Грех любить тебя.

Сынмин сидел на скамье, освещённой одиноким фонарём, и мелкими движениями теребил край старой серой кофты под курткой, словно цеплялся за неё, чтобы не развалиться окончательно. В воздухе висел терпкий запах мокрого снега и железа, улица вокруг казалась вымершей, как будто даже ветер не хотел оставаться в этом месте, продувая насквозь дрожащие кусты и ржавые заборы. Сынмин смотрел в тёмную трещину между плитами на тротуаре, не решаясь поднять голову, не решаясь посмотреть, как именно обернулась эта встреча, которую он выстрадал долгими бессонными ночами. Он пришёл сюда не случайно, он знал, что это район Джисона, знал, что это глупо, опасно, унизительно, но в груди что-то хрустело при каждом вдохе, требуя ответов, и эта боль была куда страшнее страха перед тем, что могло случиться. Он хотел спросить — зачем тогда Джисон сказал, что ему жаль, хотел — чёрт бы его побрал — попросить прощения за то, что убежал, не дослушав, что прятал глаза, когда надо было остаться. Ему казалось, что его собственные мысли гремят, как битое стекло в кармане, раня каждую клетку. И когда он увидел хромающую фигуру в нескольких метрах от себя, его сердце на мгновение остановилось, а потом рухнуло вниз, в самую глубину холодного живота. Джисон. Его можно было узнать даже в полумраке: характерная походка, только теперь ещё более скованная, лицо подбитое, ссадины на скулах, порванная куртка — весь измученный, как будто сшитый из боли. Сынмин инстинктивно опустил глаза, уставившись на свои старые ботинки, на потёртые шнурки, на грязный лёд, потому что страх, стыд и что-то, похожее на тоску, ударили в голову разом, не оставив сил. Но когда рядом на скамью тяжело опустился Джисон, выдохнув, как будто ему с силой выбили воздух из лёгких, Сынмин всё-таки поднял на него взгляд — короткий, испуганный, предательски дрожащий. Джисон молчал, глядя вперёд, будто пытался разглядеть сквозь ночь ответ на какой-то свой внутренний вопрос, и в этом молчании было больше смысла, чем в тысяче криков. Его руки дрожали. Сынмин украдкой заметил кровь на костяшках, ссадины, как линии на старой карте, проведённые чьей-то злой рукой. Он сам был не лучше: лицо саднило, губа распухла, пальцы едва сгибались от боли, но ему вдруг стало страшно — страшно не от побоев, не от темноты, не от хулиганов, а от того, насколько пусто стало внутри. Как будто кто-то вынул его сердце и оставил только оболочку. — Ты чего тут забыл? — хрипло спросил Джисон, не поворачивая головы. Голос его был низким, будто изломанным о собственное горло, и в этих словах слышалась и злость, и усталость, и что-то ещё, тяжёлое, вязкое, чему Сынмин боялся дать имя. Он сжал ткань кофты покрепче, будто только она могла удержать его на месте. — Просто гулял, — соврал он, зная, как убого звучит эта фраза, зная, что Джисон никогда не поверит. Джисон тихо рассмеялся — короткий, сухой смешок, в котором не было ни веселья, ни злости, только обида, похожая на ржавчину. Он наклонился вперёд, опираясь локтями на колени, словно в любой момент мог просто рухнуть лицом в грязный снег, но удерживал себя какой-то последней нитью. — Придурок— пробормотал он и наконец повернулся к нему. Его глаза, обычно тёмные, как омут, теперь были усталыми, затуманенными, но полными чего-то такого, что резало Сынмина изнутри. Сынмин опустил голову, прикусив разбитую губу, чтобы не сорваться. Он хотел закричать, хотел сказать «я пришёл к тебе, потому что не мог больше терпеть эту проклятую тишину», хотел признаться в том, что каждую ночь прокручивал в голове их разговор, где Джисон, сжав кулаки до белизны костяшек, всё-таки прошептал «жаль», прежде чем отвернуться. Но он промолчал. Он был трусом. И он знал это лучше всех. — Почему ты тогда написал именно мне? — вдруг спросил Джисон. Его голос был тише, опаснее. Сынмин снова не ответил сразу. Вдохнул морозный воздух, полный запаха снега и старого асфальта, который будто впитал в себя всю грязь этой улицы. Его пальцы невольно скользнули по ткани куртки, нащупали зашитую дырку — старую, как и его собственные страхи. — Потому что... потому что никто другой бы не пришёл, — наконец выдохнул он, сам поражаясь, как мерзко звучит эта правда. Джисон молчал, только дыхание его стало чуть тяжелее, грубее. Сынмин краем глаза увидел, как вздулись жилки на его руках, как дрожат плечи, едва заметно. Словно ему хотелось сказать что-то — страшное, дикое, настоящее — но он сдерживал себя, сжимая зубы до скрежета. — А ты ведь мог не прийти, — глухо добавил Сынмин. — Мог проигнорировать. — Мог, — коротко бросил Джисон. И снова тишина опустилась между ними — вязкая, глухая, наполненная всем тем, о чём они не могли и не умели говорить. Где-то вдали проехала машина, на миг разметав свет фар по обледенелой улице, подсветив их силуэты: два мальчишки, побитые, поломанные, слишком уставшие для своих лет. Джисон чуть привалился к спинке скамьи, запрокинул голову назад и прикрыл глаза, а Сынмин смотрел на него украдкой, изучая каждую черту: трещину на брови, ссадину на скуле, сбитые костяшки. И ему хотелось закричать от того, как сильно он его любил. Хотелось закричать, а потом забиться в самый тёмный угол этого мира, потому что было ясно: Джисон не должен был быть здесь, не должен был приходить за ним, не должен был спасать его. Всё в этом было неправильно. Всё в этом было больно. — Ты всегда был идиотом, — вдруг сказал Джисон, почти нежно, с той странной усталой теплотой, которая бьёт по сердцу сильнее любого крика. Сынмин кивнул. Даже не стал спорить. Да, идиот. Иначе зачем бы он сейчас сидел здесь, на промёрзшей скамье, рядом с человеком, который однажды называл его "ошибкой", а потом — с разбитым голосом — просил прощения? — У тебя кровь, — выдохнул он вместо ответа, заметив алую полоску на шее Джисона. Тот фыркнул, будто хотел сказать: "плевать". Но потом всё-таки достал из кармана старую перчатку и вытер шею, оставив размазанный след на коже. Сынмин сжал губы, чтобы не сказать что-то глупое — что-то вроде "позволь помочь", "позволь остаться", "позволь любить тебя хоть издалека". — Почему ты тогда сзади школы... — Джисон замолчал, будто сражаясь с самим собой, а потом, пересилив себя, всё же закончил. — Почему ты тогда смотрел на меня так, будто я... будто я урод? Голос его сорвался на последнем слове, и Сынмин сжал кулаки, вбитые в карманы куртки, до боли в костях. Он хотел сказать, что никогда так не смотрел. Что смотрел иначе. Что смотрел так, как смотрят на чудо. Но вместо этого тихо ответил: — Я смотрел на себя. И снова — тишина. Только ветер, только редкий хлопья снега, словно сама зима плакала за них обоих. Джисон повернулся к нему, коротко фыркнув, будто не выдерживая тяжёлого молчания, и, криво усмехнувшись сквозь разбитую губу, сказал с хрипотцой в голосе: — Думал, скажешь что-то вроде: «Ты и так урод». Ведь я, чёрт побери, самый ублюдский урод, верно? Голос его был натянутым, как ржавый трос, готовый лопнуть от одного лишнего слова. Сынмин вздрогнул от его голоса, от его ухмылки, от того, как в этих словах звучала усталость, отвращение к себе самому и какая-то странная, плохо спрятанная боль. Он не поднял взгляда, боясь увидеть в глазах Джисона то, что всегда пугало больше побоев — равнодушие. Он только сжал в кулаке ткань кофты ещё сильнее и тихо, почти шёпотом, но достаточно ясно, чтобы каждый звук, каждое дрожание гласной впилось в холодный воздух, сказал: — Я не говорю так... потому что люблю тебя. Слово, едва слетевшее с его губ, будто раскололо вокруг них лёд. Джисон замер, будто его ударили — глаза расширились, дыхание на миг сбилось, и дрожь прошлась по телу, как по натянутой струне. Он знал. Он всегда знал — от Чонина, от намёков, от взглядов Сынмина, полных безнадёжности. Но слышать это... слышать от него самого, здесь, под чёртовым грязным фонарём, когда снег падал так же безучастно, как когда-то он сам смотрел на Сынмина — это было чересчур. — Какого хрена ты несёшь... — прохрипел Джисон, морщась, будто от физической боли. Он не думал, не планировал — просто рывком схватил Сынмина за ворот куртки, потянул на себя, заставляя посмотреть ему прямо в глаза. Его пальцы были холодными, цепкими, как стальные крюки, сжимающие ткань. Он был измотан, истощён, но в этот миг будто черпал силы из ярости, из отчаянья, которое невозможно было утаить. Глаза Джисона, обычно равнодушные и колючие, сейчас горели — не злобой, не презрением — чем-то другим, чем-то гораздо более страшным. — Никогда, слышишь меня, никогда не говори это вслух! — сдавленно прошипел он. Сынмин вздрогнул