — Помяните мое слово, завтра он найдется в помойной яме на задворках какого-нибудь ссаного дешевого паба, — устало пробасил Макар, расстегивая пару пуговиц на тугом синем мундире. Шастун скривился, сгреб резиновый мячик с полки и задумчиво ударил им о стену, оставив на полосатых обоях едва заметное темное пятно. Мячик отскочил обратно в руку инспектору. — Нет времени ждать. Возьми парней и прочешите все в округе от Леман-стрит до Лаймхауса. Он нужен мне здесь, в любом виде. — Есть, сэр, — вздохнул сержант, потер шею, поднялся обратно и тяжело потопал к выходу, наступая в подозрительную лужу и бормоча под нос нехитрые проклятия в адрес всего преступного мира Лондона и внеурочной работы. — Вы не нашли Дороха? — разочарованно отвел глаза Арсений. Раньше он никогда особо не был заинтересован в успехах лондонской полиции, но теперь прозябать лишние дни в Ист-Энде из-за чужой некомпетентности ему вовсе не хотелось. — Нет, — коротко ответил Шастун, продолжая методично бить мячиком о стену. — И его жена не знает, где он? — Не знает. — А как насчет… — Вам нечем заняться? - инспектор раздраженно взглянул на Арсения и внезапно промахнулся. Мячик отскочил от стены, пролетел мимо руки и ускакал куда-то за стол. - Мне казалось, вас назначили дивизионным врачом, а не помощником детектива. — Прошу, отчет врача, — Арсений снисходительно протянул инспектору два листа, исписанных аккуратным убористым почерком. Шастун скептически вздернул бровь, будто ожидал увидеть вместо короткого заключения по меньшей мере пару томов словаря Уэбстера. — Это все? — инспектор покрутил в руках отчет. Арсений задохнулся от возмущения. — Если вам нужен роман Диккенса, советую обратиться в Клуб писателей. Я оперирую только четкими научными фактами и не трачу время на пустое словоблудие. Шастун покосился на письменный стол за спиной Арсения, выделяющийся теперь неприличной чистотой на фоне остальной комнаты, но промолчал. Вернулся взглядом к отчету, быстро пробегая глазами по строчкам. — Это что такое? — он тыкнул худым длинным пальцем в середину листа. — «Причина смерти». Это по-латыни, — презрительно произнес Арсений, демонстративно отвернувшись к окну. — Ну так и пишите, нормальным языком, — раздраженно бросил Шастун, взял со стола ручку, зачеркнул непонятное слово и добавил сверху пояснение. Арсений покосился через плечо — почерк у инспектора оказался на удивление ровным. Шастун перелистнул лист отчета и снова остановился. — Что за плоский предмет? — Откуда мне знать? Я врач, а не специалист по орудиям, пригодным для кровопролития. У вас есть подробнейшее описание раны — вам этого мало? — закатил глаза Арсений. — Да мои парни и слов таких не знают! Как я им объясню, что искать? — Лопата, кусок листового железа, шутки вашего сержанта — довольны? Или мне вам картинку нарисовать? — В другой раз нарисуйте, от вас не убудет, — мрачно буркнул Шастун. — Опилки в волосах? Уверены? Арсений вздернул подбородок, скрывая за надменным жестом новую волну негодования. Он стоически переносил сомнения в его профессионализме от старших коллег, умудренных опытом хирургов, врачей с многолетним опытом. Но уж никак не от какого-то полисмена из восточного Лондона, который не отличит тупой конец скальпеля от острого. — Я бы смог обнаружить куда больше, если бы не приходилось работать в таких ужасных условиях. Ни воды, ни света, ни мало-мальски приличных инструментов! — Арсений повысил голос. — Если бы я занимался осмотром в своей секционной… — И не мечтайте, — тут же осадил его Шастун. — От вас нужно было узнать причину смерти — вы это сделали. — Полное вскрытие может дать куда больше информации, — упрямо не сдавался Арсений. Его не покидало ощущение, что у него вырвали из рук интересную книгу. — Больше информации не требуется, — жестко проговорил Шастун и поднял глаза, — Оставьте барышню в покое, хватит с нее. — Да какая разница, она все равно уже мертва! — всплеснул руками Арсений и сразу понял, что сболтнул лишнего. Глаза инспектора тут же сощурились, в них загорелись уже знакомые зеленые искры. — Вы на сегодня свободны, доктор, — отрезал Шастун. — Жду вас завтра в семь утра в участке. Арсений обвел глазами комнату, пытаясь найти убедительные аргументы для дальнейшего спора. Но забитый хламом кабинет угрюмо молчал, будучи полностью на стороне хозяина. Арсений подхватил под мышки саквояж, отозвавшийся печальным звяканьем, вздернул нос и молча направился к выходу. Открытая дверь запустила в кабинет гулкий гомон из холла участка. За спиной послышался недоуменный приглушенный возглас: — Блять, а где мой обед? Арсений аккуратно закрыл за собой дверь и направился к выходу, настолько быстро, насколько ему позволял плотный сюртук и увесистый саквояж в руке.