всем телом, будто от удара током. Он знал. Конечно знал. Знал, что Джисон не изменился, что всё его спасение — это просто акт мимолётного сожаления или, может, глухого чувства долга. На что он надеялся? Что за одну ночь кто-то, вроде Джисона, вдруг перестанет ненавидеть его? Что всё можно будет смыть снегом и болью? Наивный дурак... Джисон, словно не выдерживая этого взгляда — виноватого, влюблённого, полного тишины и отчаянья — дал Сынмину подзатыльник. Не сильно, скорее как жест отчаяния, как беспомощная попытка разорвать эту цепь, которая всё сильнее обвивала его вокруг шеи. Сынмин, будто подкошенный, ещё сильнее опустил голову, уткнувшись взглядом в грязный снег, и губы его задрожали, хоть он и пытался удержать выражение лица спокойным. Они сидели молча. Холод вонзал свои иглы в каждую открытую часть тела, пробирался под одежду, обжигая лёгкими укусами. Фонарь гудел, машины где-то вдалеке лениво рычали, редкие прохожие торопились, не поднимая глаз. Мир вокруг был равнодушен к ним, как всегда, и только тяжёлое дыхание Джисона да редкие всхлипы, которые Сынмин тщетно пытался задавить, заполняли пространство между ними. — Почему ты здесь был? Скажи правду, я не глупый, — вдруг спросил Джисон, голос его стал ниже, грубее. Сынмин, не поднимая головы, выдавил: — Я же говорил, я посто гулял. Джисон усмехнулся коротко, горько. — В этом районе? Ночью? В такую сраную погоду? Сынмина сразу съёжился, будто лишившись единственной точки опоры. Джисон откинулся на спинку скамьи, закрыл глаза, будто пытался успокоить бешено стучащее сердце, а потом заговорил снова: — Ты пришёл ко мне. Хотел что-то сказать, да? Сынмин молчал. Руки его дрожали так сильно, что он спрятал их в карманы куртки. Что он мог сказать? Что скучал? Что изводил себя мыслями о нём? Что хотел, чёрт возьми, попросить прощения за то, что тогда, на лестнице, сбежал, не дослушав? Что хотел сказать: «Я всё ещё люблю тебя», даже если тот смеялся ему в лицо? Нет. Он не мог. Джисон повернул голову, смотря на него из-под полуприкрытых век. Ветер взметнул снежную пыль вокруг их ног, окутывая их белым маревом. — Сынмин, — тихо сказал он, — скажи мне правду. Тот сглотнул комок в горле, не в силах сразу найти слова. И когда заговорил, голос его был натянутым, как тонкая струна на грани разрыва: — Я... — Сынмин вздохнул, закусил губу так сильно, что почувствовал вкус крови. — Я хотел спросить... Что ты тогда имел в виду, когда сказал, что тебе жаль. Джисон застыл. Снег, что падал на его волосы, таял, оставляя мокрые следы на висках. Казалось, что между ними снова пролегла пропасть, наполненная всем, что они не сказали, всеми ранами, что нанесли друг другу. — Забудь, — хрипло бросил Джисон, опуская взгляд. Сынмин тихо засмеялся, больше на выдохе, чем на самом деле. Конечно. Всё как всегда. Не сейчас. Никогда. Он снова забыл, зачем пришёл. Как дурак. Как мальчишка, который каждый раз верит, что если сильно постараться, кто-то, вроде Джисона, сможет любить. Джисон встал со скамьи, тяжело опираясь на спинку, как старик. Его пальцы были порезаны и опухли от побоев, губы лопнули от холода и крови, но он всё ещё держался — гордый, упрямый, до безумия знакомый. Он протянул руку к Сынмину, коротким жестом. — Пошли домой. Голос его был хриплым, но уже без той злости. Сынмин поднял голову, увидел, как снег ложится на плечи Джисона, как его глаза смотрят куда-то сквозь него, туда, где нет боли. Они шли молча сквозь ночной снегопад, оставляя за собой две неуклюжие полосы на тротуаре — две искалеченные, запутавшиеся души, которые даже сейчас не могли сказать вслух того, что на самом деле хотели крикнуть миру. Джисон шёл, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, словно каждое движение оборачивалось мучительным стоном, захлебнувшимся где-то в горле. Сынмин шёл рядом, молчаливый, скованный, будто страх и жалость сковали его пальцы железными оковами. Он видел, как дрожит плечо Джисона при каждом шаге, как тот, стиснув зубы, из последних сил держится на плаву, не позволяя себе ни стона, ни жалобы, словно гордость была для него дороже самой жизни. Сердце Сынмина дрожало в унисон его шатким шагам. На секунду он забыл о своём страхе, о своих обидах, вытянул руку вперёд и осторожно, словно прикасаясь к живому пламени, взял Джисона за локоть, предлагая свою поддержку. — Оставь, — голос Джисона был хриплым, обожжённым, будто каждое слово давалось ему через боль. Он оттолкнул руку Сынмина с неожиданной резкостью, словно прикосновение обожгло ему кожу. Сынмин, не отводя взгляда, тихо выдохнул, с трудом проглотив комок в горле. — Я просто хочу помочь, — его голос прозвучал так тихо, что в ночной тишине он показался едва уловимым вздохом. Джисон на секунду замер, будто внутри него шла невидимая борьба, прежде чем он сдался, тяжело выдохнул сквозь зубы и, не говоря больше ни слова, позволил Сынмину идти рядом. Они брели в сторону дома Джисона, оставляя за спиной тёмные улочки, мерцающие жёлтым светом фонарей, обрывающихся где-то в дымке ночного воздуха. Особняк появился перед ними внезапно, словно вырос из земли: громадный, величественный, строгий. Его острые крыши резали небо, словно упрямо стремились вырваться к звёздам, а мраморные колонны сияли в лунном свете. Сынмин смотрел на него без удивления; в его жизни было достаточно роскоши, чтобы такой дом не выбил бы из равновесия. Только Джисон этого не знал. Для него Сынмин был ничтожеством, случайной тенью на обочине его дороги. Они не подошли близко — слишком опасно. Вдали, за окнами, горел свет — могло быть замечено любое движение. Сынмин чувствовал это напряжение, как зверь чувствует запах крови. Они свернули за угол, к небольшому магазину, где у стены стояла одинокая скамейка, полусломанная, забытая всеми, как и двое парней, что теперь на ней сидели. Джисон вытащил телефон, пальцы его дрожали, нажимая на экран. Его губы были крепко сжаты, лицо — бледное, высеченное страданием и усталостью, а глаза опущены, как у солдата, вернувшегося с войны. Несколько минут они сидели в молчании, каждый погружённый в свои мысли, пока тишину не нарушили быстрые лёгкие шаги. Появилась она — стройная девушка с короткими каштановыми волосами и мягкими чертами лица. В руках у неё была маленькая аптечка и бутылка воды. Она улыбнулась, тёплой, по-доброму чуждой улыбкой, и остановилась перед ними. — Ты Джисона друг? — спросила она, обращаясь к Сынмину, пока доставала бинты и антисептики. Голос её был лёгким, будто прикосновение утреннего ветра к щеке. Сынмин замер. Кто она? Почему она здесь, так заботливо склонившись над Джисоном? Мысли роились, как осиное гнездо, но он кивнул, не зная, что сказать. — Меня зовут Чанхья, — представилась девушка, осторожно обрабатывая ссадины на лице Джисона. — Я его… невеста. Слово "невеста" вонзилось в грудь Сынмина, как нож, медленно и жестоко. Он не сразу понял смысл услышанного, словно разум отказался принимать эту реальность. Невеста? У Джисона? В груди всё оборвалось, пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Сынмин почувствовал, как горло сжало судорогой. Но он молчал, не смея спросить, не смея показать, что услышанное больнее любого удара. Чанхья, кажется, ничего не заметила. Она даже ему помогла, обработала его порезы с той же лёгкой заботой, что и Джисону, хотя Сынмин чувствовал себя пустым, как высушенная скорлупа. После недолгого молчания она ушла, попрощавшись мягким взглядом, оставив после себя только запах лаванды и едва уловимый след чужой жизни. Когда шаги девушки стихли, Сынмин не смог больше молчать. Его голос дрожал, как натянутая до предела струна. — Ты… счастлив с ней? — спросил он, даже не поднимая глаз. Джисон молча смотрел вперёд, куда-то в темноту ночи, словно и сам искал ответ в густом воздухе. Потом медленно, с горечью в голосе, сказал: — Это не я решал. — Он усмехнулся криво, словно над собственной судьбой. — Отец решил. Всё он. А я… Я вообще не хочу об этом говорить. На этом разговор был окончен. Джисон встал, пошатываясь, будто тяжесть жизни давила на плечи с удвоенной силой. Он бросил через плечо: — Иди домой, Сынмин. И пошёл, оставляя после себя только глухую боль, запах крови и несбывшиеся мечты, разбившиеся о реальность, как стеклянная посуда о камень. Сынмин остался сидеть на скамейке, сжав руками колени, чувствуя, как внутри него расползается пустота. Сердце билось глухо, тяжело, как заблудившийся зверь в клетке. Он смотрел вслед уходящему Джисону и думал, что, может быть, лучше было бы никогда не знать, никогда не надеяться. Что любовь — это не счастье. Это наказание.

***

Труп лежал неровно, будто потерянная кукла на старом чердаке: глаза, смотрящие в никуда, рот приоткрыт в последней беззвучной попытке оправдаться перед тем, кто давно уже не желал слушать. Минхо стоял над ним, тяжело дыша сквозь густой, душный воздух подпольной базы, где пахло пылью, потом и железом. Кровь, алая, как закат перед бурей, медленно растекалась по полу, впитываясь в трещины между плитками, словно сама земля требовала платы за предательство. Он не дрожал, не морщился, не испытывал ни жалости, ни отвращения — только пустоту, похожую на стеклянную оболочку, что держалась на честном слове и сухой дисциплине. Минхо спокойно достал из внутреннего кармана влажную салфетку, не спеша стер кровь с тыльной стороны ладони, потом с лица, действуя методично, почти лениво, как человек, убирающий пыль с мебели в давно забытом доме. Он даже не смотрел на убитого — в этом не было нужды. Человек, осмелившийся предать отца, чуть было не слил важные данные конкуренту, и его судьба была решена задолго до того, как он выдохнул последний раз. Минхо просто стал рукой, приведшей приговор в исполнение. Закончив, он бросил салфетку на мертвое тело, будто последнюю, окончательную насмешку, и коротким движением пальцев дал сигнал. В углу тени зашевелились — двое молчаливых подручных в темной одежде, лица спрятаны под капюшонами. Они быстро и аккуратно начали прибирать последствия. Минхо же, не оборачиваясь, двинулся к выходу, его шаги глухо отдавались в коридорах базы, вычищенной до стерильности, но всё равно насквозь пропитанной кровью и страхом. На улице его ждала машина — черный, отполированный до зеркального блеска словно сама тьма решила принять форму и служить ему. За рулем сидел Чан. Его всегда невозможно было спутать ни с кем: волосы чуть взъерошены, будто он только что проснулся и лениво провел рукой по голове; руки уверенно лежали на руле, а на губах играла слабая, почти незаметная улыбка — та самая, от которой Минхо иногда хотелось вывернуть душу наружу. Он открыл переднюю дверь и молча плюхнулся на сиденье, тяжело выдохнув. Прежде чем он успел застегнуть ремень, Чан уже наклонился к нему, небрежно схватил его за руку и мягко, но настойчиво провел пальцами по запястью, будто проверяя: всё ли на месте, ничего не сломано, никакие призраки не увязались за ним следом. — Как прошло? — спросил он, голос его был тихим, почти ленивым, но в глубине интонации звенело напряжение, такое тонкое, что его можно было почувствовать только кожей. Минхо хмыкнул, уронив голову на подголовник. — Миссия выполнена, сэр, — с сарказмом протянул он, зарывшись лицом в ладонь. — Можешь мне медаль выдать. Желательно шоколадную. Чан тихо рассмеялся, сжал его пальцы крепче. — Шоколадную медаль? Серьезно? — Он скосил на него глаза, полные ленивой насмешки. — Ты только что прибрал крысу, а теперь просишь сладкого, как ребенок после больницы. — Ага, я заслужил, — пробормотал Минхо, сквозь пальцы ловя его взгляд. — Ты знаешь, как трудно не прикончить их всех сразу? — Да ладно тебе, ты был безупречен, как всегда. — Чан отпустил его руку, но по инерции ещё пару раз коснулся запястья, словно не мог просто так оторваться. — Хотя признаюсь, ты выглядишь так, будто тебе бы не помешала ванна. Или экзорцист. Минхо усмехнулся сквозь усталость. — Лучше сначала ванна. Потом экзорцист. Потом, может быть, обнимашки. — Ну, обнимашки у нас в пакете "премиум", знаешь ли, — Чан поднял бровь и включил двигатель. Машина мягко рванула с места, утопая в ночной темноте, где город светился словно рой светлячков. Путь до дома занял не больше двадцати минут, но для Минхо каждая секунда казалась вечностью. Он сидел, вжавшись в кресло, чувствуя, как вся усталость, притупленная адреналином, теперь давила на плечи бетонной плитой. Он украдкой смотрел на Чана — на его профиль, на линию челюсти, на сосредоточенные глаза, в которых не отражалось ничего, кроме дороги и — возможно — него самого. И именно в такие моменты он особенно остро чувствовал, насколько две его жизни различны: в одной — холодные приказы, кровь на руках, безжалостная необходимость быть машиной для убийств; в другой — тепло чужих пальцев на запястье, легкий смех, невозможная мечта о том, что можно быть кем-то большим, чем просто оружием. Когда они припарковались у дома Чана — скромного на вид, но внутри больше напоминающего крепость, обложенную тишиной, — он не сразу выбрался из машины. Просто сидел, уставившись в темноту перед собой, чувствуя, как мысли медленно вязнут в тумане. Чан выключил зажигание, повернулся к нему. — Ты в порядке? Минхо кивнул, не особо уверенно. — Слушай, я не часто говорю это, но... — вдруг сказал он, голосом хриплым от усталости и чего-то ещё, более хрупкого. — Спасибо, что всегда ждёшь меня. Чан пожал плечами, будто это не стоило даже разговора. — Ты сам знаешь. Мне надо удостовериться, что моё оружие в порядке. — Он подмигнул, пытаясь разрядить обстановку. Минхо усмехнулся, но его сердце болезненно сжалось. — Оружие... да уж, романтично. — Могу называть тебя моим "маленьким арбалетом", — тут же вставил Чан, вызывая у Минхо сдавленный смешок. — О, только попробуй, и я официально подам в отставку, — Минхо вылез из машины, бросив ему через плечо кривую улыбку. Чан вылез следом, подошёл ближе, его пальцы легко скользнули по спине Минхо в мимолетном жесте, который мог бы сойти за случайность, если бы не задержка на долю секунды дольше, чем нужно. — Сначала ванна, потом обнимашки, потом шоколад, — шепнул он, слишком тихо, чтобы это мог услышать кто-то ещё. И на какой-то нелепый, отчаянный момент Минхо позволил себе поверить, что за стенами, за приказами и за кровью действительно может быть что-то ещё. Что-то, ради чего стоит возвращаться. Когда дверь за ними захлопнулась с глухим щелчком, смахивающим последние отголоски улицы, они почти синхронно скинули тяжёлые кожаные куртки и сбросили обувь, как будто стремились поскорее освободиться от всего грубого и холодного, что принесло с собой это промозглое утро. Минхо молча кинул куртку на вешалку, даже не удосужившись поправить её аккуратно — странная небрежность для того, кто ещё полчаса назад с хирургической точностью решал судьбы людей. Чан, едва сдерживая улыбку, наблюдал за ним краем глаза, как за капризным мальчишкой, которому позволено всё, потому что за его плечами — слишком много крови, слишком мало сна и слишком пусто в груди. Вздохнув, он кивком указал в сторону ванной, и Минхо, не проронив ни слова, направился туда, тяжело ступая, словно земля сама сопротивлялась его шагам. Пока вода тонкой, почти прозрачной струйкой набиралась в массивную чугунную ванну, шум её заполнял пространство мягким, успокаивающим гулом, за которым можно было спрятать собственные мысли. Минхо молча начал стягивать с себя одежду, движение за движением, методично, без спешки, будто каждую вещь он снимал вместе с кусочком той злости, которая застряла в костях после миссии. Чан тоже скинул футболку через голову, хлопнув тканью о край корзины для белья, а затем, с ленивой улыбкой, посмотрел на Минхо так, будто увидел его впервые — с той самой странной, нечестной нежностью, которая заставляет тебя прикусывать губу, лишь бы не сказать что-то слишком настоящее. — Замёрз? — спросил