***

Дом на Харли-стрит покоился в темноте, будто замерев в мрачном ожидании своего хозяина. Арсений потянул дверь — в конце коридора мелькали всполохи света из гостиной. Из темноты послышались торопливые шаги. — Хвала небесам, — мягкий свет газового рожка осветил взволнованное лицо показавшегося из комнаты Матвиенко. Камердинер выглядел не лучше самого Арсения: явно тоже не спал в тревожном ожидании. — Я уже не знал, что и думать. Когда этот здоровяк подошел, а я и крикнуть не могу, а потом твой профессор… и я… и он — «да ты разбудишь тут всех, дурак», а мне куда деваться? А потом он уехал, сказал ждать тебя дома, и вот... — сбивчиво объяснял Матвиенко. — Ты молодец, — перебил его Арсений, пытаясь вложить в свои слова окутавшее его тепло. — Я бы без тебя совсем пропал. Матвиенко облегченно выдохнул и крепко обнял молодого хозяина, по-отечески похлопав его по спине. Тот вздрогнул от неожиданности, но тут же улыбнулся, положив руку на голову камердинера. — Тебе стричься уже пора, — отметил Арсений. — А тебе помыться. Прикажу согреть воды, — отстранившись, вернулся к прежнему уютному ворчанию Матвиенко. — От тебя несет свинарником.

***

Горячая ванна творила чудеса. Заледеневшие пальцы оттаивали, липкий озноб, сковавший сердце, растворялся в воде вместе с тоскливыми мыслями. Если отсечь эмоции, из любой ситуации можно извлечь выгоду. В семье Арсения этим искусством владели в совершенстве. Он мысленно разложил перед собой обстоятельства своего положения, глядя на игру света на ручке отполированного медного кувшина рядом с ванной. Сколько ему придется прозябать в Уайтчепеле? На какой срок растянется расследование? Месяц? Два? Инспектор на совсем уж конченного идиота похож не был, но и оптимизма интеллектом не внушал. Не говоря уже о поистине ослином упрямстве. Арсений раздраженно щелкнул пальцами по воде. На стене напротив веером рассыпались следы брызг. А с другой стороны — девушка. Его нераскрытая загадка, недочитанная книга, надкушенное яблоко. В голове снова всплыла ускользнувшая догадка. Работа в госпитале исправно бросала вызов его стойкости, ловкости, терпению, но вот логике и анализу, с годами — все реже. Если бы только ему дали вскрыть тело… В памяти вдруг всплыли слова профессора: «Похоже, с мертвыми вам интереснее». Но мертвые и впрямь умели рассказывать истории. Может, ему еще удастся уговорить инспектора? Раздался стук в дверь. Матвиенко протиснулся в проем с охапкой полотенец и несколькими конвертами. — Пришли письма. Будешь читать? — поинтересовался он. Арсений увидел среди конвертов один со знакомым почерком и молчаливо кивнул — слова стали горьким комом в горле. Насухо вытерев руки, он вскрыл письмо. Его отправитель явно не привык размениваться на душевные приветствия. «Я с великим сожалением читал твое последнее послание. Надеюсь, оглушительный defectum в анатомическом театре станет для тебя назиданием и не превратится в помеху в будущей карьере. Не устану повторять: живот, грудная клетка и мозг навсегда заперты для мудрого и гуманного врача. Прискорбно узнать, что эти мои слова в свое время не возымели ровным счетом никакого эффекта. Ты можешь наивно полагать, что молодость — время для проб и ошибок, но репутация медика в глазах достойного общества сравнима в хрупкости с тонким фарфором. Твоя унизительная грязная специальность и без того не делает чести нашей семье. Не разочаровывай меня еще больше. В воскресенье тебя не было в церкви. Твоя мать ждет объяснений». Вместо подписи в конце письма красовалась затейливая монограмма — «СП». Арсений сдержал порыв опустить лист бумаги в воду и осторожно отложил письмо на туалетный столик. Рука дрожала. Интересно, а что бы сказал отец, увидев Арсения сегодня в Уайтчепеле? В подвале полицейского участка. На вскрытии чуть ли не с плотницкой пилой наперевес. Впрочем, слухи о его оглушительном карьерном падении все равно рано или поздно доползут до Аскота. Проблеск оптимизма от предстоящего дела погас так же быстро, как и вспыхнул. Вода в ванной неприятно остывала. Часовая стрелка едва доползла до цифры десять, когда Арсений без сил рухнул на кровать. Больше всего хотелось забыться мертвым сном на несколько дней. Но завтра придется тащиться в эту полицейскую дыру, будь она проклята. Как же хочется спать… Он враждебно взглянул на бумагу и чернила на письменном бюро и уронил голову на подушку. Сил больше не осталось. Он напишет отцу завтра.