он тихо, почти шёпотом, потому что в таких моментах громкий голос кажется лишним, как крик в храме. Минхо не ответил, только покосился на него с ухмылкой, в которой пряталась вся его усталость, весь цинизм, что он натянул на себя как старую куртку, чтобы не показаться слишком живым. Чан сделал шаг ближе, обнял его за голую талию, прижал к себе, и пока Минхо не пытался вывернуться, быстро наклонился и поцеловал его в губы — с той самой осторожностью, с какой пьют ледяную воду после долгого дня в пустыне. Поцелуй был неловким и слишком тёплым для этой стерильно-белой комнаты, пахнущей мылом и усталостью, но в нём была какая-то отчаянная искренность, как в письме, которое ты пишешь ночью и боишься отправить утром. Минхо не сопротивлялся. Он стоял, позволял Чану держать его, позволял себе не быть сильным хотя бы эти несколько секунд. Его пальцы сжались на плечах телохранителя, как будто он пытался удержаться в этом зыбком моменте, прежде чем реальность снова накроет их обоих ледяной водой своих забот. Шум воды внезапно вырвал Минхо из этого странного оцепенения. Он скосил глаза в сторону ванны и заметил, что вода уже почти переливается через край. С тихим ругательством, почти ласковым по интонации, он оттолкнул Чана, тот смешно споткнулся о собственные штаны, всё ещё с полудурковатой улыбкой глядя на Минхо, и выключил кран. — Придурок, — бросил Минхо с наигранной раздражённостью, и Чан, ничуть не обидевшись, только хмыкнул в ответ: — Сам такой. Они залезли в воду почти одновременно, словно договорившись без слов. Горячая вода обняла их тела, стирая усталость с кожи и будто бы смывая следы чужой крови, впитавшейся в память. Минхо опустился первым, его спина скользнула по прохладной поверхности ванны, пока он не устроился полулёжа, вытянув ноги. Чан плюхнулся следом, подняв волну, которая лениво плеснулась через край, но никого это не заботило. Мир сузился до размеров этой ванной, этих двух тел, этой усталой, трескучей тишины. Минхо закрыл глаза, позволив себе расслабиться в объятиях воды, когда почувствовал, как Чан осторожно подбирается ближе. Его рука скользнула по талии Минхо, а затем осторожно обвила его, подтягивая ближе к себе. Минхо издал тихий, недовольный вздох, но не вырвался. Их кожа соприкасалась, горячая, скользкая от воды, и в этом было больше близости, чем в любых словах. Чан уткнулся носом в его шею, выдохнул тепло на влажную кожу, и Минхо вздрогнул от этого прикосновения, как от лёгкого тока. — Ты был хорош, — пробормотал Чан, лениво целуя его в шею, туда, где бьётся пульс. — Как всегда. Горд за тебя. Минхо фыркнул, повернув голову так, чтобы их лбы почти соприкоснулись. Его губы скользнули по губам Чана, чуть-чуть, едва касаясь, словно проверяя, не сон ли это всё. — Ты как моя мать, только голый и с членом, — бросил он, и Чан расхохотался, так что вода закачалась вокруг них, а Минхо не удержался и тоже тихо усмехнулся. Их губы снова встретились, на этот раз по-настоящему — медленно, лениво, будто у них было всё время мира. Минхо чувствовал, как Чан улыбается в поцелуе, и сам невольно тянулся к этой улыбке, как к теплу в промозглый день. Они не спешили, целовались долго, лениво, не жадно — так целуются те, кто знает, что никуда не торопится, кто уверен, что завтра будет таким же, кто не боится потерять друг-друга за поворотом. Когда они наконец оторвались друг от друга, Минхо, всё ещё лёжа на груди Чана, провёл кончиками пальцев по его ключице, будто рисуя невидимые узоры. — Ты всё ещё выглядишь как дебил, — заметил он лениво. Чан усмехнулся, перехватил его руку и поднёс к своим губам. — Зато ты — как реклама самогона и преступности, — парировал он, снова заставляя Минхо рассмеяться. Вода начинала остывать, но ни один из них не шевелился, словно боялись, что если сейчас вылезут из этой импровизированной крепости, мир снова ударит по ним всей своей жестокостью. Здесь, в тесной ванне, среди запаха мыла и горячего пара, они могли быть просто Минхо и Чан — не мафиози, не телохранитель, не оружие и не щит. Просто двое людей, нашедших друг-друга в месте, где чаще находят смерть. — Знаешь,— сказал Чан после долгого молчания, водя пальцем по мокрой щеке Минхо, — иногда мне кажется, что ты создан не для крови. Минхо открыл глаза, в которых не отражалось ничего, кроме отражения Чана, и ухмыльнулся. — Ага. Я ещё тот ангелочек. Только крылья в крови. Чан притянул его ближе и, ткнувшись лбом в его висок, тихо ответил: — Для меня ты чистый. И Минхо впервые за долгое время не стал спорить. Он облокотился затылком о прохладную керамику, прикрыв глаза, позволив себе роскошь на мгновение отключиться от реальности, от вечно гудящего в голове роя мыслей. Его кожа слегка розовела от тепла, а влажные чёрные волосы, прилипшие к скулам и лбу, делали его похожим на измученного путника, который наконец добрался до долгожданного оазиса. На его губах даже появилась бледная улыбка — редкое явление, как появление радуги ночью. Чан же не выглядел склонным к созерцанию. Его глаза, тёмные, нетерпеливые, бегали по обнажённому телу Минхо так, будто он был не человеком, а бесстыдным произведением искусства, к которому нельзя прикасаться без разрешения... но кто вообще спрашивал разрешения, если ты — Бан Чан? Минхо медленно открыл глаза, чувствуя, как пальцы Чана, ленивые, но настойчивые, скользят по его бедру, оставляя на коже дорожки тепла, словно невидимые языки пламени. Минхо хотел было сделать вид, что не замечает, но, увы, Чан никогда не был тем, кого можно проигнорировать. — Чан, — хрипло выдохнул Минхо, не открывая глаз, — серьёзно? Хотя бы в ванной дай мне полежать спокойно. Чан, склонив голову набок, как кот, изучающий новую игрушку, хмыкнул и, продолжая своё медленное вторжение, ответил: — Мин, не будь таким скучным. Ты же знаешь, в какой ты компании. — Его голос был густым, тягучим, с той самой ноткой наглой нежности, от которой Минхо хотелось то ли заорать, то ли утопить его в ванной. Минхо распахнул глаза, сверкая ими, как два клинка на рассвете. Его губы исказила ухмылка, в которой сарказм боролся с усталостью: — Компания мечты. Сдохнуть бы прямо сейчас. Чан, абсолютно не тронутый уколом, приблизился, подминая под собой воду, и, облокотившись локтем о край ванны, склонился к лицу Минхо так близко, что тот почувствовал его дыхание, горячее, словно обжигающий ветер перед грозой. — Ну, если помирать, то хотя бы в хорошей компании, да? — прошептал Чан, его губы почти касались уха Минхо. Минхо скрипнул зубами. Всё его существо требовало спокойствия, он мечтал просто раствориться в этой воде, забыть, кто он, где он, и с кем, но нет, Чан будто специально высматривал моменты, когда он был наиболее уязвим, чтобы ткнуть в это место пальцем. С любовью, конечно. Так ведь лучше пробивается. — Чан, — начал он терпеливо, как взрослый с нетерпеливым ребёнком, — я тебе сейчас так врежу, что потом у тебя не только секса не будет, ты ещё и писать нормально не сможешь неделю. Вместо страха в глазах Чана вспыхнул знакомый огонёк — тот самый, который предвещал либо катастрофу, либо секс, либо оба варианта сразу. — Какой ты грубый, — театрально всхлипнул он, хлопнув ресницами. — Я просто хотел обнять тебя... и, может быть, немножечко... совсем капельку... — его рука скользнула выше, и Минхо вскинул голову, с шлепком ударяя Чана мокрой ладонью по плечу. — Чан, сука! Я тебе сейчас кран на голову вылью! — зашипел он, но сам же, предатель, ухватился за руку Чана, не отпуская. Вода плескалась вокруг них, вздымаясь волнами, как будто ванна вдруг ожила, разделяя их беззвучной паникой. Минхо тянулся к своему спасению — холодному воздуху за пределами ванны, — но Чан, как настоящий маньяк, вцепился в него обеими руками, втягивая обратно. Они боролись, как два выдры в слишком маленьком водоёме, брызгая воду в разные стороны и проклиная друг-друга на все известные языки. — Отпусти! — шипел Минхо, вцепившись пальцами в волосы Чана. — Никогда! — парировал Чан, хватая его за талию и пытаясь затащить обратно под воду. — Ты мой! Ты подписал контракт кровью, когда впервые сказал "давай поживём вместе"! — Это было образное выражение, дебил! — Минхо захлебнулся, потому что Чан действительно затащил его в воду с головой. Плеск, хрип, бульканье. Они выглядели как пара идиотов, устраивающих спарринг на глазах у невидимого жюри. Минхо всплыл, тяжело дыша, его волосы липли к щекам, а глаза метали молнии. — Всё, я тебя убью, — пообещал он с таким спокойствием, что Чану даже стало немного не по себе. — Потом сделаешь это, — ухмыльнулся тот, захватывая губы Минхо в поцелуй, такой дерзкий и навязчивый, что сопротивляться было уже бессмысленно. Минхо сдался. Потому что сколько бы он ни плевался и ни отбивался, он всегда сдавался перед Чаном. Как перед штормом, против которого бессмысленно выставлять зонтик. Он вцепился в его волосы, притянул ближе, царапая спину так, что тот тихо застонал. Их тела, скользкие от воды, казались почти одним целым: горячая кожа, напряжённые мышцы, тяжёлое дыхание, смешанное с плеском. — Ты — ужасный человек, — шепнул Минхо, когда их губы разомкнулись на секунду. — Зато твой, — фыркнул Чан, скользя ладонью вниз так медленно, что Минхо застонал, прикусив губу. Ванна стала для них ареной странной, дикой войны: между желанием убить и желанием прижать к себе, между яростью и тоской, между ненавистью к тому, кто не даёт покоя, и любовью к тому, без кого покой невозможен. Минхо закрыл глаза, давая себе разрешение забыть, что хотел "просто полежать", и утонуть — в Чане, в этой воде, в этих руках, в этом смехе, который звучал где-то совсем рядом. «Вот же придурок»— подумал он про Чана. И про себя тоже. Потому что невозможно было быть в здравом уме и всё ещё любить этого идиота. Но он любил. Даже когда хотелось задушить. Даже когда хотелось ударить. Даже когда Чан победил. Опять. Чан с понимающей улыбкой потянулся к Минхо, чьи глаза искали в воздухе что-то невысказанное. Его рука, твёрдая, но в то же время нежная, схватила объект его желания. Минхо, закаленный мафиози, почувствовал, как дрожь пробежала по его телу, когда тепло прикосновения Чана послало дрожь по его позвоночнику. Медленным, осознанным движением Чан оживил мужское достоинство Минхо. Вода хлынула по их коже, а дыхание Минхо стало поверхностным. Он пытался сопротивляться, его разум был вихрем долга и желания, но ощущения были слишком сильными, чтобы вынести. Наклонившись ближе, Чан не отрывал взгляда от Минхо, пока он начал целовать его мускулистую грудь. Каждое прикосновение было заявлением о силе, молчаливым признанием изменения в их динамике. Руки Минхо, когда-то сжатые в кулаки, теперь расслабились, его тело поддавалось сладким мучениям. По мере того, как поцелуи становились всё более настойчивыми, зубы скользили по соскам Минхо, вызывая вздохи и тихие стоны, которые отражались от кафельных стен. Вода кружилась вокруг них, сама по себе ласка, когда тело Минхо отвечало на непреклонное давление. Следы на его груди становились всё темнее, карта страсти, выгравированная настойчивостью рта Чана. Глаза мафиози закатились, когда его тело охватило ощущение. Граница между болью и удовольствием размылась, дыхание сбилось, когда он попытался сохранить хоть какое-то подобие контроля. Но руки Чана, эти умелые и знающие руки, продолжали манипулировать им, приближая его всё ближе и ближе к краю. Ноги Минхо дрожали, его стоны становились громче, когда он чувствовал приближение неизбежной кульминации. С последним, кусающим поцелуем в грудь, Чан отстранился, оставив Минхо задыхаться. Внезапно глаза Минхо распахнулись, когда наслаждение достигло пика, его тело дёрнулось в воде. Его освобождение было свидетельством мастерства Чана, молчаливым признанием его покорности. Когда волны экстаза стихли, он почувствовал, как его сила покидает его, его тело становится бескостным и гибким. Нежно, но крепко сжав, Чан поднял Минхо за бёдра, подведя его к краю ванны. Холодный фарфор вызвал дрожь в позвоночнике Минхо, возвращая его в реальность. Его глаза искали понимания в глазах Чана, находя тлеющее удовлетворение, которое вызвало в нём новый трепет. Наклонившись, Чан взял гель для душа, импровизированную смазку в пылу момента. Бутылка слегка скрипнула, когда гель брызнул ему в руку. Его прохлада контрастировала с теплой водой, заставив Минхо похолодеть, когда он понял, что сейчас произойдет. С озорной улыбкой Чан занял позицию, гель был единственным барьером между ними. Дыхание Минхо перехватило, глаза широко распахнулись, когда он уставился в бездну желания и потребности. Всё, что существовало, было здесь и сейчас, связь между ними, такая же интимная, как снег снаружи. Медленно, намеренно Чан вошёл в него, наполняя Минхо чувством полноты, которое заставило его задохнуться. Вода вокруг них стала более возбуждённой, отражая бурные эмоции, бушевавшие внутри. Гель был холодным, но тепло их тел создавало трение, которое было чем угодно, но только не трением. Тело Минхо было холстом, расписанным смесью удовольствия и дискомфорта, что только усиливало его возбуждение. Сейчас, в этом жарком убежище, Минхо был по-настоящему и полностью «парнем Чана», и босс мафии обрёл свободу в этом подчинении, о существовании которого он никогда не подозревал. Чан ждал, давая Минхо время привыкнуть к вторжению, его тело напрягалось и расслаблялось вокруг него в безмолвном танце принятия. Когда мышцы Минхо расслабились, а дыхание выровнялось, что было сигналом того, что он готов, Чан начал двигаться. Сначала его движения были медленными, преднамеренными, лёгкими покачиваниями, от которых вода хлестала по их коже. Минхо сильно укусил его за плечо, боль смешалась с удовольствием, когда член Чана скользил в него и выходил из него, каждый удар по его простате с точностью, которая казалась почти жестокой. Как будто у Чана была карта его самых тайных мест, ключ, чтобы открыть туго закрученный водоворот его души. Удовольствие было интенсивным, почти подавляющим, и оно вызвало сырой, первобытный звук, который Минхо никогда раньше не слышал из своего горла. По мере того, как темп становился быстрее, стоны Минхо становились громче, его тело извивалось под натиском ощущений. Боль в плече была суровым напоминанием о реальности за пределами пузыря их общей страсти, реальности, где он правил железным кулаком и холодным сердцем. Но здесь, под чарами прикосновения Чана, он чувствовал нечто совершенно иное: уязвимое, открытое и совершенно незащищённое. — Тебе это нравится, не так ли? — прошептал Чан, его голос был полон веселья и желания. — Мой холодный, бессердечный король мафии, умоляющий о большем. Глаза Минхо резко распахнулись, встретившись с Чаном пламенным взглядом. — Не... не издевайся надо мной, — сумел он вымолвить сквозь стиснутые зубы. — Кто издевается? — Улыбка Чана стала шире, его толчки стали более наказывающими. — Я просто думаю, что это мило — видеть тебя таким, таким... человечным. Слово было ножом, прорезавшим последние остатки сопротивления Минхо. Слеза скатилась по его щеке, прочертив путь капельки воды, и он издал гортанный крик, который был в равной степени удовольствием и страданием. — Бля, да, — проворчал Минхо, его голос охрип от усилий сдержаться. — Сильнее... Глаза Чана сверкнули озорством, его собственное желание вспыхнуло от звука потребности Минхо. Он подчинился, его бёдра врезались в бёдра Минхо с такой яростью, что вода выплеснулась за край ванны. Их тела двигались в бешеном ритме, их дыхания смешивались во влажном воздухе. Каждый толчок приближал их к краю, ногти Минхо впивались в фарфор, пока он боролся с желанием разрушить хрупкую тишину своими криками. — Посмотри на себя, — пробормотал Чан, его рука потянулась, чтобы погладить щеку Минхо, поймав случайную слезу. — Так красиво, когда ты стонешь. Нежность в его голосе была почти невыносимой. Минхо чувствовал, как его решимость рушится, стены, которые он так долго возводил вокруг себя, трескаются под неумолимым давлением желания. Он наклонился к прикосновению, закрыв глаза, поддаваясь буре, бушующей внутри него. Их движения стали хаотичными, движимые первобытной потребностью, которую никто не мог контролировать. — Чан, — выдохнул Минхо, его голос дрогнул. — Я... я... — Я знаю, — пропыхтел Чан, его собственное освобождение нарастало. — Кончи для меня, мой милый мафиози. Отпусти. И с этим Минхо так и сделал. Он откинул голову назад и издал крик, который был смесью удовольствия и облегчения, его тело содрогнулось вокруг Чана, когда он достиг своего пика. Звук заполнил комнату, декларируя его капитуляцию, эхом отражаясь от стен и заглушая шум дождя. На мгновение они оба потерялись в напряжении момента, их сердца забились в унисон. Затем, с последним, дрожащим вздохом, Минхо обмяк, его глаза закрылись, когда волны удовольствия пронзили его. Чан наклонился, прижавшись лбом к лбу Минхо, его собственное дыхание было прерывистым. — Ты мой, — пробормотал он, его голос был полон собственнической гордости. — Ага... — прошептал Минхо, его голос был едва слышен. И в этот момент расстановка сил изменилась. Босс мафии, которого так боялись и которого не касались, был объявлен тем, кто видел сквозь его броню человека, скрывающегося под ней. Тёплый пар окутывал ванную, превращая её в маленький туманистый мир, где звуки были приглушёнными, движения — ленивыми, а дыхание, тяжёлое и прерывистое, будто само стало частью атмосферы. Минхо лежал в воде, словно выброшенный на берег кораблекрушенец, которому не хватило сил даже пошевелиться. Его кожа была красноватой, покрытой мелкими каплями воды и слабым румянцем там, где пальцы и рот Чана оставили особенно страстные следы. Всё тело ныло, словно каждую мышцу кто-то выжимал, как мокрую тряпку, а разум медленно уплывал куда-то далеко, туда, где не было ни забот, ни звонков, ни, чёрт возьми, слишком инициативных парней. Минхо едва заметил, как Чан, всё ещё с довольной ухмылкой на лице, поднялся, сбросив с себя остатки лености. Его мокрые волосы прилипли к шее, по телу стекали тонкие ручейки воды, блестя в тусклом свете, словно живые нити. Он выглядел беззастенчиво красиво, с той самой наглой естественностью, которую невозможно было подделать или сыграть — как будто он родился таким, вызывающим раздражение и желание одновременно. Чан взял мочалку, выжал из неё остатки воды и, наклонившись, начал тщательно, с той странной смесью нежности и хозяйственности, мыть тело Минхо, будто тот был каким-то ценным антиквариатом, требующим бережного ухода. — Даже сейчас не можешь от меня отделаться, а? — хрипло пробормотал Минхо, едва шевеля губами, потому что говорить казалось таким же подвигом, как взобраться на Эверест босиком. Чан ухмыльнулся, не прекращая своих заботливых действий. Его рука методично скользила по груди Минхо, по рёбрам, по животу, по бёдрам, оставляя за собой странное ощущение — смесь щекотки, умиротворения и легкого раздражения. — Я просто заботливый парень, — отозвался он таким голосом, будто говорил "я просто святой". — Мог бы сам себя отмывать, но кому ты там нужен с такими-то лапами? Размажешь всю грязь только сильнее. Минхо застонал. Нет, не от удовольствия, а от чудовищного, вселенского, сковывающего всё тело стыда за того, с кем он связался. — Боже, почему именно ты... — прошипел он сквозь зубы и закрыл глаза, надеясь, что если притвориться мёртвым, Чан перестанет его трогать. — Потому что я лучший вариант среди всех твоих худших решений, Мин, — с самодовольной уверенностью произнёс Чан, зажав мочалку между зубами, чтобы освободить руки и перевернуть Минхо на бок. Тот застонал снова, но позволил — у него просто не осталось ни сил, ни желания сопротивляться. Мыльная пена стекала по телу Минхо, собираясь в мелкие пузырьки на изгибах спины, а Чан, будто не замечая жалких попыток сохранить остатки достоинства, продолжал свою работу, насвистывая какую-то жизнерадостную мелодию. Ванна теперь напоминала сцену из дурного ситкома, если бы в этом ситкоме разрешили показывать обнажёнку и материться без запикивания. И тут — как гром среди ясного неба — в тишине прозвучал электронный трезвон телефона. Минхо вздрогнул всем телом так, что чуть не соскользнул в воду с головой. Сердце в груди подпрыгнуло, как мячик, ударившись о рёбра, а мышцы, ещё минуту назад лениво расслабленные, напряглись в один сплошной комок. Он медленно, с ужасом в глазах, повернул голову туда, где, на полке среди разбросанной одежды, сиротливо мигал экран телефона. Его имя отражалось на стене светящимся пятном. Минхо тихо выругался. Глубоко, с душой. — Блять. Кто там ещё? — прохрипел он, чувствуя, как лень, усталость и чистая физическая невозможность двигаться борются внутри него с чувством долга и страха. Чан фыркнул и, небрежно отжав мочалку в воду, вылез из ванны, оставляя за собой мокрые следы на полу, как большая, очень наглая собака. Он нагнулся за телефоном — при этом его задница так нагло сверкнула в освещённой ванной, что Минхо прикрыл глаза рукой, потому что на это уже просто не было моральных сил. — На, твой спасательный круг, — с ленивой ухмылкой сказал Чан, протягивая телефон. Минхо взял его обеими руками, словно это был не телефон, а граната без чеки. Он посмотрел на экран. На несколько секунд мир замер. Время перестало существовать. Пространство схлопнулось до двух слов, пульсирующих на экране: "Отец". Минхо едва не выронил телефон обратно в воду. Сердце забилось так быстро, что ему показалось — если приложить руку к груди, то пальцы сгорят. — Блять-блять-блять, — шептал он, пытаясь найти в себе остатки здравого смысла. — Что делать, что делать... Чан, стоящий рядом, склонил голову, с любопытством наблюдая за паникой Минхо, словно энтомолог за насекомым в банке. — Ответь. Или сбрось. Или скажи, что ты умер, — философски предложил он. — Умереть — это хороший вариант... — прошептал Минхо, уже чувствуя, как его голос дрожит от усталости, возбуждения и адского стресса. — Я не могу ему ответить таким голосом. Он сразу поймёт. Он меня убьёт. Потом воскресит. Потом убьёт ещё раз. Чан, едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться, развёл руками: — Ну, выбирай: убьют тебя сейчас за игнор, или через пять минут за то, что звучишь, как шлюха после особо удачного вечера. Минхо посмотрел на телефон, как на смертный приговор. Звонок всё ещё шёл. Вибрация пробиралась сквозь мокрые пальцы. — Чёрт тебя подери, Бан Чан, — прошипел он и, сделав последний, отчаянный вдох, ответил на звонок. — Алло?.. — голос сорвался где-то на грани хрипа и стона. На другом конце провода повисла пауза. Минхо почувствовал, как внутри него что-то обрывается, как натянутый трос. — Ли Минхо? — голос отца был настороженным, тяжёлым, как грузовик, полный подозрений. — Ты в порядке? Минхо сглотнул, проклиная всё на свете, включая собственную слабость перед этим идиотом Чаном. — Да... Просто... — он судорожно искал отмазку. — Просто устал. Тренировки. Много бегал. Очень много бегал. Чан, стоящий рядом, голый, с лицом святого и в руках всё той же злосчастной мочалки, изобразил пантомиму бешеного марафонца, за что получил убийственный взгляд. — Много бегал, — медленно повторил отец, будто пробуя эти слова на вкус. — Минхо, ты точно в порядке? Почему ты дышишь, как будто только что... — он замолчал, а Минхо в панике ударил себя по лбу. — Как будто только что подрался? — Я... я... Да! Дрался! Спарринг! В зале! Тренировочный! — выпалил Минхо так быстро, что сам еле понял, что сказал. Чан не выдержал и захрюкал от смеха, спрятав лицо в полотенце. Минхо сделал вид, что его не существует. Что ванна пуста. Что он один на белом свете. — Ладно, — не слишком уверенно сказал отец. — Ты хорошо справляешься. Не забывай про семейный ужин завтра. Я рассчитываю на тебя. И веди себя прилично. Минхо зажмурился. Ах ты, ироничная, мстительная вселенная. — Конечно, отец. Веду себя, как пай-мальчик, — прохрипел он, звуча при этом так, будто только что "пай-мальчика" использовали очень не по назначению. Пару секунд спустя звонок завершился. Минхо выронил телефон на пол, закрыл лицо руками и застонал в воду так, что поднялась небольшая волна. Чан сел рядом, аккуратно забрав телефон, чтобы он не утонул, и с сочувственным выражением, которое ни капли не было настоящим, похлопал Минхо по плечу. — Молодец, боец. Выкрутился. Я бы на твоём месте сразу сказал: "Пап, я просто трахался в ванне, всё норм". — Он расплылся в широкой улыбке. Минхо поднял голову, тяжело дыша. Его волосы слиплись в тёмные пряди, глаза горели безумием. — Ты. Ублюдок. — каждое слово было пропитано смертельной усталостью и обидой. — Я тебя тоже люблю, — сияя, ответил Чан и чмокнул его в макушку, прежде чем Минхо успел его ударить. Вода вокруг них снова замерла. Воздух, ещё недавно горячий и тяжёлый, медленно остывал. Минхо позволил себе откинуться назад, тяжело выдыхая сквозь стиснутые зубы. Всё тело болело, но, чёрт побери, вместе с болью была и странная, почти сладкая усталость. Как после долгой, трудной битвы, в которой ты проиграл — но проиграл тому, кого всё равно не смог бы ненавидеть. Минхо прикрыл глаза. — Иди в жопу, Чан, — пробормотал он. — Уже был, — весело отозвался тот. — Но могу ещё раз. Минхо ударил его мокрой мочалкой в грудь, и Чан, фальшиво вскрикнув, рухнул рядом в воду, подняв очередную волну, которая с головой накрыла их обоих. Так и закончился их день: с побитой гордостью, мокрыми телами и кривыми ухмылками, которые, несмотря ни на что, значили больше, чем любые слова.

***

В доме стояла тишина, которую нарушал только редкий скрип старого деревянного стола под небрежными движениями Сынмина. Он сидел на кухне, подперев подбородок ладонью, глядя в запотевшее окно, за которым валил густой снег. Лампа под потолком тихо потрескивала, отбрасывая тёплый оранжевый свет на белёсые стены. Ночь стлалась за окном, стучалась в стекло ветром, словно напоминая, что никакой защиты нет, стоит лишь выйти за порог. На его лице уже начали заживать свежие раны — ссадины на скуле, тонкая кровавая полоса вдоль подбородка, разбитая губа, над которой остался легкий отек. Он промыл раны, приложил лед, натёр кожу мазью, но ни одна из этих попыток стереть случившееся не смогла скрыть правду от острого взгляда отца. Отец сидел напротив, спина прямая, пальцы сплетены в замок на столе. Его тяжелый, прожжённый жизнью взгляд впивался в сына, оценивая каждую царапину, каждую трещину на молодом лице. Мужчина был одет просто — тёмная рубашка с закатанными рукавами, чёрные брюки, дорогие, но давно ставшие частью привычной формы. В его облике была суровая простота, уверенность человека, который слишком часто видел смерть, чтобы бояться её. И всё же, за этой каменной маской, Сынмин чувствовал — отец беспокоится. — Что с лицом? — голос его прозвучал глухо, но в этой скупой фразе сквозило куда больше тревоги, чем если бы он закричал. Сынмин усмехнулся уголком разбитых губ, но тут же скривился от боли. — Ничего, — коротко ответил он, опустив взгляд на свои стиснутые в кулаки пальцы. Отец не поверил. Никогда не верил на слово, слишком хорошо знал человеческую природу. Он смотрел на сына, молча, упрямо, как привык смотреть на предателя на допросе. И Сынмин знал — если захочет, отец всё вытрясет из него за пять минут. Но не хотел. Он не хотел ломать младшего сына, так же, как когда-то не смог уберечь жену. Тишина между ними была натянутой, как леска на удочке — одно неверное движение, и она оборвётся. Минхо опаздывал. Часы на стене тикали громко и насмешливо, каждый удар отдавался в висках Сынмина тупой пульсацией. Он понимал, что старший брат должен был быть здесь уже полчаса назад. Но Минхо где-то задержался. «Где он? Он же не опаздывает так» — подумал Сынмин с оттенком усталого раздражения. Но какая-то другая, неприятная часть его души шептала: «А вдруг что-то случилось?» Наконец в прихожей послышались шаги. Быстрые, уверенные, с характерной тяжестью ботинок Минхо. Дверь хлопнула, по дому прошёл сквозняк, пахнущий кожей, снегом и табаком. Минхо вошёл на кухню, небрежно стягивая перчатки и встряхивая снежные хлопья с волос. Его щеки горели румянцем от мороза, губы были чуть припухшими и влажными, глаза блестели каким-то странным, слишком счастливым светом. Он был слишком оживлён для человека, опоздавшего на семейный ужин и для человека, который убивал. Сынмин поднял на него глаза и сразу понял: с ним что-то не так. Слишком расслабленная походка, улыбка, даже галстук болтался на шее, ослабленный, как после долгой ночи в чужой постели. Отец тоже заметил. Его взгляд стал ледяным. — Ты опоздал, — голос был низким, глухим, с той особой тяжестью, от которой чужие люди начинали задыхаться. Минхо усмехнулся, но быстро взял себя в руки. Сыновняя дерзость улеглась за выученной вежливостью. — Извините, отец. — Голос его был ровным, без тени раскаяния. — Дела задержали. Ничего серьёзного. Отец откинулся на спинку стула, медленно перекатывая в пальцах зажигалку. — Дела, значит? — в его голосе слышалась едкая насмешка. — Ты выглядишь так, будто тебе было чертовски весело заниматься этими "делами". Минхо ухмыльнулся уголком рта, бросил перчатки на край стола и уселся рядом с Сынмином, бросив на брата короткий взгляд. В этом взгляде скользнула тень беспокойства, но он быстро спрятал её за привычной бравадой. — Иногда нужно позволять себе немного удовольствия, — ответил Минхо, поднимая к губам стакан с водой. Сынмин хмыкнул, опуская взгляд в столешницу. Он знал Минхо лучше, чем кто бы то ни было. Но спрашивать не стал. Ни сейчас, ни при отце. Отец какое-то время молчал, крутя зажигалку в пальцах. Пламя вспыхивало и гасло, снова и снова. Этот жест раздражал, бил по нервам, но Сынмин терпел. — Минхо, — наконец сказал он, — я могу понять многое. Ты взрослый мужчина, ты волен тратить своё время, как тебе угодно. Но если ты начнёшь приносить проблемы в дом... — Его голос стал ещё ниже. — Тебе не понравится, как я их решу. Минхо не испугался. Он встретил отцовский взгляд прямо, с тем ледяным спокойствием, что передавалось по крови из поколения в поколение. — Я умею отделять личное от работы, — коротко бросил он. — Не переживайте. В комнате повисло тяжёлое, вязкое молчание. За окном метель усилилась, ветер завывал, словно стая волков, затерявшихся в ледяной пустыне. Сынмин незаметно поёжился. Его тело ныло после вчерашней драки, каждая царапина отзывалась тупой болью, но внутри было куда хуже — тяжесть на сердце, вязкая тревога. Он знал, что отец не отпустил тему. Знал, что разговор ещё не окончен. Просто сейчас они замерли в странной передышке, каждый занятый своими мыслями. — Твоё лицо, — вдруг произнёс Минхо, скользнув взглядом по брату. — Кто это сделал? Сынмин резко поднял глаза. В голосе Минхо была не игра — ледяная угроза, завуалированная за вежливой формой. Он сидел расслабленно, но пальцы его чуть дрожали — не от страха, от ярости. — Никто, — буркнул Сынмин, отворачиваясь. — Пара идиотов. Уже не важно. Минхо прищурился, но спорить не стал. Лишь коротко кивнул, как будто запомнил что-то важное. Массивная фигура отца отбрасывала на стену тяжёлую тень. — Запомните оба, — произнёс он, — в этой семье мы не позволяем себя унижать. Ни на улице, ни за столом переговоров. Если вас ударили — ударьте так, чтобы они потом молились увидеть вас во сне. Минхо улыбнулся своей фирменной улыбкой — хищной, ленивой, как у кошки, что только что съела канарейку. — Разумеется, отец, — произнёс он. Сынмин молчал. Его пальцы сжались на коленях до белизны. В его голове путались мысли: об отце, о брате, о ночной драке, о любви, которую он прячет в самом дальнем, самом больном уголке сердца. Минхо повернулся к брату. Его взгляд был мягче. — Если эти ублюдки ещё раз появятся... — начал он. — Не надо, — оборвал его Сынмин. — Я сам справлюсь. Минхо кивнул, но по его глазам было видно: он всё равно выяснит, кто это был. И сделает так, как считает нужным. Без лишних слов, без лишних вопросов. Сынмин снова уставился в окно. За стеклом кружились снежинки, похожие на обрывки чьих-то несбывшихся надежд. Он сидел в тепле, среди родных стен, но внутри его разъедала холодная, медленная тоска. Они сидели так долго, молча, вместе, как двое потерянных мальчишек, которым мир когда-то пообещал слишком много и не дал почти ничего. Отец молчал, глядя на него из-под тяжёлых бровей, вечно нахмуренных, как небо перед бурей. Он не любил слов. Сынмин это знал. Но сейчас молчание было хуже любого крика — оно прижимало его к спинке стула, обматывало по рукам и ногам ледяными цепями вины и страха. Наконец, голос отца, низкий, сиплый, чуть охрипший от сигарет, прорезал воздух. — Я всё равно узнаю, где ты был и кто это сделал, — сказал он спокойно, но в этой спокойности пряталась угроза, тяжёлая и неотвратимая, как нож на горле. — Так что лучше скажи сразу, Сынмин. Он вздрогнул, подняв глаза, но тут же отвёл взгляд, ощущая, как сердце колотится о рёбра, как птица в клетке. Ответ застрял в горле, обжигая его несказанными словами. Он хотел встать, уйти, спрятаться в своей комнате, завалиться под одеяло с головой, как в детстве, когда страшные сказки, рассказанные Минхо перед сном, не давали уснуть. Но воспитание, вбитое в кости, не позволило. В этом доме нельзя было вставать из-за стола, пока отец не отпустит. Нельзя было перечить. Нельзя было убегать. Отец, сидевший напротив, подался вперёд, его лицо, суровое и исписанное временем, оказалось ближе. В серых глазах плясал едва уловимый огонёк ярости, завуалированной заботой. Он медленно сжал кулак на столе, словно сдерживая желание ударить первым встречным. — Я не позволю, чтобы моих сыновей трогали. Особенно тебя, — произнёс он, и в его голосе прозвучала такая яркая, рваная боль, что Сынмин едва не сжался в ком. — Ты не должен страдать, Сынмин. Я отправил тебя к Бан Чану, чтобы ты научился стоять на своих двух, чтобы никогда в жизни не смотрел ни на кого снизу вверх. Чтобы даже падаль боялась поднять на тебя руку. Сынмин сжал ладони в кулаки на коленях, так сильно, что ногти врезались в кожу. Он не мог сказать правду. Как он мог признаться отцу, человеку, для которого честь и гордость были священными, что всё случилось, потому что он, как последний идиот, ночью побрёл через полгорода, чтобы увидеть того, кто даже не понимал о его чувствах? Что вместо признания или хотя бы одной украдкой брошенной улыбки он получил кулаком в лицо от каких-то недоумков, которым было скучно и холодно. Унижение горело в его груди, обжигая сильнее, чем свежие ссадины. — Он не хочет говорить, — сообщил он Минхо, словно передавая невидимую эстафету. — Но мы всё равно узнаем. Минхо кивнул, коротко, будто бы давая себе слово. Потом, не спрашивая разрешения, налил себе кофе, вздохнул, откинулся на спинку стула и полюбовался потолком, как будто искал на нём ответы на вопросы жизни. В этой семье так и было принято — молчание значило больше тысячи слов. Но Минхо был не тем, кто отпустит. — Ли Сынмин, — снова тихо, но уже твёрже, — если скажешь сейчас, я пойду и разберусь. Если нет — отец разберётся. А ты знаешь, что будет хуже. Сынмин сжал зубы до боли в челюсти. Всё внутри него кричало, умоляло сохранить хоть каплю достоинства. Он не хотел, чтобы они вмешивались. Он хотел забыть, стереть эту ночь, как плохой сон. Но рядом с ним сидели два человека, для которых семья была единственным смыслом в этом дерьмовом мире. Отец, который потерял всё ради них. Минхо, который таскал его на спине в детстве через весь город, когда Сынмин разбивал коленку. — Я просто гулял и...Это... ничего, — прохрипел он наконец. — Просто хулиганы напали, забрали деньги. Я их не знаю. Минхо медленно повернул к нему голову, его глаза, тёмные и опасные, сузились. — Просто? — переспросил он, в его голосе слышалась усмешка, похожая на скрежет ножа по стеклу. — Тебя кто-то избил, а ты говоришь "просто"? Сынмин опустил глаза. Хотелось исчезнуть. Провалиться сквозь пол. Становилось трудно дышать. Отец ударил кулаком по столу — не сильно, но достаточно, чтобы посуда задребезжала. — Завтра я хочу знать, кто это был, — сказал он ледяным тоном. — Минхо, займись этим. Минхо кивнул, вставая. — Конечно. И всё. Больше никаких слов. Больше никаких уговоров. Решение было принято. Как суд, как приговор. Сынмин понял, что завтра на улицах будет пахнуть не только снегом, но и кровью.